Полная версия
— Полагаю, отговаривать тебя бесполезно, Фил? — сказал дядя.— Боюсь, что так, — ответил я. — Ты ведь ничего не скажешь домашним?— Вряд ли я с кем-нибудь из них встречусь, верно? — ответил он без тени горечи — просто констатируя факт.— Наверное, мы больше не увидимся до моего отъезда, — сказал я, — так что я попрощаюсь с тобой сейчас.— Прощай, мой мальчик. Хотел бы я видеть тебя чуть более благоразумным и серьезным.
Я ничего не ответил; у меня на сердце, да и на глазах, было тяжело. Я старался, но конторская работа была не для меня, и я понимал, что просить меня сидеть на табурете и корпеть над бумагами и цифрами — так же бессмысленно, как ждать от человека, лишенного музыкального слуха, сочинения оперы.
Разумеется, я пошел прямиком к Пэтти. Хотя мы тогда еще не были женаты и порой мне казалось, что мы не поженимся никогда, она уже тогда была моей лучшей половиной — так же, как и сейчас.Она не стала поливать мою затею холодной водой, не стала меня отговаривать. С лицом, горящим от волнения, она сказала лишь: «Фил, как бы мне хотелось поехать с тобой!» Видит Бог, мне тоже этого хотелось.
На следующее утро я встал ни свет ни заря. Накануне вечером я сказал родным, что уезжаю из города по делам. Мы с Пэтти обсудили весь план в деталях. Я должен был позавтракать и переодеться у ее отца, так как решил отправиться в Ладлоу в своей волонтерской форме добровольческого корпуса. Это был вопрос, по которому мы с моим бедным отцом никогда не могли сойтись: он называл службу в волонтерах детской забавой (и другими, не менее обидными словами), а мой брат — по моему мнению, обычный паркетный вояка — никогда не упускал случая высмеять этот корпус и поиздеваться над моими представлениями о том, что я «солдат».
Как я уже сказал, мы с Пэтти всё обдумали, и я решил переодеться в доме ее отца. Один мой знакомый выиграл в лотерею револьвер и охотно одолжил его мне. С ним и со своей винтовкой я чувствовал, что способен одолеть целую армию.
Был чудесный день, когда я зашагал по тенистым аллеям в самом сердце Медоушира. Я любил деревню всеми фибрами души, а в то время она предстала передо мной во всей своей красе: трава, готовая к сенокосу, наливающиеся колосья, журчащие ручьи, сонные реки, старые сады, причудливые коттеджи.«О, если бы мне никогда не пришлось возвращаться в Лондон!» — подумал я, ибо принадлежу к тем немногим оставшимся на земле людям, которые любят деревню и ненавидят города.
Я шел вперед; я прошел долгий путь и, засомневавшись в правильности дороги, спросил путь к Ладлоу-Холлу у джентльмена, неспешно ехавшего на мощном чалом коне под сводами деревьев. Его сопровождала молодая леди на коренастом белом пони.— Ладлоу-Холл — вон там, — ответил он, указывая хлыстом поверх изгороди по левую руку от меня. Я поблагодарил его и уже собирался идти дальше, когда он добавил:— Сейчас там никто не живет.— Мне это известно, — ответил я.
Он больше ничего не сказал, лишь вежливо пожелал мне доброго дня и уехал. Молодая леди кивнула в ответ на приподнятую мной кепку и приветливо улыбнулась. В целом я остался доволен — мелочи всегда приносили мне радость. Это было хорошее начало — уже половина успеха!
Добравшись до сторожки, я показал письмо мистера Кэррисона женщине-привратнице и получил ключ.— Вы ведь не собираетесь оставаться в Холле совсем один, сэр? — спросила она.— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил я столь безапелляционно, что она больше не проронила ни слова.
Аллея вела прямо к дому; она шла в гору и была обсажена рядами самых великолепных лип, какие я когда-либо видел. Легкая железная ограда отделяла аллею от парка, и сквозь стволы деревьев я мог видеть пасущихся оленей и стада коров. Время от времени до моего слуха доносилось позвякивание овечьего колокольчика.Аллея была длинной, но в конце концов я оказался перед фасадом Холла — квадратного, массивного на вид дома старомодной постройки, в три этажа, без цоколя; к главному входу вел пролет ступеней; четыре окна справа от двери, четыре окна слева. Все здание было окружено и подперто деревьями; все жалюзи опущены, над местом висела мертвая тишина; солнце клонилось к закату за могучими деревьями, усеивавшими парк.
Я подмечал всё это, пока приближался, и потом, когда на мгновение задержался под просторным портиком. Затем, вспомнив о деле, которое привело меня в такую даль, я вставил массивный ключ в замок, повернул ручку и вошел в Ладлоу-Холл.
На минуту, когда я шагнул из яркого солнечного света, место показалось мне таким темным, что я едва мог различить окружающие предметы. Но вскоре глаза привыкли к полумраку, и я обнаружил, что нахожусь в огромном холле с верхним светом; на верхние этажи вела великолепная старинная дубовая лестница.Пол был вымощен черным и белым мрамором. Здесь было два камина с каминными быками для дров; по стенам висели картины, оленьи и лосиные рога, а в нишах и углах стояли скульптурные группы и фигуры людей в полных рыцарских доспехах.
Глядя на дом снаружи, никто бы не ожидал увидеть такой холл. Я стоял, потерявшись в изумлении и восхищении, а затем начал более внимательно осматриваться по сторонам. Двери, двери, двери... Никогда прежде я не видел столько дверей в одном месте. Две из них были открыты — одна настежь, другая слегка приоткрыта.«Для начала я их закрою, — подумал я, — прежде чем подняться наверх».Двери были дубовые, тяжелые, плотно пригнанные, снабженные хорошими замками и прочными ручками. Закрыв их, я проверил ручки. Да, они заперлись надежно.
Я поднялся по парадной лестнице, чувствуя себя до странности чужаком-самозванцем, прошелся по коридорам, заглянул во множество спален — некоторые были совершенно пусты, в других оставалась мебель старинного образца, несомненно, весьма ценная: стулья, антикварные туалетные столики, причудливые платяные шкафы и тому подобное. В основном двери были закрыты, и я затворял те, что стояли настежь, прежде чем пробраться на чердак.
Чердак привел меня в полный восторг. Окна, освещавшие его, как правило, не выходили на главный фасад Холла, а открывали широкие виды на леса, долины и луга. Высунувшись из одного окна, я увидел, что справа от дома густо засаженный деревьями склон спускается к ручью, который выходил на дневной свет чуть дальше за рощей и прихотливо извивался по оленьему парку. С задней стороны Холла окна выходили только на густой лес и часть конного двора, тогда как с той стороны, откуда я пришел, раскинулись просторные сады, огороженные густыми тисовыми изгородями, и огороды, защищенные высокими стенами; еще дальше виднелся скотный двор, где я мог различить коров и волов, а вдали — тучные луга и поля, радующие глаз колосящейся пшеницей.
— Какое прекрасное место! — сказал я. — Кэррисон, должно быть, полный простофиля, раз покинул его.А потом я подумал о том, какой это огромный, неповоротливый дом, чтобы находиться в нем совершенно одному. Я, вероятно, разгорячился от долгой ходьбы, поэтому почувствовал озноб, когда убрал голову из последнего слухового окна и приготовился спуститься вниз.
На чердаке, как и в других частях дома, которые я успел исследовать, я закрывал двери; если в замках были ключи — запирал их, если нет — проверял, плотно ли они прилегают, и в любом случае оставлял их надежно запертыми.
Когда я спустился на первый этаж, вечер уже быстро вступал в свои права, и я понял, что если хочу осмотреть весь дом до наступления темноты, мне нужно поторапливаться.«Теперь осмотрю кухни», — решил я и пробрался в лабиринт хозяйственных помещений, располагавшихся позади огромного холла. Каменные коридоры, огромные кухни, необъятная людская, кладовые, буфетные, угольные подвалы, пивные погреба, прачечные, пивоварня, комната экономки — не было смысла задерживаться на этих деталях. Тайна, которая так беспокоила мистера Кэррисона, вряд ли могла обитать среди золы и пустых бутылок, а больше в этой части здания смотреть было не на что.
Я решил пройтись по жилым комнатам и выбрать, какие помещения займу сам. Вечерние тени стремительно удлинялись, поэтому я поспешил обратно в холл, чувствуя, что это довольно жутковато — находиться здесь в одиночестве, среди этих призрачных пустых рыцарских доспехов и статуй, на которые так холодно будут падать лунные лучи. Я только осмотрю комнаты первого этажа, а затем разведу огонь. Я видел поблизости шкаф с большим запасом дров и чувствовал, что у пылающего очага, выпив хорошую чашку чая, я уже не буду так остро ощущать то гнетущее чувство одиночества, которое начало мною овладевать.
К этому времени солнце уже скрылось за горизонтом, так как, чтобы добраться до Ладлоу, мне пришлось ехать с пересадками и ждать поездов, которые снисходили до перевозки пассажиров третьего класса. Однако в холле было еще достаточно светло, чтобы отчетливо видеть все предметы. И собственными глазами я увидел, что одна из дверей, которую я закрыл своими собственными руками, распахнута настежь!
Я повернулся к двери на другой стороне холла. Она оставалась такой, какой я ее оставил — закрытой. Значит, это была та самая комната — комната с открытой дверью.На секунду я замер в ужасе; признаюсь, я не на шутку струхнул. Впрочем, это длилось недолго. Передо мной была работа, за которую я взялся, враг, с которым вызвался сразиться; поэтому без лишних церемоний я закрыл дверь и подергал ручку.«Теперь дойду до конца холла и посмотрю, что произойдет», — подумал я.Так я и сделал. Я дошел до подножия парадной лестницы, вернулся и посмотрел. Дверь была распахнута настежь.
Преодолев минутную нерешительность, я вошел в комнату и поднял жалюзи. Это было довольно большое помещение, двадцать на двадцать футов (я знаю это, потому что позже измерил его шагами), освещаемое двумя высокими окнами.Пол из полированного дуба был частично застлан турецким ковром. По обе стороны от камина располагались две ниши: в одной стоял книжный шкаф, в другой — старинный кабинет тонкой работы. Я также с удивлением обнаружил здесь кровать, хотя комната была проходной и не слишком подходила для спальни; там же стояло несколько стульев устаревшего образца, обитых, насколько я мог судить, выцветшим гобеленом. Рядом с кроватью, стоявшей у стены напротив входа, я заметил еще одну дверь. Она была заперта на ключ — первая и единственная запертая дверь из всех, что мне пока встретились внутри дома. Это была мрачная, тоскливая комната: темные панели на стенах; блестящий черный пол; высоко поднятые окна; антикварная мебель; унылая кровать с балдахином и пыльными бархатными шторами; зияющая пасть камина; шелковое покрывало, больше похожее на саван.
«В такой комнате могло быть совершено любое преступление», — раздраженно подумал я и критически осмотрел дверь.Кто-то уже взял на себя труд установить на нее засовы, потому что, выходя, я не просто надежно закрыл дверь, но и задвинул засов.«Пойду принесу дров, а потом взгляну на нее еще раз», — сказал я сам себе.Когда я вернулся, она снова была распахнута настежь.— Ну и стой открытой! — в ярости крикнул я. — Больше я с тобой сегодня возиться не собираюсь!
Едва я произнес эти слова, как в парадную дверь позвонили. Раскатившийся по пустынному дому звон, учитывая тогдашнее состояние моих нервов, напугал меня до невозможности.Это оказался всего лишь возчик, который согласился привезти мой багаж. Я велел ему оставить вещи в холле и, отсчитывая мелочь, спросил, где находится ближайшее почтовое отделение. Недалеко от ворот парка, ответил он; если мне нужно отправить письмо, он может бросить его в ящик — почтовая карета забирает почту в десять часов.
Мне пока нечего было отправлять, о чем я ему и сообщил. Возможно, плата, которую я ему дал, превзошла его ожидания, или, может быть, мрачность этого места произвела на него такое же впечатление, как и на меня, но он задержался, положив руку на ручку двери, и спросил:— Вы что, собираетесь остаться здесь совсем один, хозяин?— Совсем один, — ответил я с такой бодростью, какая только была возможна при данных обстоятельствах.— Это та самая комната, знаете ли, — сказал он, кивнув в сторону открытой двери и понизив голос до шепота.— Да, я знаю, — ответил я.— Что, уже пытались ее закрыть? Ну, вы и смельчак!И с этим комплиментом, пусть и не слишком почтительным, он поспешил покинуть дом. Очевидно, он не собирался предлагать свои услуги в разгадке этой тайны.
Я бросил еще один взгляд на дверь — она была открыта настежь. Сквозь окна, которые я оставил не зашторенными, начинал литься холодный серебристый лунный свет. Прежде чем заняться чем-либо другим, я понял, что должен написать мистеру Кэррисону и Пэтти. Поэтому я прямиком направился к одному из больших столов в холле и, зажегши свечу, которой меня запасливо снабдила моя заботливая невеста вместе с множеством других вещей, сел и набросал два послания.
Затем я зашагал по длинной аллее с ее таинственной игрой света и тени, с лунными лучами, мерцавшими то здесь, то там, играющими в прятки вокруг стволов деревьев и сквозь кружево дрожащих листьев и ветвей. Я шел так быстро, словно участвовал в гонке на время.Было восхитительно — аромат летних запахов, запах земли; если бы не эта дверь, я чувствовал бы себя слишком счастливым. А так...«Смотри, Фил, — внезапно сказал я себе, — жизнь — не детская забава, как справедливо замечает дядя. Эта дверь — та самая преграда, с которой тебе предстоит столкнуться лицом к лицу, и ты должен ее преодолеть! Если бы не она, тебя бы здесь не было. Надеюсь, ты не собираешься струсить в самую первую ночь. Смелость! Вот твой истинный враг, победи его».«Я попытаюсь, — ответило мое второе "я". — Я могу лишь попытаться. В худшем случае я потерплю неудачу».
Почта находилась в Лощине Ладлоу — крошечной деревушке, через которую быстрым потоком протекал тот самый ручей, который я видел праздно текущим через парк. Через него был перекинут древний каменный мост.Когда я стоял у дверей маленькой лавки, расспрашивая почтмейстершу, мимо пешком прошел тот самый джентльмен, которого я встретил днем на чалом коне. Проходя мимо, он пожелал мне доброго вечера и фамильярно кивнул моей собеседнице, которая ответила глубоким реверансом.— Его светлость быстро стареет, — заметила она, провожая удаляющуюся фигуру взглядом.— Его светлость? — переспросил я, озадаченный. — О ком вы говорите?— О лорде Ладлоу, — ответила она.— О! Я никогда его не видел, — сказал я.— Да ведь это и был лорд Ладлоу! — воскликнула женщина.
Можете быть уверены, на обратном пути в Холл мне было о чем поразмыслить — о чем-то помимо лунного света, сладких ночных запахов и шороха зверей, птиц и листьев, которые делают тишину вдали от города более красноречивой, чем любой шум.Лорд Ладлоу! Подумать только, я считал, что он находится за сотни, тысячи миль отсюда; и вот он здесь — идет пешком в противоположном от своего дома направлении, а я поселился в его покинутом жилище.
Стой! Что это было? Я услышал шум в кустарнике неподалеку и в мгновение ока бросился в гущу зарослей. Что-то метнулось прочь и скрылось под покровом дальней рощи. Я бросился вдогонку, но так и не смог разглядеть, кто или что это было. Я недостаточно хорошо знал местность, чтобы преследование увенчалось успехом, и в конце концов мне пришлось сдаться — разгоряченному, сбитому с толку и раздосадованному.
Когда я вернулся в дом, лунные лучи заливали холл; я отчетливо видел каждую статую, каждый квадрат мрамора, каждые доспехи. Все это казалось мне чем-то из сна; но я устал, хотел спать и решил, что не буду беспокоиться ни об огне, ни о еде, ни об открытой двери до следующего утра. Я отправляюсь спать.
С этим намерением я подхватил часть своих вещей и отнес их в небольшую и вполне пригодную для жизни комнату на втором этаже, которую выбрал ранее. Затем я спустился за остальным багажом и на этот раз случайно задел рукой свою винтовку.Она была мокрой. Я коснулся пола — он тоже был мокрым.
Я никогда не испытывал ничего подобного той волне восторга, которая пронзила меня в этот миг. Мне предстояло иметь дело с плотью и кровью, и я с этим справлюсь, видит Бог.
Следующее утро выдалось ясным и солнечным. Я встал с первыми жаворонками, умылся, оделся, позавтракал и успел исследовать дом до того, как пришел почтальон с письмами.Одно от мистера Кэррисона, одно от Пэтти и одно от дяди. Я дал почтальону полкроны — так я был обрадован — и сказал, что боюсь, мое присутствие в Холле доставит ему лишние хлопоты.— Нет, сэр, — ответил он, рассыпаясь в благодарностях, — я прохожу здесь каждое утро по пути к ее светлости.— Кто такая ее светлость? — спросил я.— Вдовствующая леди Ладлоу, — ответил он. — Вдова старого лорда.— И где же ее поместье? — продолжал допытываться я.— Если вы пойдете через кустарник и мимо водопада, то примерно в четверти мили выше по течению выйдете к ее дому.
Он ушел, сообщив, что почта приходит только раз в день; а я поспешил обратно в комнату, где завтракал, унося с собой письма.Первым я вскрыл письмо от мистера Кэррисона. Суть его сводилась к следующему: «Не жалейте средств; если закончатся деньги — телеграфируйте».Затем я открыл письмо дяди. Он умолял меня вернуться; писал, что всегда считал меня ветреным, но питает ко мне глубокую привязанность и может устроить меня на хорошее место, если я только попытаюсь остепениться и пообещаю серьезно относиться к работе.Последним было письмо от Пэтти. О, Пэтти, благослови тебя Господь! Именно таких женщин, я полагаю, знали и любили мужчины, которые доблестнее всех сражаются в бою, последними покидают тонущий корабль, тверды в жизненных испытаниях и стойко сопротивляются искушениям. Больше я ничего не могу рассказать об этом письме, кроме того, что оно дало мне силы дойти до конца.
Всю первую половину дня я провел, изучая дверь. Я разглядывал ее изнутри и снаружи. Я изучал ее критически. Я пытался найти хоть какую-то причину, по которой она могла бы распахиваться, и обнаружил, что пока я остаюсь на пороге, она закрыта; но стоило мне отойти хотя бы на противоположную сторону холла — она распахивалась настежь.Что бы я ни делал, она вырывалась из защелки и засова. Я не мог запереть ее на ключ, потому что ключа не было.
Словом, к двум часам дня я вынужден был признать свое полное поражение.
В два часа явился посетитель — не кто иной, как сам лорд Ладлоу. Я очень хотел отвести его лошадь в конюшню, но он и слышать об этом не желал.— Пройдитесь со мной по парку, если будете столь любезны, — сказал он. — Я хочу с вами поговорить.Мы пошли через парк, и прежде чем мы расстались, я почувствовал, что готов пройти сквозь огонь и воду ради этого простого в общении аристократа.
— Вы не должны оставаться здесь в неведении относительно тех слухов, что ходят в округе, — сказал он. — Разумеется, когда я сдавал дом мистеру Кэррисону, я ничего не знал об открытой двери.— Не знали, сэр? То есть, милорд, я хотел сказать... — запнулся я.Он улыбнулся.— Не утруждайте себя титулом, который, по правде говоря, не несет за собой ничего, кроме пустой помпы. Говорите со мной как с другом. Я и понятия не имел, что с Холлом связана история о привидениях, иначе я бы оставил его пустовать.Я не совсем понимал, что на это ответить, поэтому промолчал.— А как вышло, что вас прислали сюда? — спросил он после паузы.
Я рассказал ему всё. Когда мой первый шок прошел, то лорд показался мне не таким уж отличным от любого другого человека. Если бы император совершал утреннюю прогулку по парку и был бы столь же приветлив, я, вероятно, говорил бы с ним так же фамильярно, как с лордом Ладлоу. Моя мать всегда говорила, что у меня совершенно отсутствует чувство благоговения!Начав с самого начала, я повторил всю историю, от реплики Партона про соверен до разговора мистера Кэррисона с моим дядей. Однако, оставив в своем рассказе Лондон позади и добравшись до Холла, я стал несколько более сдержанным. В конце концов, это был его Холл, в котором люди не могли жить, его дверь, которая не желала закрываться; и мне казалось, что ему может быть неприятно слушать, как эти факты настойчиво привлекают к себе внимание.
Но он хотел знать всё. Что я видел? Что я об этом думаю? Я честно признался, что не знаю, что и сказать. Дверь действительно не желала оставаться закрытой, и этому упорному распахиванию, казалось, не было человеческого объяснения; но, с другой стороны, призраки обычно не возятся с огнестрельным оружием, а кто-то явно трогал мою винтовку, хоть она и не была заряжена — в этом я был уверен.Мой спутник внимательно выслушал.— Вы не напуганы? — спросил он наконец.— Теперь нет, — ответил я. — Вчера вечером дверь меня действительно встревожила, но я перестал ее бояться с тех пор, как понял, что кто-то другой боится пули.С минуту он молчал, а затем произнес:— Теория об открытой двери, которую выстроили люди, такова: поскольку в этой комнате был убит мой дядя, говорят, что дверь никогда не закроется, пока не будет найден убийца.— Убит?!Мне совершенно не понравилось это слово; от него повеяло холодом и дискомфортом.— Да — его убили, когда он сидел в своем кресле, и убийца так и не был найден. Поначалу многие склонялись к мысли, что его убил я; и, признаться, многие считают так до сих пор.— Но вы ведь этого не делали, сэр? В этой истории нет ни слова правды, верно?
Он положил руку мне на плечо и сказал:— Нет, мой мальчик, ни единого слова. Я нежно любил старика. Даже когда он лишил меня наследства ради своей молодой жены, я огорчился, но не разозлился. А когда он послал за мной и заверил, что решил исправить эту несправедливость, я пытался убедить его оставить леди приличную сумму в дополнение к ее вдовьей доле. «Если вы этого не сделаете, люди могут подумать, что она не принесла вам того счастья, на которое вы рассчитывали», — добавил я.«Спасибо, Хэл, — ответил он. — Ты славный малый; мы поговорим об этом подробнее завтра».И с этими словами он пожелал мне спокойной ночи.
— До рассвета — дело было летом два года назад — домочадцев разбудил ужасный крик. Это был его предсмертный вопль. Ему нанесли удар ножом в шею сзади. Он сидел в кресле и писал — писал письмо мне. Если бы не это, мне было бы куда сложнее оправдаться, чем оказалось на самом деле; ведь его адвокаты выступили вперед и заявили, что всего три дня назад он подписал завещание, оставляя всё свое личное имущество мне — а он был очень богат — безо всяких условий. Это, разумеется, и послужило мотивом, как выразился адвокат леди Ладлоу. Она была очень мстительной, не жалела средств, пытаясь доказать мою вину, и открыто заявляла, что не успокоится, пока не добьется справедливости, даже если это будет стоить ей всего состояния. Она утверждала, что письмо, лежавшее перед убитым и забрызганное кровью, было подброшено на стол мной; однако коронер усмотрел в этом предубеждение, так как в нескольких первых строках письма дядя заявлял о своем желании доверить мне причины изменения завещания — причины, которые, по его словам, затрагивали его честь и разрушили его покой. «В заявлении, которое вы найдете запечатанным вместе с моим завещанием в...» — на этом месте ему и был нанесен смертельный удар.
Бумаги так и не были найдены, а завещание не было утверждено. Миледи представила прежнее завещание, по которому всё отходило ей. Как бы мне ни было не по карману судиться, я был вынужден оспорить это дело, и юристы занимаются им до сих пор, и, вероятно, будут заниматься еще долгие годы.Когда я лишился своего доброго имени, я лишился и здоровья, и мне пришлось уехать за границу. Пока я был в отъезде, мистер Кэррисон снял Холл. До своего возвращения я ни слова не слышал об открытой двери. Мой адвокат говорил, что мистер Кэррисон ведет себя неподобающе; но теперь, думаю, я должен встретиться с ними или с ним и решить, что можно сделать.
Что же касается вас, для меня жизненно важно, чтобы эта тайна была раскрыта, и если вы действительно не из робкого десятка, оставайтесь. Я слишком беден, чтобы раздавать опрометчивые обещания, но вы не найдете меня неблагодарным.— О, милорд! — воскликнул я; это обращение слетело с моего языка совершенно легко и естественно. — Мне не нужно больше денег или чего-то еще, если я только смогу доказать отцу Пэтти, что я на что-то годен...— Кто такая Пэтти? — спросил он.Он прочел ответ на моем лице, потому что больше ничего не сказал.— Не хотите ли взять хорошую собаку для компании? — поинтересовался он после паузы.Я заколебался; затем ответил:— Нет, спасибо. Я предпочитаю наблюдать и охотиться сам.
И, произнося эти слова, я вспомнил о том «чем-то» в кустарнике и сказал ему, что, по моему мнению, прошлым вечером вокруг дома кто-то бродил.— Браконьеры, — предположил он, но я покачал головой.— Девушка или женщина, я полагаю. В любом случае, думаю, собака будет мне только мешать.
Он ушел, а я вернулся в дом. Я не выходил из него весь день. Ни в сад, ни на конный двор, ни в кустарник, никуда; я посвятил себя исключительно и безраздельно этой двери.Если я закрывал ее один раз, я закрывал ее сотню раз, и всегда с одним и тем же результатом. Что бы я ни делал, она распахивалась. Но никогда — когда я смотрел на нее. Пока я мог выдержать и не отводить взгляд, она оставалась закрытой; но стоило мне отвернуться — она открывалась.
