Проклятие забытых поместий

Около четырех часов у меня появился еще один гость, точнее гостья; не кто иная, как дочь лорда Ладлоу — достопочтенная Беатрис, ехавшая верхом на своем забавном маленьком белом пони. Ей было лет пятнадцать, она была прекрасна, и у нее была самая очаровательная улыбка из всех, что вы когда-либо видели.— Папа прислал меня с этим, — сказала она. — Он не захотел доверять это никакому другому посыльному.И она вложила мне в руку клочок бумаги.«Держите еду под замком; покупайте то, что вам нужно, сами. Воду берите из насоса на конном дворе. Я уезжаю из дома; но если вам что-нибудь понадобится, идите или пошлите к моей дочери».

— Будет какой-нибудь ответ? — спросила она, похлопывая пони по шее.— Передайте его светлости, пожалуйста, что я «буду держать порох сухим»! — ответил я.— Вы сделали папу таким счастливым, — сказала она, продолжая похлопывать удачливого пони.— Если это в моих силах, я сделаю его еще счастливее, мисс... — я замялся, не зная, как к ней обратиться.— Называйте меня Беатрис, — сказала она с чарующей грацией, а затем лукаво добавила: — Папа обещает, что вскоре познакомит меня с Пэтти.И прежде чем я успел оправиться от изумления, она натянула поводья и повернула через парк.— Одну минуту, пожалуйста! — крикнул я. — Вы можете кое-что для меня сделать.— Что именно? — она вернулась, рыся по широкой подъездной аллее перед домом.— Одолжите мне вашего пони на минуту.Она спрыгнула на землю прежде, чем я успел предложить ей помощь — спрыгнула, ловко подхватив одной рукой амазонку, а другой ведя покладистую старую овечку вперед.Я взял поводья — с лошадьми я чувствовал себя в своей стихии — погладил пони, потрепал его за уши и позволил ткнуться носом мне в руку.

(Мисс Беатрис теперь графиня, счастливая жена и мать; но я иногда с ней вижусь, и на днях она осторожно отвела меня в оранжерею и спросила:— Вы помните Тодди, мистер Эдлид?— Помню ли я его! — воскликнул я. — Я никогда его не забуду!— Он умер! — сказала она, и в ее прекрасных глазах стояли слезы. — Мистер Эдлид, я так любила Тодди!)

Так вот, я подвел Тодди к дому, прямо под третье окно справа. Он был покладистым созданием и позволил мне встать на седло, пока я заглядывал в единственную комнату в Ладлоу-Холле, в которую не смог проникнуть.Она была совершенно лишена мебели, в ней не было ни единой вещи — ни стула, ни стола, ни картины на стенах, ни украшения на каминной полке.— Там спал камердинер моего двоюродного деда, — сказала мисс Беатрис. — Именно он первым прибежал к нему на помощь в ночь убийства.— А где сейчас камердинер? — спросил я.— Мертв, — ответила она. — Шок убил его. Он любил своего хозяина больше жизни.

Я увидел все, что хотел, и спрыгнул с седла, предварительно тщательно смахнув с него пыль веткой, сорванной с куста сирени. Полушутя, полусерьезно я прижался губами к краю амазонки мисс Беатрис, поправляя ее складки; смотрел, как она помахала мне рукой, переходя в легкий галоп через парк; а затем снова повернулся к одинокому дому с решимостью разгадать скрытую в нем тайну или умереть, пытаясь это сделать.

Уж не знаю почему, но перед тем как лечь спать в ту ночь, я изо всех сил всадил сверло-буравчик, найденный на конюшне, в пол и сказал двери:— Теперь я держу тебя открытой.

Когда я спустился утром, дверь была плотно закрыта, а ручка буравчика, отломанная под корень, лежала в холле.Я поднес руку ко лбу — он был мокрым от пота. Я совершенно не понимал, что происходит в этом месте! Я вышел на свежий воздух на несколько минут; когда вернулся, дверь снова стояла нараспашку.

Если я начну подробно описывать последовавшие дни и ночи, то утомлю читателя. Скажу лишь, что они изменили мою жизнь. Одиночество, торжественность, тайна произвели эффект, который я не берусь объяснить, но о котором не могу сожалеть.Я колебался, стоит ли писать о развязке, но она должна наступить, так что позвольте мне перейти к ней.

Хотя я был убежден, что никакая человеческая сила не может и не удерживает дверь открытой, я также был уверен, что некий живой человек имеет доступ в дом, который я не мог обнаружить. Это проявлялось в мелочах, которые могли бы остаться незамеченными, если бы в особняке жило несколько человек или даже двое, но в моем одиноком положении их было невозможно проигнорировать. Например, стул оказывался сдвинут с места; на пыльном полу виднелся след; я обнаруживал, что мои бумаги перебирали; одежду трогали, а также письма, которые я носил с собой, а на ночь прятал под подушку. Факт оставался фактом: пока я ходил на почту или пока спал, кто-то бродил по дому. По возвращении лорда Ладлоу я намеревался попросить у него дополнительных подробностей о смерти его дяди и уже собирался написать мистеру Кэррисону с просьбой разрешить мне взломать дверь комнаты, где спал камердинер, как вдруг однажды, очень рано утром, я заметил шпильку для волос, лежащую прямо возле нее.

Каким же идиотом я был! Если я хотел разгадать тайну открытой двери, разумеется, мне следовало вести наблюдение в самой комнате. Дверь не стояла бы настежь, если бы на то не было причины, и шпилька уж точно не могла попасть в дом без посторонней помощи.Я решил, что мне делать: я пойду на почту пораньше, а затем займу свой пост примерно в то время, когда обычно отправлялся в Лощину Ладлоу. Я чувствовал, что стою на пороге открытия, и жаждал, чтобы день поскорее прошел и наступила ночь.

Утро выдалось чудесным; погода была превосходной всю неделю, и я распахнул парадную дверь настежь, чтобы впустить солнечный свет и легкий ветерок. Сделав это, я увидел на верхней ступеньке корзину, наполненную редкими и прекрасными фруктами и цветами.Мистер Кэррисон сдал сады, прилегающие к Ладлоу-Холлу, в аренду на сезон — он сказал, что мог бы хоть что-то спасти из огня, поэтому мой рацион не отличался подобными деликатесами. В те дни я очень любил фрукты, и, увидев карточку со своим именем, тут же выбрал аппетитный персик и съел его, возможно, немного жадно.

Не успел я проглотить последний кусок, как мне вспомнилось предупреждение лорда Ладлоу. У фрукта был странный привкус — на небе остался какой-то специфический осадок. На мгновение небо, деревья и парк поплыли у меня перед глазами; затем я понял, что нужно делать.Я понюхал остальные фрукты — от них исходил тот же слабый запах; затем я сунул несколько штук в карман, взял корзину и запер ее, после чего пошел на скотный двор, попросил одолжить мне лошадь, которую обычно запрягали в легкую двуколку, и менее чем через полчаса уже спрашивал в Ладлоу, как найти врача.

Раздосадованный столь ранним визитом, он сначала отнесся к моей идее пренебрежительно, но я заставил его разрезать грушу и убедиться, что фрукты действительно отравлены.— Хорошо, что вы остановились на первом персике, — заметил он, дав мне микстуру и еще немного лекарства с собой, а также посоветовав как можно больше бывать на свежем воздухе. — Я бы хотел оставить эти фрукты у себя и осмотреть вас завтра.Мы тогда и не думали, сколько еще таких «завтра» нам предстоит видеться!

По пути в Ладлоу почтальон передал мне три письма, но я прочел их только тогда, когда сел под большим деревом в парке с миской молока и куском хлеба.До сих пор в моей корреспонденции не было ничего захватывающего. Письма Пэтти всегда были восхитительны, но их нельзя было назвать сенсационными; а в посланиях мистера Кэррисона было однообразие, которое начало меня утомлять. Однако на этот раз жаловаться не приходилось. Содержание его письма меня сильно удивило. Он писал, что лорд Ладлоу освободил его от сделки, и что поэтому я могу покинуть Холл немедленно. Он вложил десять фунтов, сказал, что подумает, как лучше всего поспособствовать моим интересам, и посоветовал зайти к нему домой по возвращении в Лондон.

«Не думаю, что покину Ладлоу прямо сейчас, — размышлял я, убирая его письмо в конверт. — Прежде чем уехать, я устрою веселую жизнь тому, кто прислал мне эти фрукты; так что, если лорд Ладлоу меня не выгонит, я останусь еще ненадолго».Лорд Ладлоу не хотел, чтобы я уезжал. Третье письмо было от него.«Я возвращаюсь домой завтра вечером, — писал он, — и увижусь с вами в среду. Я уладил все вопросы с мистером Кэррисоном, и поскольку Холл снова мой, я намерен сам попытаться разгадать скрытую в нем тайну. Если вы решите остаться и помочь мне, вы окажете мне услугу, и я постараюсь, чтобы это стоило ваших усилий».

«Я подежурю сегодня ночью и посмотрю, смогу ли сообщить вам завтра какие-нибудь новости», — подумал я. А затем открыл письмо Пэтти — лучшее, самое дорогое и милое письмо, какое только мог принести почтальон на всём свете.

Если бы не слова лорда Ладлоу о том, что он разделит со мной это бремя, я бы не выбрал ту ночь для своего дежурства. Я чувствовал себя больным и вялым — во многом, несомненно, эти ощущения вызывало воображение. Я потерял энергию самым непостижимым образом. Долгие, одинокие дни сказались на моем расположении духа — то суетливое чувство, заставлявшее меня по сто раз на дню смотреть на открытую дверь, закрывать ее и считать, сколько шагов я успею сделать, прежде чем она снова откроется, истощило мои душевные силы так же, как постоянный нарыв мог бы истощить физические. Я был совершенно не готов к задаче, которую сам перед собой поставил, и все же решил довести дело до конца. Почему я раньше не додумался дежурить в этой таинственной комнате? Был ли я в глубине души напуган? В самом храбром из нас таятся глубины трусости, которые остаются незамеченными, пока не поглотят нашу храбрость целиком.

День тянулся — долгий, унылый день; приближался вечер, ночные тени окутали Холл. Луна должна была взойти лишь через пару часов. Все было мертво и неподвижно. Дом еще никогда не казался мне таким безмолвным и покинутым.Я взял свечу и поднялся в свою обычную комнату, побродив там какое-то время, словно готовясь ко сну; затем погасил свечу, мягко открыл дверь, повернул ключ, сунул его в карман и бесшумно спустился вниз, через холл, в открытую дверь. Только тогда я понял, как был напуган, когда в темноте переступил этот порог. Я замер и прислушался — ни звука; ночь была тихой и душной, словно перед грозой.Казалось, не шевелится ни один лист — даже мыши затаились в своих норах! Бесшумно я пробрался на другую сторону комнаты. Между книжными полками и кроватью стояло старинное мягкое кресло; я сел в него, скрытый тяжелой шторой.

Часы шли — были ли когда-нибудь часы такими долгими? Взошла луна, заглянула в окна и поплыла дальше на запад; но не было ни звука, нет, даже крика птицы. Я казался себе просто комком обнаженных нервов. Каждая частичка моего тела, казалось, дергалась. Сохранять неподвижность было агонией; желание пошевелиться превратилось в пытку. Ах! Полоска света на небе; наконец-то утро, хвала Небесам! Разве кто-нибудь когда-нибудь так радовался рассвету? Запел дрозд — разве звучала когда-либо музыка прекраснее? Это были утренние сумерки, скоро взойдет солнце; скоро это ужасное бдение закончится, а я все так же далек от разгадки, как и прежде.

Тише! Что это? Оно пришло. После часов наблюдения и ожидания, после долгой ночи и долгого напряжения — оно пришло в одно мгновение.Запертая дверь открылась — так внезапно, так бесшумно, что я едва успел отпрянуть за штору, прежде чем увидел в комнате женщину. Она направилась прямо к другой двери и закрыла ее, заперев, как я видел, на засов и замок. Затем, лишь мельком оглядевшись, она подошла к кабинету и ключом, который достала, повернула замок. Я не шевелился, я едва дышал, и все же она казалась встревоженной. Что бы она ни собиралась сделать, она явно спешила, потому что вытащила ящики один за другим и поставила их на пол; затем, когда стало светлее, я увидел, как она сначала опустилась на колени и заглянула в каждую щель, а потом повторила то же самое, встав на стул, который придвинула для этой цели. Хрупкая, гибкая женщина, отнюдь не леди, одетая во все черное — без единого белого пятнышка. Что, черт возьми, ей было нужно? В одно мгновение меня озарило: ЗАВЕЩАНИЕ И ПИСЬМО! ОНА ИЩЕТ ИХ.

Я выскочил из своего укрытия — она была в моих руках; но она вырвалась, сражаясь как дикая кошка: била, царапалась, пиналась, извиваясь так, словно в ее теле не было костей, и наконец высвободилась и дико метнулась к двери, через которую вошла.Если она достигнет ее, то ускользнет от меня. Я бросился через комнату и поймал ее за платье как раз на пороге. Кровь ударила мне в голову, и я оттащил ее назад: в ней была сила двадцати дьяволов, думаю, ни одна женщина в мире не сопротивлялась так яростно.— Я не хочу вас убивать, — с трудом, задыхаясь, выговорил я, — но убью, если вы не успокоитесь.— Пф! — вскрикнула она, и прежде чем я понял, что она делает, она вытащила револьвер из моего кармана и выстрелила.

Она промахнулась: пуля лишь скользнула по моему рукаву. Я навалился на нее — не могу подобрать другого выражения, потому что это была битва за жизнь, и ни один человек не знает, сколько в нем кроется свирепости, пока не окажется в таком положении. Я навалился на нее и схватился за оружие. Она не отпускала его, но я держал ее так крепко, что она не могла им воспользоваться. Она впилась зубами мне в лицо; свободной рукой вцепилась в волосы. Она извивалась, выкручивалась и скользила как змея, но я не чувствовал боли — только смертельный ужас от мысли, что мои силы могут иссякнуть.Смогу ли я продержаться еще немного? Она сделала отчаянный рывок, и я почувствовал, что моя хватка слабеет; она тоже это почувствовала, воспользовалась преимуществом, вырвалась и в тот же миг снова выстрелила вслепую, и снова промахнулась.

Внезапно в ее глазах появилось выражение ужаса — ледяной страх.— Смотри! — крикнула она и, швырнув в меня револьвер, бросилась бежать.

В мимолетной вспышке я увидел, что дверь, которая была заперта, распахнута настежь — и рядом со столом стоит ужасающая фигура с поднятой рукой... больше я ничего не видел. Наконец я был ранен; бросая в меня револьвер, она, должно быть, нажала на курок, потому что я почувствовал, как в мое плечо словно вонзилось раскаленное железо, и я успел лишь выбежать из комнаты, прежде чем без чувств рухнуть на мраморный пол холла.

Когда в то утро пришел почтальон и не обнаружил никого на ногах, он заглянул в одно из высоких окон по бокам двери; затем побежал на скотный двор и позвал на помощь.— Внутри что-то не так! — крикнул он. — Этот молодой джентльмен лежит на полу в луже крови.

Когда они подбежали к фасаду дома, то увидели лорда Ладлоу, скачущего по аллее, и задыхаясь рассказали ему о случившемся.— Разбейте окно, — скомандовал он, — и немедленно за врачом.

Они положили меня на кровать в той ужасной комнате и телеграфировали моему отцу. Долгое время я балансировал между жизнью и смертью, но в конце концов поправился настолько, что меня смогли перевезти в дом, принадлежавший лорду Ладлоу на другой стороне Лощины.Еще до этого я рассказал ему всё, что знал, и умолял немедленно начать поиски завещания.— Разломайте кабинет, если нужно, — упрашивал я, — я уверен, что бумаги там.Так оно и было. Его светлость получил свое, а что касается скандала и преступления — одно замяли, а другое осталось безнаказанным. Вдовствующая леди и ее горничная уехали за границу в то самое утро, когда я лежал на мраморном полу в Ладлоу-Холле — и больше никогда не возвращались.Милорд поставил это единственным условием своего молчания.

Не в Медоушире, а в графстве куда более прекрасном, у меня теперь есть ферма, которой я управляю, и мы без труда сводим концы с концами.Пэтти — лучшая жена, какая только может быть у мужчины, а я... что ж, я так же счастлив, хоть и стал немного серьезнее, чем раньше; но бывают времена, когда на меня словно опускается великий ужас тьмы, и в такие минуты я не могу выносить одиночества.

Шарлотта Ридделл - "Ферма Ореховый куст"

Глава первая

Когда я стал арендатором фермы „Ореховый куст”, едва ли не первой новостью, дошедшей до меня в виде осторожных перешептываний, стало то, что в «Длинном поле» видели «нечто».

Когда я припер своего осведомителя к стенке, требуя объяснений, он неохотно признался, что это «нечто» принимает «облик человека», и что лес, а также тропинка, ведущая к нему от Уиттлби, по слухам, населены призраками.

Признаться, все это меня чрезвычайно раздосадовало. Не припомню, чтобы какие-либо известия когда-либо выводили меня из себя сильнее. Излишне говорить, что я не верил в привидения и тому подобную чушь, но поскольку моя жена была женщиной крайне нервной и впечатлительной, а наш единственный ребенок — болезненным и слабым, имевшим обыкновение заходиться в истерике, если его оставляли на ночь без свечи, я был в полной растерянности и не мог сообразить, что делать, если эти россказни дойдут до их ушей.

А в том, что они до них дойдут, если моя семья переедет на ферму, я не сомневался. Поэтому первым делом, услышав, что люди боятся выходить на Буковую аллею, гулять по рощице или пересекать Длинное поле после наступления темноты, да и при свете дня тоже, я написал жене, что им обоим лучше пока остаться у моего тестя, пока я не приведу дом в полный порядок.