Эхо Убийцы. Лик, которого нет. Том 1

Арон Родович

Эхо Убийцы. Лик, которого нет. Том 1

Глава 1

Пришёл со школы.

С утра ушёл, вернулся вечером – злой, голодный, и в голове то же самое, что было утром: “ничего не изменилось”. В трущобах так всегда. Тут день не приносит новое, он просто сдирает с тебя ещё один тонкий слой терпения. Вышел – помойка на месте. Вернулся – помойка на месте. Люди на месте. Если, конечно, нас можно так назвать. Скорее, отбросы. Люди где-то там, подальше отсюда. Грязь на месте. Вонь тоже на месте, будто её кто-то специально сохраняет, чтобы город не забывал, где у него подвал.

Учёба? Да пошла она. Вроде правильная вещь, вроде “потом пригодится”, но это “потом” в трущобах звучит как издёвка. Тут пригодится только то, что помогает дожить до завтра. Бумага в тетради не греет, учительская рожа не кормит, а умные слова не спасают, когда тебя зажимают в переулке.

День выдался хреновый. Ни рубля не урвал. Даже мелочи. С пацанами только пожрать нашли объедков за трактиром, за тем, где нормальные люди сидят в тепле и давятся жирным, а мы скребёмся под стенами и смотрим на их крошки, как на добычу. Нам, конечно, “повезло”: выкинули остатки тушёного мяса, и кто-то не доел хлеб. Хлеб был кислый, с таким вкусом и видом, будто его уже кто-то пожевал и выплюнул. Но животу плевать на гордость. Живот говорит: “жри, пока есть”.

Мы – дети трущоб. Это звучит красиво только у тех, кто никогда не нюхал, как пахнет мокрая гниль в подворотне. Мы живём тем, что подберём или стянем. Иногда везёт: ночью возле таверн валяются пьяные алкаши. У одного в кармане пара монет, у другого пусто. Сегодня – пусто. Зато было весело. Хотели у купца кошель спиздить – в итоге от полиции ноги уносили.

И вот это я люблю. Не “полицию”, а момент, когда ты резко становишься быстрым и сообразительным. Переулки, срезы, чужие дворы, гнилые заборы, где доска держится на одном гвозде. Ты бежишь, и всё тело работает ровно, без лишних мыслей. Сердце колотится так, что в груди будто кто-то молотком долбит. Воздух режет горло. Слышишь сзади их сапоги, их свистки, их мат, и понимаешь: если тормознёшь на секунду, тебе размажут башку о стену, потом ещё скажут, что сам виноват. Хотя кому скажут? О тебе же никто даже не просит. Всем плевать. Главное, чтоб не мешались.

Мы ушли. Как всегда – на зубах, на привычке, на том, чему учит улица лучше любой школы. В трущобах ты учишься быстро: где есть щель, там выход. Где есть толпа, там прикрытие. Где есть лестница, там шанс. А где тупик – там либо драка, либо гроб.

Я дошёл до нашей хаты уже в сумерках. Трущобы к этому часу становятся особенно мерзкими: свет уходит, а грязь остаётся. Пахнет сыростью, горелым жиром, мочой и чем-то сладковатым, тухлым, как будто под домом кто-то сдох и его не нашли. В щелях стен шевелится жизнь: мыши, тараканы, всё это дерьмо, которое живёт рядом с нами как соседи. И самое смешное – они хотя бы честные. Они не делают вид, что всё нормально.

Дверь у нас была такая, что её можно было назвать дверью из уважения к слову “дверь”. Доски, перекошенные от времени, щели, через которые в дом лезет воздух, холод и чужие разговоры. Замка почти нет. Щеколда да проволока. От “своих” не помогает, а от “чужих” тем более. Но у нас тут логика простая: если тебя хотят ограбить, тебя ограбят. Вопрос только в том, оставят ли тебе потом зубы.

Я толкнул дверь и сразу услышал то, что слышал почти каждый день.

За стенкой – как обычно. Мать с очередным клиентом.

Он пыхтел, как свинья, и хрюкал так, что полы дрожали. У нас тонкие стены, они всё отдают обратно, как барабан. Мне плевать, но всё равно противно. Не потому что “ой, стыдно”. Потому что это бытовая мерзость, которая не кончается. Это как вечная капля воды в таз. Ты сначала злишься, потом перестаёшь замечать, а потом в один день вдруг хочешь разбить этот таз к чертям.

Я прошёл внутрь, кинул сумку в угол. Внутри было темно, и темнота была влажной. Прямо чувствовалось, как воздух липнет к коже и оседает на ней липкой пленкой. В углу – чёрное пятно плесени, оно росло годами, как будто дом сам болеет и не хочет выздоравливать. Балки над головой потемнели, местами потрескались, и я каждый раз, когда поднимал взгляд, думал: “главное, чтобы не рухнуло ночью”. Пол гнилой. Ступаешь – и доска отвечает скрипом, будто жалуется. Запах сырости смешан со старой тряпкой, с затхлой одеждой и с тем, что принесено из улицы: грязь, дым, кухонный жир, чужой пот.

На кухне стоял стол – старый, зашарпанный, с такой столешницей, что кажется, его ещё прапрапрадед где-то подобрал и решил: “сгодится”. Ножки у него разные. Одна – подперта щепкой и кирпичом. На поверхности – порезы, застарелые пятна, вмятины. Стол был похож на нас: держится, потому что держится. Никакой красоты, только упрямство.

На столе – пиздец: чёрствый хлеб, морковка старая да яблоко, которое я сам у лавочника стянул. Свинячий корм, а не еда. Но когда голодный, ты не выбираешь. Я сел, разломил хлеб. Корка хрустнула так громко, что я сам напрягся. Хлеб был твёрдый, почти каменный. Зубы скрипнули, и этот скрип почему-то прозвучал честнее любого школьного колокольчика.

«Приятного аппетита, мать его.»

Хотя, а аппетит может быть приятным? Мне кажется он может быть только от голода. Зверского, бесконечного голода.

Жую. Медленно. Стараюсь не думать. И не нюхать то, что ем. Но руки всё равно пропитаются этой вонью.

За стеной всё продолжалось. Чужой мужик пыхтел, мать что-то шептала, иногда слышался короткий смешок, иногда – шлепок. Я смотрел на яблоко, и мне хотелось, чтобы оно было большим и сладким, чтобы хоть что-то в этой жизни было нормальным. Я взял его, вытер рукавом, откусил. Кисловатое. Сок пошёл по языку, и на секунду стало легче.

Сижу, жую хлеб и думаю: может, вечером снова выйти. Вдруг у таверны повезёт. А может, просто с пацанами пошататься, новый движ найти. Хотя сил уже почти нет: ноги гудят после беготни, спина ноет, а в висках стучит. День в трущобах высасывает всё, что у тебя есть, и возвращает обратно только злость.

И ещё имя это, блядь.

Маркиз.

Придумала мать. Слово услышала, красивым показалось – и приклеила. Знает ли она вообще, что такое “маркиз”? Что это титул, а не имя? Да ей плевать. Как и на половину вещей вокруг. Она живёт так, как умеет. А мне жить с этим клеймом. В банде сначала ржали, потом прикалывались, потом привыкли. Но внутри меня каждый раз перекручивает, когда я слышу это слово. Оно чужое. Оно не про меня. Оно про людей, которые смотрят сверху и никогда не нюхали нашу сырость.

За стенкой стихло. Видно, этот клиент кончил. Тишина стала липкой, как болотная пленка. Я даже на секунду прислушался, будто тишина сама по себе опасная. Потом снова голоса.

И тут началось.

– Да пошла ты нахуй! – орёт он, будто у него есть право орать в чужом доме. – Я еле-еле кончил, а ты ещё и денег требуешь. Ты страшная, как тварь из разлома. Если бы случайно в ваш район не забрёл – и не зашёл бы. Денег ты не увидишь.

Мать, как обычно, оправдывается. Голос жалкий, но в нём ещё держится привычка торговаться.

– Ну как же… Ты же кончил… Я же… – она запинается, потому что ей стыдно и не стыдно одновременно, это странная смесь. – С тебя всего три монеты. Я ж не беру дорого…

Он ржёт, как будто ему смешно.

– Я сказал: иди нахуй. Свинья ты грязная. Да ты ещё и воняешь. Не удивлюсь, если мне потом десятку за лечение платить придётся.

Я сижу и слушаю, и меня накрывает. Как меня заебали эти уёбки. Все одинаковые. Приходят, пользуются, потом плюют. И при этом у них в карманах всегда есть деньги на выпивку, на пожрать, на чужую плоть. А на три монеты – “нет”.

Хочется встать и вышвырнуть его к чёрту. Я хоть и жилистый, но высокий, крепкий. Пацаны говорили: “у тебя фигура как у взрослого”. Я это тоже знаю. Мне пятнадцать, но я давно не выгляжу как “ребёнок”. Это тоже трущобы. Тут тебя либо ломают, либо ты крепнешь.

Я кричу в пустоту, громко, чтобы он услышал.

– Мама, я дома!

У матери голос сразу меняется.

– О, сын пришёл! – отвечает она быстро, будто щитом закрывается.

А этому хуй на всё.

– Да похуй мне на твоего ублюдка, – рычит он. – Прощай. Может, ещё загляну. Если, конечно, нормально помоешься и голову вычешешь.

Дверь скрипнула, и он вышел.

Я увидел его в коридоре. Он был не богач, но и не нищий. Одежда не новая, но чистая. Куртка грубая, ремень потрескавшийся, сапоги сношенные, но целые. Воняло от него табаком и дешёвым спиртом. Такие всегда считают себя хозяевами мира, потому что у них есть пару монет в кармане и они умеют орать.

Кошель на поясе я заметил сразу. Он висел так, как висит только наполненный. Плотно. С весом.

Он посмотрел на меня и стал лыбиться. Сука. Даже не стесняется.

– О, пацан! Здорово. Мать у тебя, конечно, ещё та шлюха грязная. Да и сам ты выглядишь, как мразь.

Я молчу. Я смотрю. И внутри всё становится тихим, как перед ударом.

“Всё, пиздец тебе, мужик”.

Я не двинулся сразу. Это тоже привычка. В трущобах резкость без расчёта заканчивается тем, что ты падаешь первым. Я просто дал ему пройти. Дал ему выйти на улицу. Дал сделать пару шагов.

А сам пошёл следом.

Сначала шаг. Потом второй. Потом ещё. Он идёт, даже не оборачивается. Уверенность у таких людей как жир: прилипает к ним, потому что их никто не трогал достаточно жёстко.

И я думаю, пока иду: убить его – это не из любви к матери. Хотя… где-то глубоко она всё равно моя мать. Она тупая, уставшая, иногда злая, иногда жалкая, но она держала меня пятнадцать лет рядом. Семь лет я уже жру сам – то на помойке, то с пацанами делю, то у лавочника украду. Но она хотя бы не продала меня, когда могла. Не отдала тем уродам, которые иногда намекали.

А этот – он просто очередной. Просто мразь, которая решила, что ему всё можно.

Меня зовут в банду давно, я уже и так в этом дерьме по уши. Избить, украсть, обмануть – другого пути я не знаю. И тут ещё одна штука: у меня уже открылся Путь Силы. Я никому не говорил. Потому что в трущобах любой дар – это повод тебя использовать. Я на втором ранге. Это даёт мелочи: скорость, выносливость, реакция. Иногда именно эти мелочи спасают.

Он сворачивает в переулок. Там всегда темно. Там люк к сточной канаве, куда весь город своё дерьмо сливает. Запах стоит такой, будто весь мир сдох и протух. Канаву давно забило, всё бурлит под крышкой, пенится, но не затопило только потому, что где-то снизу протекает по трещинам.

Туда никто не полезет. Никто и никогда.

Идеальное место.

Я иду за ним. И вот сейчас я замечаю: нож у меня в руке. Я даже не помню, когда взял. Будто рука сама знала, что делать. Нож тёплый, пальцы легли ровно, привычно. Это не геройство. Это механика.

Он идёт, насвистывает. Сука, довольный. День удался: шлюху помял, денег не заплатил, медяк при себе, можно ещё к одной заглянуть. Мразь. Тварь.

Я ускоряюсь. Чуть подаю силу в ноги. Не так, чтобы сорваться и шуметь, а так, чтобы сократить дистанцию, пока он ещё ничего не понял.

Подхожу сзади. Почти вплотную.

Нож в ребро. Дальше по дуге.

Он завывает:

– А-а-а! Ах ты уёбок! Ах ты сучонок мелкий! Ты знаешь, кто я?!

Я смотрю ему в глаза. И вижу там не “кто ты”. Я вижу там страх.

– Знаю, – говорю. – Труп.

Он захлёбывается, кашляет кровью, пытается обернуться, ударить, ухватить меня. Я держу его ближе к стене, чтобы он не завалился на меня. Я не хочу возиться. Мне нужна одна вещь.

– Ублюдок… я… я тебя… – булькает он.

– Да пошёл ты, – шиплю в ухо. – Никто тебя здесь не услышит.

Он бьётся ещё секунды. Потом слабеет. Воздух выходит из него с хрипом, и этот хрип будто разваливается на куски. Он оседает к краю ямы.

Я подхожу ближе. Главное, чтобы кошель не свалился. Быстро обшмонать, пока не окочурился.

Ножом – раз – срезаю ремень. Кошель в руках. Шустро. Лезу по карманам: вдруг там ещё медяк затесался. Лишняя копейка – не мусор.

– Ну-ка, посмотрим… – бормочу себе под нос.

Расстёгиваю, заглядываю. Монеты блестят. Даже золото.

Я на секунду замираю. Потому что золото – это не “сегодня пожрать”. Это уже “свалить отсюда”. Это уже “выбраться”.

В карманах ещё рубли, эти новые бумажки. Я морщусь. Бумага бесит. Намокнет – и всё. Сгорит – и всё. А монета тяжёлая, честная. Металл.

И вдруг в голове всплывает чужая мысль – напыщенная, как у аристократа:

“Пойду, пожалуй, в Имперский банк…”

Меня аж передёрнуло.

– Фу, блядь, – тихо сказал я сам себе. – Совсем охуел?

Как будто в мозги кто-то плюнул. Я выдохнул, встряхнул головой, вернул себя обратно: я здесь, в трущобах, и я только что сделал то, что сделал.

Я пнул его ногой и помог ему свалиться в сточный люк. Дерьму там самое место. Будет среди своих.

Дошёл до дома быстро. Недалеко, минутное дело. По дороге пару раз оглянулся. Не потому что боялся, а потому что привычка: если ты расслабился, тебя режут.

Дверь открыл – а она сидит, ревёт. Синяк под глазом уже наливался. Значит, он ей успел врезать.

Мне стало противно не от жалости. От усталости. От того, что это всё каждый день одно и то же.

Ладно. Дам ей не три, а пять. Пусть хоть на день станет тише.

– Мам, – говорю, заходя, – я догнал этого ублюдка. Пригрозил. Он всё-таки решил расплатиться. Даже чаевые тебе оставил. Смотри – пять медных.

Я достал монеты, положил на стол. Они звякнули. Звон в этой хате звучал почти как музыка.

Она шмыгнула носом, подняла на меня глаза.

– Ой… спасибо, Маркиз…

– Я ж просил, – сказал я жёстко. – Не называй меня Маркизом.

– Ну, Маркизушка… – она попыталась улыбнуться сквозь синяк. – Ну что ты…

– Я Марк, – отрезал я. – Просто Марк.

Она молчала секунду, потом вздохнула. Видно, в ней тоже что-то ломалось. Она не хотела ломаться, она хотела держать хоть один угол мира под контролем: моё имя.

– Ой, какой ты у меня молодец… – сказала она мягче. – Сегодня, видишь, можем поесть.

– Я к пацанам, – сказал я, уже поворачиваясь. – Лавочник Серёга попросил разгрузить машину. Обещал едой расплатиться. Так что пока не трать деньги, я принесу хавчик.

– А как там в школе? – спросила она, будто ей правда важно.

– Как-как… обычно, блять. Ничего нового. Никто нас ничему толком не учит.

– Не выражайся, – сказала она автоматически. – Ты ж красивый у меня мальчик.

Красивый… ага.

Глаза у меня чуть уже, чем у других. Волосы белые – не блондин, а прям белые, как будто я седой с рождения. Лицо смазливое, местами даже “аристократическое”, и это в трущобах всегда повод. С таким в банде поначалу тяжело. Потом привыкли. Сейчас волосы подлиннее, собираю в хвост. Капюшон или кепка на голову, чтобы меньше цепляли взглядом.

И да, я знаю: пару раз клиенты у матери намекали. Просили “отдать”. Я тогда был мелкий. Я тогда бы не справился. Она не продала. Значит, что-то в ней всё-таки есть. Пусть глупое, пусть кривое, но есть.

– Ладно, мать, я пошёл, – говорю, уже у двери. – Больше клиентов сегодня не принимай. Денег хватит. Серёга, кстати, обещал хорошо расплатиться.

Я взялся за ручку, и сзади услышал:

– Маркиз… будь осторожен.

Я обернулся. И злость опять поднялась.

– Мать, сколько раз тебе говорить? – сказал я резко. – “Маркиз” – это титул. Это европейщина. Называй меня Марком.

Она подняла подбородок, и в глазах у неё вспыхнуло упрямство. Не красивое. Больное. Из тех, что растёт на пустом месте, потому что больше нечем держаться.

– А мне похуй! – выкрикнула она. – Я хотела тебя так назвать и буду! Мне это слово нравится, и ты мне нравишься! Я тебя не растила для того, чтобы ты мне тут выговаривал!

Я стоял секунду. Потом выдохнул.

– Всё, ладно. Я ушёл. Давай.

Захлопнул дверь и вышел на улицу.

Сумерки сделали трущобы ещё плотнее. Узкие проходы, мокрые стены, чужие голоса, где-то крик, где-то смех, где-то ругань. Я шёл в сторону наших точек и думал о кошеле. О золоте. О том, что это шанс.

Сначала – нычку отложить. Надёжно. Так, чтобы даже пацаны не знали. Не потому что я им не доверяю. Потому что трущобы ломают доверие быстрее, чем голод.

Потом – пожрать. Сегодня хотя бы поем горячего. Сегодня можно угостить пацанов, потому что когда-то они делились со мной последним.

А потом… потом я буду снова искать и собирать. Продолжать откладывать.

Чтобы однажды просто взять и съебаться отсюда.

Глава 2

Нычки – вот, наверное, единственное, что я по-настоящему люблю. Прятать бабки – это кайф. Наверное, уже золотых три накопил, если всё поскребсти. Но это копейки. Мне мало. Я хочу выбраться из этих сраных трущоб. Хочу стать кем-то, а не дохнуть под забором, как собака.

Сегодня поймал себя на мысли: я ничего не почувствовал. Ни дрожи, ни блевотных позывов, ничего. А ведь это было первое убийство. Но в этом «ничего» я увидел кое-что другое – возможность. Я сделал за два движения столько, сколько откладывал последние пять лет. Два движения, блядь! И это было не так уж сложно.

Вот он, мой домик. Заброшенный подвал, кирпичик на месте, верёвочка висит, как я её оставил. Значит, никто сюда не совался. Бомжи проходят мимо. Я ж не зря дохлых крыс у входа накидал – чтоб отвадить. В мире Эхо всякое случается. Разломов тут нет, но люди суеверные. Увидели горку мелких трупиков – и думают: «Ну нахуй, тут сама смерть поселилась». Вот и обходят стороной.

А я, выходит, хитрый. Только вот сейчас заметил – на джинсах кровь. Впрочем, похуй, я и так грязный. Денег на стирку нет, а мыться тоже не всегда выходит: вода то есть, то хуй её днём с огнём сыщешь. Вот она, современная империя, мать её.

1880-й год. Вроде бы и водопровод уже есть, и машины пыхтят, и метро в столице роют. Даже трамваи пустили. Но всё это для «города». А трущобы остались в своём вонючем средневековье. Я слышал, где-то уже ракеты сделали, что летят к хуям на пол-мира и врагов сносят. И даже связь для разломов пытаются придумать. А мы тут всё так же жопу листьями подтираем. Как, сука, аборигены.

Спускаюсь в подвал. Смотрю – все мои знаки на месте. Никто сюда не лазил. Подхожу к половице. Ага, вот она, моя любимая деревяшка. Поддеваю, приподнимаю, открываю.

Вот он – мой мешочек с монетами. Ну да, не золотые, медные, но теперь тут и золотой есть. Беру всего два серебряных – хватит, чтобы домой жратвы купить и пацанов накормить. Всё остальное обратно прячу. Пригодится. Всё-таки я наскребу и съебусь отсюда.

Есть, конечно, вариант пойти на службу к аристократу. Но я, сука, ненавижу ариста. Видел, как они приходили к моей матери, когда она была помоложе, лет десять назад. Мы, простолюдины, ещё хоть как-то ценим друг друга и даже шлюх используем нормально. А эти мрази делают, что хотят, особенно бедные аристократы. Им ты хуй что скажешь, а терпеть приходится. Одна из этих тварей и хотела меня купить. Я запомнил его лицо. Барон ебучий. Черкашев фамилия, сука. Знал бы, где он сейчас – может, прирезал бы.

Может, и вправду пожрать с пацанами, а потом на сытый желудок пойти и вскрыть ему глотку. Стоп. Как-то я начал слишком сильно хотеть убивать. Да и похуй. Убил одного – убью и десятерых. Решил: пойду по стезе убийцы. Сегодня ночью буду мстить тварям, которые издевались над матерью. Не ради матери. Ради денег. Чтобы положить их себе в нычки. Совместим приятное с полезным.

Всё решено. Иду к пацанам, потом пойду резать тварей. Хотя стоп… торопиться не стоит. Надо, наверное, план придумать. Ну да, как с этим уёбаном, который сейчас вместе с говном плавает. Говно с говном, ха, прикольно.

Нужно продумать план. Разведать территорию, изучить. Продумать, как я буду убивать его. И так, чтобы не сесть. Всё-таки, хоть мы и в трущобах, полиция сюда особо не заглядывает, могут и выйти. А я сидеть не хочу, это точно. Я – красивый, меня в тюрьме точно трахнут.

Сука, какое беспонтовое слово – «полиция». Вот раньше были стражники. Хорошее такое, добротное. А сейчас – полиция. Фу. Не люблю новые правила, не люблю изменения в мире. Себя люблю менять, а вот мир менять – не люблю. Приходится учиться, приспосабливаться. Зачем, если можно жить спокойно? Особенно такие изменения, которые ничего в себе не несут.

***

На точку к пацанам пришёл быстро. Как обычно, вся гоп-компания на месте: Эдик, Валера, Сиплый и Лысый. Лысый и Сиплый – их знаю давно, но по-настоящему имён их не знаю; двое других – новички, их семьи только недавно обанкротившиеся купцы, переехали сюда жить. Ещё чистенькие – полгода только тут.

Деньги у них закончились, уже три дня как у этих уёбков нет ни копейки. Ладно, покормлю всех уже – хуй с ними. Хотя честно – делиться не люблю. Но понимаю: Лысый много раз меня выручал, когда я с голоду чуть ли не падал в обморок.

Надо идти в таверну жрать. Подхожу к… товарищам:

– Здорово, гондоны, как дела?

– Да пошёл ты нахуй, Марк.

– Ага, и тебе не хворать. Шо, пошли пожрём, пацаны, я денег нарулил.

– Откуда? Где взял? А ещё можем нарулить?

– Не, больше нет.

– А сколько нарулил? Медика четыре-пять? Шо, прям пожрать получится?

– Бери выше – два серебряных.

– Ох, нихуя себе! Ты это чё, блядь, аристократу, блядь, отсосал?

– Да пошёл ты нахуй. Где взял, там больше нет.

– Опачки, малолетки… А у вас, слышал, два серебряных?

Голос за спиной – мерзкий, тянущий, будто детский, хотя этому уёбку уже двадцать пять. Кличка у него громкая – «Король». А для нас он всегда был Коротышка. Полтора метра с кепкой, но умудрился подмять под себя почти всех старших среди мелких банд. Крупняку на него плевать, а вот мелочью он рулит. Говорят, даже отчисляет бабки тем, кто повыше.

Я сразу заметил, как у Лысого и Сиплого лица поменялись. Эти двое новичков пока не в курсе, с кем столкнулись – не довелось за полгода его увидеть.

Я разворачиваюсь и рычу:

– Коротышка, иди нахуй отсюда. Убью, бля.

Он ухмыляется, как всегда гадко:

– Ой-ой-ой, Маркиз, Маркиз… Ты всё со своей злостью. Пшёл ты нахуй, деньги гони. Нас пятеро, а ты один. Эти четверо все равно будут у нас сосать и нифига тебе не помогут.

– Фильтруй базар, – я шагнул ближе. – Это мои товарищи. Какого хуя ты тут делаешь? Это наша точка.

Он фыркнул:

– Ваша? Ты, молокосос, совсем охуел? Ты же знаешь, все районы держу я.

И тут меня накрыло. Заебало.

Нож до сих пор в кармане – как раз кстати. Усиливаю ноги, рывок. Я обещал себе не лезть на рожон… да и похуй. Первое убийство всё во мне перевернуло.

В одно мгновение я уже перед ним. Полтора метра росту – и это, блядь, «Король»?

Глава 3

Я уже возле него. Сука – один из них, блядь, тоже по Пути силы, гандон, встал рядом, схватил меня за руку и не дал нанести удар в горло. Похуй – я видел, я быстрее; он успел в последний момент. Значит, ниже рангом, чем я. Я – второй, он, вероятнее всего, первый. Ну значит – и ты тоже сегодня ляжешь, тварь тупая, вместе со своим, так сказать, боссом.

Держит меня за руку с ножиком.

– Ну и хуй с тобой, – шиплю.

Отпускаю нож – он падает, крутится в воздухе. Я вгоняю всю силу в руки, успеваю схватить его снова и рубануть по этому мудаку.

– Сдохни, пидор! – ору и режу ему живот.

Кишки валятся на асфальт, лезут наружу. Сзади кто-то блюёт. Король собирается съёбываться.

Хуй, ты не уйдёшь, – думаю. Жирная свинья, не тренируешься, только пацанов за деньги держишь. А ещё говорят, что ты по мальчикам… Сегодня ты сдохнешь. Больше ты не будешь на этих улицах королём.

Другие трое сразу поняли, что дело пахнет жареным. Выпустили вперёд того, кто считался самым сильным. И вот я ему уже вспорол живот, кишки валяются, запахло говном – значит, стражник, ну, точнее полицай, не врал: человек умирает – срётся и ссытся под себя.

Меня не тошнит. Мне похуй. Даже приятно. Что-то во мне ломается, меняется. Словно рождается другой человек. Я понимаю, что думаю короче, быстрее. Ноги напитаны силой. Шаг, второй, третий – ускорение. Эхо проходит через мышцы.

Подхожу к свинке, держу нож у его горла:

– По-хрюкай, хрю-хрю, – шепчу. – Хрюкни, сука, я сказал. Может, не захлебнешься своей кровью сегодня.

Он хрюкает.

– Мне не нравится, как ты хрюкаешь, – говорю и вскрываю ему горло.

Вот и всё. Был король – нет короля. Поворачиваюсь назад: его дружки бегут, а мои спрятались за старыми деревянными бочками, смотрят на меня как на монстра.

– Да и пошли вы нахуй, – шепчу. – Сам пожру.

Хуй с ним. Потрачу эти деньги на то, чтобы постирать одежду, куплю новую. Показал им фак и ушёл.

Надо меняться. Надо менять себя. Я решил идти по другому пути.

Посмотрел на себя. Нет… отстирать это уже хуй получится. Значит, нужно идти покупать. Иду к старьёвщику – там можно взять неплохие вещи за небольшие деньги.