Зов сквозь время, или Путешествие между сном и явью. Часть вторая: «Дело чести»

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЧК:

Секретарь:».

Паша коряво расписался в Мандате за секретаря, а я, отыскав немного красных чернил размашисто расписался уже за председателя.

Удостоверения и Мандат были готовы, и я аккуратно убрал их на всякий случай к себе за пазуху, чтобы случайно их не потерять и отставил в сторону уже не нужную нам ручную печатную машинку.

– Осталось только поставить на них печать! – обратился я к Паше.

– А где мы ее возьмем то? – удивленно спросил Паша.

– Балда ты! На днях мы уже захватим город, и большевики будут улепетывать отсюда куда глаза глядят! Им в тот момент не до документов и печатей уже будет. Так?

– Так!

– Ну вот мы с тобой под шумок то и поищем какую-нибудь штампульку.

– А где мы ее поищем то хоть?

– В штабе обороны города Красной Армии.

– А откуда ты знаешь, что она там?

– Я точно не знаю, но предполагаю.

– Ну ладно. Как скажешь, – пожал плечами Паша.

Вечером третьего июня никто так и не вернулся, и мы с Пашей стали уже теряться в догадках, надеясь, что их всех не схватили и они просто прячутся на конспиративных квартирах.

Спали беспокойно и прислушивались ко всем шорохам на улице в надежде увидеть возвращение наших подпольщиков или быстро среагировать в случае засады.

Револьвер наготове я держал у себя рядом с головой, а у Паши оружия не было, и он просто вооружился топором, обнимаясь с ним лежа на сене.

Мне удалось немного поспать, но спал я беспокойно и в роли Радостьевский мне почему-то вообще не снилось никаких снов. Одна темнота и пустота. Наверное, на это еще сказывался мой развивающийся временами стресс и волнение от всего происходящего. Ведь даже будучи в теле двадцати пятилетнего мужчины, я все же оставался до сих пор все тем же шестнадцатилетним подростком.

Четвертого июня был самый напряженный для нас с Пашей день и мы, не получая никаких сведений стали уже от безделия ходить кругами по помещению вымеряя шаги.

После обеда прибежал долгожданный посыльный от Николая Александровича и передал мне записку, но в ней было только одно слово: «Ждем!».

Следом за посыльным по очереди явились Федор Сергеевич и Василий, которые сообщили нам последние новости в городе и успокоили меня, уверив что все идет по плану, никого не арестовали и они все пока временами находятся по домам и конспиративным квартирам. На их вопросы о дальнейших действия я же в ответ показывал только последнюю записку от Николая Александровича, и они все поняв, уходили обратно.

А записку, как и предыдущие я на всякий случай сжег в печке-буржуйке, чтобы потом ненароком они не попали кому-то в ненужные руки.

Вечером к нам наконец-то вернулось большинство подпольщиков, и я попросил передать всем остальным, чтобы они на следующий день уже завершали свою деятельности и вернулись все обратно целыми и невредимыми. Также я на всякий случай попросил каждого захватить с собой любое имеющееся у него оружие, понимая, что скоро ситуация может уже измениться в нашу сторону.

Утром пятого июля почти весь мой подпольный отряд был на месте и господа с увлечением уже рассказывали о их деятельности за последние дни. Федор Сергеевич доложил мне, что несколько партий листовок с воззваниями к гражданам уже готовы и ждут своего часа в тайниках, раскиданных по всему городу. Николаю Александровичу об этом они уже сообщили.

А самым желанным и последним вернулся Степа с запасом провианта, который сразу же пошел в ход, после нескольких дней скудного довольствия всех подпольщиков.

4.ПЕРЕХОД К АКТИВНЫМ ДЕЙСТВИЯМ

Ближе к обеду пятого июля я получил новое известие от Николая Александровича, в котором было следующее:

«Большинство партийных работников на пароходе сбежали в Симбирск. Против Чехословацкого корпуса ночью отправят из города дополнительный поезд с большевиками. Ночью вместе с другими группами по десять человек выходите на улицы и действуйте по ситуации. Не выдавайте себя пока в город не зайдут легионеры. Днем в городе не показывайтесь!».

Я объявил о последних новостях и плане действий на эту ночь нашему подпольному отряду и весь день мы провели в нервном ожидании наступления ночи. Кто-то на удивление даже умудрился поспать.

Поздно вечером снова явился посыльный и передал очередную записку от Николая Александровича:

«Некоторые партийные работники вернулся в Самару. План действий остается прежним.».

«Господи помоги и защити рабов твоих!» – обратился я к Богу и осенил себя крестным знамением, понимая, что вскоре нам пора будет уже выходить.

Я снова довел полученные сведения до нашего отряда и как только стемнело мы смело двинулись на улицы города шарахаясь собственной тени.

В городе было пусто, все жители спрятались по домам и только кое-где во дворах лаяли псы. А в семнадцати верстах западнее Самары у станции Липяги уже слышались отдаленные орудийные выстрелы, говоря нам о развязавшейся там артиллерийской дуэли.

На своем пути мы особо никого не встретили и лишь изредка из окон городских домом люди со страхом поглядывали на наш отряд.

Позже ночью до нас донесся еще взрыв со стороны моста и потом мы узнали, что это один из членов нашего подполья, только из другого отряда, заложил перед мостом на железнодорожном пути фугас и подорвал его под поездом проезжавших мимо к позициям большевиков.

За эту ночь мы сильно измотались, бродя впустую по улице и только Пашка раздобыл где-то для себя винтовку снаряженную пятью патронами.

Когда начало светать мы уже вернулись на свое конспиративное место сбора и стали отдыхать после нашего неудавшегося похода.

Шестого июня ситуация вокруг города обострилась и орудийные выстрелы были слышны уже отчетливо, но мы продолжали ждать указаний от Николая Александровича, которое получили только ближе к обеду.

В записке говорилось следующее:

«Часть партийных работников снова сбежали на пароходе с прибывшим пополнением большевиков из Москвы. Этой ночью выступаем вновь! Будьте на чеку!».

Немного свыкнувшись со всей происходящей ситуацией, мы оставшийся день решили, дежуря по очереди поспать и набраться сил перед новым ночным выходом.

Ночью с шестого на седьмое июня мы, перекрестившись, снова неуверенно двинулись по улицам города и услышали, как Чехословацкие легионеры уже открыли огонь из своих орудий по Хлебной площади.

Через некоторое время все на какое-то время стихло и нам сообщили, что из Симбирска и Уфы прибыло более тысячи штыков сменив державшихся в окопах уже четверо суток большевиков.

А выйдя на следующую улицу, мы уже столкнулись с малочисленным отрядом большевиков и невольно ввязались с ними в безнадежную перестрелку.

Понимая, что нам не выстоять и потратив уже три драгоценных патрона в своем револьвере, я дал команду на отход и мы в рассыпную через дворы и закоулки двинулись назад.

Прячась по темным углам и кустам, мы заметили по горящим фарам, как по городу вдруг стали проезжать грузовики в направлении Севера.

Следом до нас донеслась оглушительная канонада и бесчисленное количество снарядов рвалось уже на позициях большевиков близ города.

Между пятью и шестью утра, когда мы уже стали возвращаться на конспиративное место, на железнодорожном мосту уже во всю шел ожесточенный бой и были слышны пулеметные и ружейные выстрелы.

Господа подпольщики, воодушевившись стали упрашивать меня двинуться дальше, а не прятаться по норам, но я дал четкую команду идти на отдых и ждать указаний от Николая Александровича.

Посыльный от Николая Александровича не стал себя долго ждать и прибыл с новой запиской уже в одиннадцать часов утра.

В сообщение было следующее:

«Город почти взят! Легионеры прорвали оборону на мосту. Пароходы с большевиками уходят вверх по Волге. Днем не показывайтесь. Ночью выходите вновь. Можете надеть форменную одежду без погон. На левую руку вяжите белую повязку. А когда город будет взят, поручаю вам направить часть людей для расклеивания листовок с воззваниями к гражданам на улицах города.».

Это послание все господа восприняли с ликованием и те, кто хоть какое-то отношение имел ранее к военной службе сразу принялись доставать из своего скудного багажа, припрятанного в этом помещении под снопом сена, форменную одежду, готовясь к очередной ночной вылазке.

Было даже такое ощущение, как будто мы сегодня при параде должны пойти уже маршем по улицам освобожденного города.

Господа эсеры, конечно, переоделись в свои деловые костюмы, сменив грязную и поношенную рабочую одежду, а я уже с некоторым ликованием умывшись надел на себя давно ждущую своего часа зеленую униформу.

Да и вообще все переодевались во все лучшее и чистое что только у нас было. Мы как будто понимали, что эта ночь может оказаться для некоторых из нас даже последней в жизни. А если погибать, то уже при полном парад, как подметил между делом Василий, тоже облачившись в форменную одежду.

Паша, естественно, как и мы также достал из своего вещмешка свою зеленую военную униформу, а я, начистив до блеска свои сапоги нацепил от радости на них даже свои кавалерийские шпоры.

Обувшись и приодевшись, я уже накинул на себя кожаный поясной комплект убрав в кобуру Наган и мне только не хватало моей гусарской сабли, с которой мне когда-то пришлось расстаться.

Сабель и шашек, естественно, в нашем отряде ни у кого не было, так как скрытно их в чемодане было проблематично проносить, но подпольщики и так в одночасье преобразились и уже выглядели не как какие-то разбойники с дороги.

Теперь мы были полноценным боевым отрядом только из оружия у нас было всего несколько револьверов, одна винтовка и топоры. Но мы уже успели понюхать немного пороху при первом боестолкновение этой ночью и ребята не дрогнули, поэтому я был в них теперь полностью уверен.

В довершение к своему образу я достал и с достоинством нацепил на грудь свой Георгиевский крест. Но, к моему удивлению, у Василия их было аж два, да еще и Медаль «За храбрость».

– Ну Василий, герой! – пожал я руку отставному фельдфебелю.

– Рад стараться ваше благородие! – скромно пожал он мне руку в ответ.

А белые повязки мы ровными и толстыми лентами нарезали уже из имевшихся у нас белых рубах.

На некоторое время мы так увлеклись, что даже не заметили развивающегося боестолкновения вокруг города и большевиков уже явно теснили. Но внутри города еще ничего почти не происходило. Рядом с нами тоже было тихо и поэтому назначив молодых ребят во главе с Василием, после предстоящих активных действий, на расклейку утром листовок, мы стали с нетерпением ждать решающей ночи.

Когда наступила долгожданная ночь и мы, закинув почти пустые вещмешки на спину высыпались на улицу, то услышали уже ружейные выстрелы со стороны реки Самарка.

Погода была пасмурная.

«Боже дай нам сил! Не оставь нас и защити рабов твоих в трудную минуту!» – взмолился я к Господу Богу и осенил себя крестным знамением.

Большинство из нашего отряда, как и я, были верующими и посмотрев на меня они тоже от одолевавшего их волнения начали про себя молиться и креститься. И Паша в том числе.

Чехословацкий корпус уже определенно был в городе. Кое-где на мостовых лежали брошенные винтовки сбежавших большевиков и не упуская момента мы подбирали их, вдруг став в одночасье более мощной и вооруженной силой. Но, к сожалению, патронов у нас все еще было маловато.

Двигаясь дальше по разным сторонам улиц и держась стен домов, мы продвигались вперед и вдруг неожиданно для себя мы натолкнулись на отступавших в нашу сторону большевиков.

– Открыть огонь! – громко скомандовал я своему отряду.

Не дрогнув, отряд подпольщиков дружно открыл по ним залп из всего что у нас только имелось, но большевики не стали вступать с нами в бой и по проулкам побежали от нас прочь, лишь изредка отстреливаясь одиночными выстрелами в нашу сторону.

Мы не стали их преследовать и постояв с пол часа на месте двинулись дальше под начавшийся неожиданно дождь.

– Сховались бы вы господин офицер, а то там к городу идут броневички большевичков, – вдруг с тревогой в голосе воскликнул дед из оконного проема ближайшего дома, сразу отойдя от окна и занавесив его шторками.

– Во дела! Броневики – это не шутки! Так просто их не возьмешь, – вдруг произнес испугавшись Степа.

– Да не бойся ты! Дед со страху ахинею просто несет! – успокоил я Степана, а все остальные лишь молча переглянулись между собой.

Время шло, а в городе то там то тут слышались выстрелы, пролетавшие шальные орудийные снаряды и всевозможная возня. Вскоре на дороге мы нашли перевернутую телегу с пулеметом и полным боекомплектом, поэтому я, недолго думая принял решение, что нам следует занять позиции именно в этом месте, рассредоточившись уже вдоль улицы некой цепью.

Мы поставили телегу на колеса и разместив ее поперек улицы направили пулемет в направлении возможного появления большевиков, проверив перед этим его исправность и снарядив лентой. За станок, естественно, встал Василий, а Степан, как его второй номер держал ленту.

Усиливающийся проливной дождь явно не был нам на руку ухудшая обзор улицы, а вся одежда на нас уже промокла аж до исподнего. Отставные служаки из моего отряда стояли, не дрогнув на месте, не обращая внимания на дождь, а остальные от одолевавшего их дискомфорта ввиду того, что они уже немного озябли, стали невольно пятиться по сторонам в поисках естественных укрытий от ливня.

– Сейчас бы шинелька ох как была бы кстати, – пробубнил себе под нос Василий.

А со стороны полицейского участка уже послышалось непрекращающееся стрекотание другого пулемета, ружейные выстрелы и крики. Наверное, в его здание сейчас засели обороняющиеся большевики.

Красных мы так и не дождались, хотя пробыли на этом месте достаточно долго, но зато к нам вышел проходящий мимо другой отряд подпольщиков. От них мы узнали, что около конноартиллерийских казарм наши уже захватили пару артиллерийских орудий и выставили их посреди дороги, тоже заняв свои позиции.

Чтобы узнать ситуацию в городе и получить новые указания, я сразу направил пару молодых ребят в нашу штаб-квартиру к Николаю Александровичу, а бой у полицейского участка уже стих.

Господа посыльные вернулись где-то через час уже под утро и сообщили нам, что Чехословацкие войска уже полностью контролируют Самару, все видные большевики были арестованы по пути в комендатуру, в здании женской гимназии уже формируется новое правительство, а нам стоит оставить свою позицию с пулеметом и не вступая в конфронтацию с легионерами направить все свои силы на расклеивание листовок по городу.

– А ведь верно подмечено, что нам уходить отсюда надо, ваше благородие! Не дай Бог чехи подумают, что мы большевики и откроют по нам огонь, – вдруг воскликнул Василий.

– Или мы сами со страху по ним палить начнем, – подтвердил Паша.

– Поди им потом объясни, что мы свои. Шлепнут нас за один раз в общей суматохе и все, – продолжил Василий.

– Дело говорите! Это я не подумал что-то! Так и быть господа! Будем расходиться, – согласился я.

– Куда расходиться? – не понял Степа.

– Как и велено прошу всех направить оставшиеся силы на расклеивание листовок по городу. Федор Сергеевич, вы господам уже растолкуете, где им взять листовки? – обратился я к Федору Сергеевичу.

– Не беспокойтесь об этом Александр Алексеевич. Все сделаем должным образом! – ответил мне Федор Сергеевич.

– Ну тогда господа, я заявляю, что наш боевой отряд с этой минуты прекращает свое существование. Мы теперь официально выходим из подполья и в случае вашего желания продолжения службы в Народной Добровольческой армии прошу уже каждого обращаться напрямую в штаб Николая Александровича, – заявил я торжественным голосом.

– Ура, – в пол голоса вскрикнули некоторые из подпольщиков, а бабушка в соседнем окне смотря на нас аж перекрестилась.

– Благодарю вас за храбрость и прощайте господа! А вас Павел Константинович, я прошу уже сопроводить меня дальше, – попрощался я с распущенным отрядом и мы с Пашей пожав всем на прощание руки направились уже дальше по улице своей дорогой.

– Может сбережем пулеметик то, ваше благородие? – крикнул мне в след Василий.

– Поступайте с ним, как считаете нужным, фельдфебель.

– Понял! Сбережем тогда! Прощайте, ваше благородие!

– Честь имею! – ответил я Василию, и мы отправились дальше по мостовой.

Дождь немного стих, а на окраине Самары вдалеке уже виднелось какое-то зарево от пламени и лишь позже мы узнали, что там горела мельница, которую не могли потушить потом целых два дня.

Мокрая форма создавала ряд ненужных в этот момент неудобств, но мы с Пашей держа осанку и выпятив грудь вперед, гордо шагали дальше твердой поступью своего армейского шага, отчего мои шпоры на сапогах иногда негромко звенели.

Дойдя до здания бывшего штаба обороны города Рабоче-Крестьянской Красной Армии, мы увидели, что в окнах выбиты стекла, везде разбросаны какие-то бумаги, а кое-где на мостовой даже валялись трупы убитых солдат.

– Пошли! Быстрее! – обратился я к Паше и забежал в здание озираясь по сторонам.

– А вдруг нас увидят?

– Скажем, что вели преследование за большевиком. Понял?

– Понял!

Мы стали в спешке бегать глазами по сторонам, среди полного бедлама и раскиданных везде документов, ища в помещениях хоть какой-то намек на штемпели.

Мы долго искали, но лишь оказавшись в каком-то кабинете я заметил, что на полу лежит та самая заветная печать, на которой был следующий оттиск: «САМАРСКИЙ СОВЕТ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯНСКИХ ДЕПУТАТОВ».

– Вот! Нашел!

– Ну что пошли?

– Сейчас! Подожди немного, – ответил я и стал с любопытством смотреть, что находиться в выдвижных полках стола.

– Во смотри, – вдруг я увидел еще одну печать, лежавшую в столе.

На этой печати уже был другой оттиск с двухглавым орлом посередине: «САМАРСКИЙ ГУБЕРНСКИЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ».

– А эта тебе зачем?

– Пригодиться, – ответил я и убрал штемпели со всем необходимым к себе в вещмешок.

– А ничего что на них указан город Самара? – все спрашивал меня Паша.

– Да какая разница? Шлепнем потом на документах так, чтобы все было не разборчиво и сойдет.

– Ясно. Ой Саня смотри, – вдруг нашел Паша на полу какие-то бумаги.

– Что там?

– Для борьбы с контрреволюционными ячейками были направлены тов. Малистерский Павел…, – начал было читать документ Паша.

– А тут вот еще лежит протокол твоего допроса, – заметил я еще одну интересную бумагу, но уже в столе.

– Их надо уничтожить, а то неровен час и пропадем потом из-за этого, – взволнованно предложил мне Паша.

– Ты прав. Ищи еще что-нибудь с именем Малистерского.

– Хорошо.

Мы провели в кабинете где-то минут двадцать найдя при этом еще несколько документов с фамилией Малистерского и недолго думая сожгли их все, чтобы потом эти обличающие моего друга в возможном предательстве бумаги не попали уже в руки жандармов Комуча.

– Фух. Ну теперь, аж полегчало, – выдохнул Паша.

– А ты еще идти не хотел.

– Да будет тебе. Пошли уже.

– Пошли.

– Куда дальше то?

– Просто так уйти из города сейчас мы не сможем и нам нужны кони. А значит нам придется вступать в Народную армию Комуча, получить оружие, пополнить припасы и уже потом можно под шумок улизнуть.

– Да я не глупый и понимаю это. Идти куда сейчас?

– Ааа. Пошли искать штаб Народной армии, а там нам уже все и скажут, что к чему.

Мы вышли из здания и направились дальше по городу, а к девяти часам утра дождь уже полностью прекратился, но на небе все еще было облачно.

На своем пути мы увидели дома с брешами от попадания в них из артиллерийских орудий, а часть телеграфных и трамвайных столбов, чьи провода лежали частично на земле, были разрушены снарядами.

По городу стали слоняться озлобленные толпы горожан выслеживавших большевиков и избивающих их, чуть ли не до полусмерти. Но, кроме этого, мимо нас временами небольшим строем проходили уже Чехословацкие легионеры, косясь в нашу сторону своими уставшими глазами на смуглых и грязных лицах.

Иногда вместе с легионерами шли арестованные ими большевики, которых они потом сажали уже под замок в Самарскую тюрьму. А от большого количества поступивших туда арестованных, тюрьма в этот день уже быстро переполнилась.

Утром того же дня Чехословацкие войска уже победным маршем прошли по главной улице города уверенно шагая при этом плотным строем по брусчатке. А их командир на площади, даже обратился к горожанам сообщив, что легионеры сегодня освободили весь город.

Мы старались не вмешиваться в происходящее идя своей дорогой и вскоре заметили, что, то тут, то там по городу уже висят листовки с воззванием к гражданам.

Господа подпольщики все же выполнили мое крайнее поручение и можно было спокойно сообщить Николаю Александровичу, что все данные им мне ранее вводные уже исполнены.

5.ПОБЕГ

Николай Александрович поблагодарил нас за наши успешные действия, поздравил с освобождением города и попросил явиться при желании вечером к Генеральному штабу Народной армии. Ему было явно не до нас и мы, не желая более отнимать его время откланялись и пошли дальше слоняться по городу.

Своих квартир или домов у нас с Пашей в городе не было, а в животе уже начинало невольно урчать и чувство голода со временем только обострялось.

Поэтому, не найдя иного выхода мы напросились на временный постой к одной одинокой и сочувствующей нам старушке, заплатив ей естественно имевшимися у нас на руках деньгами.

Она нас накормила, и мы наконец-то высушили свою промокшую от ночного ливня форму и привели себя в порядок. А Паша даже зачем-то нацепил на себя аксельбант.

Ближе к вечеру мы, поблагодарив старушку и перекрестившись в дорогу снова двинулись дальше.

Ситуация в городе стала уже спокойнее, но, к нашему удивлению, повсюду на улицах теперь стали попадаться щеголяющие в форменной одежде различные господа и офицеры с белыми повязками на руках. Но как такового однообразия среди них не было. Кто-то был с погонами, кто-то был без погон, на ком-то блистали награды, а на чьих-то фуражках красовались вместо кокарды Георгиевские ленты. Одни были пешими, другие были верхом на лошадях, у кого-то было оружие, а у кого-то его и вовсе не было.

Город стал меняться до неузнаваемости и даже невольно можно было подумать, что все теперь тут уже как раньше, будто и не было череды восстаний и революций, приведших к началу этой Гражданской войны в России.

В Самару официально пришла новая власть Комуча, правительство которого расположиться вскоре в особняке Наумова и станет вновь собирать всех разогнанных ранее членов Всероссийского Учредительного Собрания для решения дальнейшей судьбы России, а этот город уже станет первой временной Столицей Белого движения.

Комуч ставил перед собой главными задачами защиту целостности России и восстановление ее государственности. Обращаясь к гражданам, правительство заявило, что их идея революционная, ввиду того что им необходимо бороться за возвращение свобод народа и поэтому Комуч, что мне показалось тогда странным, поднял красный флаг.

Также у них был следующий лозунг:

«ВЛАСТЬ НАРОДУ – ВЛАСТЬ УЧРЕДИТЕЛЬНОМУ СОБРАНИЮ».

В Народной армии же, сохранялись еще отголоски идей Временного правительства тысяча девятьсот семнадцатого года и офицерские погоны, как пережиток прошлого, были тогда еще нежелательными, чтобы у населения не возникало ассоциаций со старым режимом, и офицеры таким образом были ближе к солдатам.

Мы с Пашей отстояв длинную очередь в призывном пункте записались в ряды Народной армии и нас зачислили в одно из армейских формирований выдав не достающее нам оружие, в том числе и шашки. Оказывается, Чехословацкий корпус захватив склады с боеприпасами и оружием большевиков передал его уже новой власти для вооружения ее армии.

Нам даже посулили ежемесячное жалованье в пятнадцать рублей, а Паша радовался, что в его кобуре наконец-то красуется новенький Наган.

Вечером мы явились на собрание Генерального штаба, где все обсуждали дальнейший план боевых действий. Мы скромно встали с краю от собравшейся тут толпы господ генералов и полковников. Все обсуждали поход на Сызрань.

В общей суматохе в помещение вошли несколько офицеров Чехословацкого корпуса и тут я обомлел, заметив сверлящий меня взглядом взор одного из этих командиров.

На меня смотрел ни кто иной, как один из тех самых бледнолицых вурдалаков из пансионата. Он не был бледным ходячим трупом, как я его помнил и по его жилам однозначно текла кровь.

Наверно, последовав за мной их темные души тоже заняли тела и разум людей этого времени. Причем бледнолицый даже лицом смахивал на своего бледного предшественника из моего времени, что было не менее странно. Ну или мне в тот момент лишь так показалось. Но я смекнул тот факт, что если они сейчас тут и находятся в телах живых людей, то и управу на них найти будет намного проще.