Дом номер двенадцать

Первый месяц эмбрион был не более булавочной головки. Гильбих каждый день спускался в лабораторию, проверял температуру питательного раствора, регулировал его состав, делал записи в журнале наблюдений.

«3 декабря 1913 года. Сформирована нервная трубка. Питательный раствор изменён согласно формуле №3».

«17 декабря 1913 года. Наблюдается формирование первичного сердца. Пульсация – 90 ударов в минуту».

«2 января 1914 года. Сформированы зачатки конечностей. Эмбрион реагирует на электрические импульсы».

Месяц за месяцем Карл Густавович наблюдал, как сгусток клеток превращается в эмбрион, а затем принимает всё более человеческие очертания. К марту появились пальцы на руках и ногах. В апреле сформировались внешние половые органы – женские, как отметил Гильбих в своём дневнике, не испытывая ни удивления, ни разочарования. В июне эмбрион уже открывал и закрывал глаза, сосал большой палец, демонстрировал сложные рефлексы.

Каждый этап развития требовал корректировки состава питательной среды. Карл Густавович создал систему, имитирующую работу плаценты, – смесь, состав которой менялся в зависимости от стадии развития.

Вся эта система требовала постоянного контроля. Трижды в день, невзирая на погоду, самочувствие или обязанности в аптеке, он спускался в лабораторию для проведения измерений. Записывал температуру с точностью до десятой доли градуса, проверял кислотность среды, отмечал изменения в развитии эмбриона.

Немецкая дисциплинированность, привитая ему с детства отцом-полковником, стала залогом успеха. Даже в дни, когда он чувствовал себя больным или уставшим, даже когда семейные обязанности требовали внимания, Гильбих не позволял себе отступать от установленного графика. «Дисциплина важнее вдохновения», – повторял он фразу отца, заставляя себя подняться с постели в три часа ночи, чтобы проверить показания приборов.

Иногда, проводя эти ночные проверки, Карл Густавович слышал шаги на втором этаже. Александра Александровна тоже страдала бессонницей. Она никогда не спрашивала, куда он уходит по ночам, что делает в подвале, почему иногда от его одежды пахнет формалином или эфиром. Между ними существовало негласное соглашение: он не вмешивается в её учебное заведение, она не задаёт вопросов о его научных изысканиях.

И всё же она знала. Карл Густавович был уверен в этом. Такая умная, наблюдательная женщина не могла не заметить странностей в поведении мужа, не сделать выводов из обрывков разговоров. Их брак давно превратился в сосуществование двух интеллектуальных одиночек, объединённых общим домом и детьми, но имеющих отдельные цели.

Иногда, особенно в последние месяцы, Карл Густавович ловил на себе странный взгляд жены – испытующий, настороженный. Но Александра Александровна молчала, сохраняя видимость нормальной семейной жизни.

Сейчас, слушая, как капли жидкости медленно падают из воронки в трубку, ведущую к искусственной матке, он вдруг услышал скрип половиц наверху. Размеренные, тяжёлые шаги – жена ходила по спальне, вероятно, проверяя перед сном, закрыты ли окна. Эти привычные звуки напомнили ему о жизни наверху – о роли отца семейства, уважаемого фармацевта, статского советника. Жизни, всё больше казавшейся иллюзией, маской, под которой скрывался истинный Карл Густавович Гильбих – алхимик, создатель нового существа, человек, преступивший границы дозволенного.

Последние капли питательной смеси упали в воронку. Гильбих проверил систему труб на предмет утечек, убедился, что все клапаны работают исправно. Затем подошёл к искусственной матке и протёр запотевшее стекло чистой тряпкой.

Внутри плавало существо, теперь уже полностью сформированное. Гуманоидная фигура, размером с десятилетнего ребёнка, с бледной, почти прозрачной кожей, через которую просвечивали кровеносные сосуды. Волосы – тонкие, бесцветные – парили вокруг головы. Глаза были закрыты, но под веками виднелись движения глазных яблок, как у спящего человека. Черты лица отдалённо напоминали молодую женщину, чьи яйцеклетки послужили основой для эксперимента, но было в них и что-то от самого Карла Густавовича – форма лба, линия скул.

Существо не было человеком в полном смысле этого слова. Его анатомия имела определённые отличия – более тонкие конечности, увеличенная голова, изменённые пропорции тела. Но оно не было и чудовищем из готических романов. Существо обладало странной, неземной красотой, которая одновременно и притягивала, и пугала.

Карл Густавович прикоснулся к стеклу. Под пальцами была лишь холодная поверхность, но ему казалось, что он ощущает тепло, исходящее от существа внутри. Он ещё не решил, как назовёт своё творение. В дневнике обозначал его как «Субъект А» или просто «Эксперимент», но эти холодные научные термины не соответствовали тому, что он чувствовал, глядя на это существо.

– Кто ты? – прошептал он, не ожидая ответа. – Что ты такое?

Существо внутри матки вдруг шевельнулось. Глаза оставались закрытыми, но пальцы дрогнули, будто в ответ на голос своего создателя. Карл Густавович отшатнулся. Согласно его расчётам, гомункул не должен был проявлять признаков сознательной активности ещё как минимум две недели.

Он быстро вернулся к столу и записал наблюдение в журнал: «12 августа 1914 года, 23 часа 05 минут. Зафиксировано непроизвольное движение верхних конечностей в ответ на внешний звуковой раздражитель. Процесс развивается быстрее, чем предполагалось».

Следующей записью было: «Финальная подготовка к активации завершена. Ожидаемое время пробуждения – 15 августа 1914 года, приблизительно полночь».

Он закрыл журнал и задумался. Пятнадцатое августа – праздник Успения Богородицы. В этом совпадении было что-то символическое, хотя Карл Густавович не верил в знаки. Визит великого князя Михаила Александровича был назначен на 17 августа, на четыре часа пополудни. Это означало, что у него будет около сорока часов между пробуждением гомункула и визитом высокого гостя – время, чтобы убедиться в успешности эксперимента и подготовить презентацию.

Мысль о том, что он скоро представит результаты исследований члену императорской фамилии, наполняла его одновременно гордостью и страхом. Это было признание его гения, но и огромная ответственность. Как отреагирует великий князь? Что будет дальше?

Карл Густавович ещё раз проверил показания всех приборов, убедился, что система жизнеобеспечения работает стабильно. Температура, давление, состав среды – всё было в пределах установленных параметров. Теперь оставалось только ждать.

Он потушил лишние лампы, оставив только одну, создававшую мягкий полумрак в лаборатории. Синеватое свечение, исходившее от искусственной матки, отбрасывало причудливые тени на каменные стены.

Наверху снова послышались шаги. Александра Александровна ещё не легла спать. Карл Густавович посмотрел на карманные часы – почти полночь. Пора было возвращаться в мир людей, оставив своё творение дозревать в тишине подземной лаборатории.

Он бросил последний взгляд на искусственную матку, на плавающую внутри фигуру, на пульсирующие трубки, по которым бежала питательная жидкость. Затем взял лампу и направился к выходу.

Железная дверь, как всегда, закрылась за ним с тяжёлым скрежетом.

Следующие три дня тянулись мучительно медленно. Карл Густавович спускался в лабораторию каждые четыре часа, проверяя показания приборов и записывая наблюдения. Существо в матке становилось всё более беспокойным – вздрагивало, поворачивало голову, сжимало и разжимало пальцы. Дважды Гильбих замечал, как под закрытыми веками метались глазные яблоки с такой интенсивностью, будто гомункул видел сны.

Наверху жизнь шла своим чередом. Александра Александровна готовилась к новому учебному году, близнецы обсуждали осенние наряды, в аптеке продолжалась обычная работа. Никто не замечал, что хозяин дома почти не спит, что руки его слегка дрожат, что взгляд становится всё более лихорадочным.

В ночь на пятнадцатое августа, когда колокольный звон далёких церквей возвещал о начале праздника Успения Богородицы, Карл Густавович Гильбих спустился в подземную лабораторию в последний раз перед завершением великого эксперимента. Шаги его по каменным ступеням были неровными, будто ноги отказывались нести тело к месту, где должна была свершиться судьба. Тяжёлая железная дверь закрылась за ним с глухим стуком, отрезая последнюю связь с привычным миром наверху.

Звук церковных колоколов едва проникал сквозь толщу земли, но Карл Густавович всё равно различал его – тихий, далёкий. Он знал, что наверху верующие собираются на ночную службу, славя Матерь Божию, а здесь, в сумраке подземелья, он собирался пробудить жизнь, созданную без участия женщины и Бога.

– Двенадцать минут после полуночи, – пробормотал Гильбих, сверяясь с карманными часами. – Пора начинать.

Руки дрожали так сильно, что пришлось дважды попытаться, прежде чем удалось зажечь керосиновую лампу. Свет выхватил из темноты искусственную матку – огромную стеклянную колбу, где в голубоватой жидкости плавало его творение. За три дня, прошедших с момента введения последнего компонента, существо значительно изменилось. Теперь оно напоминало спящую женщину, идеально сформированную, но всё ещё связанную с системой питательных трубок.

Карл Густавович вытер пот со лба. Последние ночи он почти не спал, поднимаясь каждые два часа, чтобы проверить показания приборов, каждый раз ожидая увидеть катастрофу – остановку сердца, разрыв сосудов, отмирание тканей. Но существо продолжало развиваться, превосходя все ожидания.

Гильбих подошёл к лабораторному столу, где были аккуратно разложены инструменты для завершающей стадии. Пинцеты, ножницы, скальпель – всё было стерилизовано в спиртовом пламени и уложено на чистое полотенце. Рядом стояла бутыль с физиологическим раствором, нагретым до тридцати семи градусов.

– Сначала дыхание, – прошептал он себе под нос, подходя к системе насосов и клапанов. – Затем циркуляция… и только потом разрез.

Пальцы медленно повернули первый вентиль. По системе труб с тихим шипением побежал воздух, насыщая питательный раствор кислородом. Существо внутри колбы не отреагировало видимым образом, но приборы показали учащение пульса.

– Хорошо, – кивнул сам себе Гильбих. – Теперь циркуляция.

Второй вентиль запустил насосы, изменяя скорость движения питательной жидкости. Это должно было стимулировать сердечно-сосудистую систему, готовя её к самостоятельной работе. Стрелки манометров дрогнули и замерли на новых отметках. Капли пота стекали по вискам Карла Густавовича, попадая в глаза, но он не замечал этого, полностью поглощённый процессом.

Сосредоточенно отсчитывая минуты по карманным часам, Гильбих наблюдал, как организм внутри матки реагирует на изменения в среде.

Когда прошло ровно семнадцать минут – время, вычисленное им после десятков экспериментов на животных, – Карл Густавович подошёл к колбе с большим медным ключом в руке. Этот ключ открывал сливной клапан, через который должна была выйти питательная жидкость.

– Сейчас… – прошептал он, закрывая глаза на мгновение. – Сейчас.

Вставив ключ в замочную скважину, скрытую под панелью в основании колбы, Гильбих резко повернул его. Раздался звук, напоминающий всхлип, и голубоватая жидкость устремилась в канализационный сток, скрытый под каменным полом лаборатории.

Уровень жидкости неуклонно снижался – слишком медленно для нетерпения, слишком быстро для готовности. Сначала показалась макушка с короткими тёмными волосами, прилипшими к черепу. Затем – лоб, высокий и гладкий, без единой морщины. Карл Густавович смотрел, не моргая, и чувствовал, как пересыхает во рту, а язык становится шершавым и чужим.

Жидкость опустилась ниже, обнажая закрытые глаза – веки тонкие, с едва заметной сеткой капилляров, ресницы слипшиеся. Нос прямой, классических пропорций. Губы бледные, но полные, с чётко очерченным контуром. Лицо было красивым, но красота эта тревожила, как тревожит совершенство восковой фигуры.

Показались плечи – узкие, с хрупкими ключицами, проступающими под кожей. Затем грудь. Карл Густавович почувствовал, как кровь приливает к лицу, и отвёл взгляд, но тут же заставил себя смотреть снова. Он был учёным. Это был эксперимент. Перед ним – объект исследования.

Но объектом это не было. Грудь небольшая, высокая, с розовыми сосками, затвердевшими от прикосновения воздуха. Талия тонкая. Живот плоский, с едва заметной впадинкой пупка – и это поразило его, потому что пуповины не было, он не предусматривал пуповины, откуда же пупок?

Жидкость продолжала уходить, обнажая округлые бёдра, гладкий лобок без единого волоска, как у ребёнка, но взрослых пропорций. Между ног было то, что делало существо женщиной, и Карл Густавович заставил себя отметить это как научный факт, но руки у него дрожали, и он понимал, что дрожат они не от холода и не от усталости.

Далее показались бёдра, колени, икры, щиколотки, ступни. Последние капли жидкости стекли по пальцам ног, и существо осталось стоять в пустой колбе, опираясь спиной на стеклянную стенку. Глаза закрыты. Грудь неподвижна. Ни единого движения.

Тишина в лаборатории стала плотной. Карл Густавович слышал стук собственного сердца – гулкий, неровный. Слышал своё дыхание – хриплое, прерывистое. Слышал, как где-то капает вода с медных труб – мерно, равнодушно.

Он ждал.

Минута. Две. Три.

Ничего.

Карл Густавович почувствовал, как внутри что-то рушится – медленно, беззвучно. Тридцать лет! Тридцать лет работы. Груня из чахоточного приюта. Прозектор Василий Петрович с его грязным полотенцем. Ночи без сна. Преступления, за которые его ждала бы каторга. И всё это – ради чего? Ради красивой оболочки, ради куклы в натуральную величину?

Он протянул руку к кнопке, которая должна была поднять стеклянный купол. Надо было убедиться. Проверить пульс. Прослушать сердце.

Веки гомункула дрогнули.

Карл Густавович замер с вытянутой рукой. Может быть, показалось? Игра света. Тень от лампы. Собственное безумие, порождающее призраков.

Веки дрогнули снова. Отчётливее. Под тонкой кожей заметалось что-то живое – глазные яблоки, пытающиеся найти выход из темноты.

Гильбих попятился. Ноги не слушались, колени подгибались, и он ухватился за край стола, чтобы не упасть. В горле пересохло так, что он не мог сглотнуть. В ушах звенело. Лаборатория вдруг показалась ему тесной, стены надвигались, потолок опускался, воздух стал густым и тяжёлым.

Она открыла глаза.

Не сразу. Медленно, как просыпается человек после долгой болезни. Сначала левый – узкая щель, сквозь которую блеснуло что-то светлое. Потом правый. Веки поднимались рывками, и Карл Густавович не мог отвести взгляда, не мог дышать, не мог думать.

Глаза оказались светло-серыми. Зрачки были расширены до предела, и в них отражался свет керосиновой лампы – два маленьких огонька.

Она смотрела на него. Без удивления, без страха, без любопытства. Так кошка смотрит на мышь. Или мышь на кошку. Карл Густавович не мог понять, кто из них кто. Он чувствовал, как по спине сбегает холодный пот, как рубашка прилипает к телу, как волосы на затылке встают дыбом – древний, звериный инстинкт, предупреждающий об опасности.

– Господи… – прошептал он.

Слово вырвалось само, помимо воли. Он не произносил его годами, десятилетиями. Он давно решил, что Бога нет, что есть только наука, только законы природы, только химические формулы и физические процессы. Но сейчас, глядя в эти светлые глаза, он понял, что ошибался. Бог был. Бог существовал. И Карл Густавович только что бросил ему вызов.

– Господи, – повторил он, и голос сорвался на хрип. – Что я наделал?!

Она моргнула. Первый раз с момента пробуждения. Моргнула медленно, осознанно, и в этом движении было что-то нечеловеческое – не рефлекс, а решение. Словно проверяла, работают ли веки, и осталась довольна результатом.

Карл Густавович нажал кнопку на панели управления. Руки тряслись так, что он промахнулся дважды, прежде чем попал. Раздалось тихое шипение гидравлики, и стеклянный купол начал подниматься.

Воздух лаборатории хлынул внутрь – прохладный, насыщенный запахами химикатов, известняка, сырости. Кожа на теле существа покрылась мелкими пупырышками. Соски затвердели сильнее. Она вздрогнула – первое движение с момента пробуждения, не считая глаз, – и этот короткий спазм пробежал от плеч до кончиков пальцев на ногах.

А потом она сделала вдох.

Грудь поднялась, рёбра раздвинулись, живот втянулся. Воздух вошёл в лёгкие с тихим свистом – новые лёгкие, никогда прежде не знавшие воздуха. Карл Густавович видел, как вздулись вены на шее, как дрогнули ноздри, как приоткрылись губы. Видел, как жизнь входит в тело, которое он создал.

Выдох. Медленный, долгий. И снова вдох. И снова выдох. Ритм установился сам собой – ровный, спокойный, как у человека, который всю жизнь дышал и не собирается останавливаться.

Она повернула голову. Движение было плавным, текучим, лишённым той механической угловатости, которую он ожидал увидеть. Повернула и посмотрела на него – прямо, без стеснения, без единой эмоции, которую он мог бы распознать.

Карл Густавович понял, что плачет. Слёзы текли по щекам, капали на жилет, на руки, на каменный пол, и он не мог их остановить, не мог даже поднять руку, чтобы вытереть лицо. Он плакал от страха. От восторга. От ужаса. От благоговения. От осознания того, что он сделал невозможное – и от осознания того, что невозможное теперь стоит перед ним.

Она сделала шаг.

Нога оторвалась от стеклянного дна, поднялась, опустилась на край колбы. Движение неуверенное, как у младенца, но младенцы не ходят в первые минуты жизни. Вторая нога. Она переступила через край и встала на каменный пол лаборатории. Карл Густавович услышал, как босые ступни коснулись камня – тихий шлепок, почти неслышный, но он различил его так отчётливо, будто кто-то ударил в колокол.

Колени подогнулись. Она качнулась, но не упала – удержала равновесие каким-то чудом, или инстинктом, или чем-то, чему Карл Густавович не знал названия. Стояла перед ним – обнажённая, мокрая, с каплями питательного раствора, стекающими по коже, – и ждала.

Он должен был что-то сказать. Что-то сделать. Проверить рефлексы. Измерить давление. Записать наблюдения. Но не мог пошевелиться. Не мог оторваться от этого лица, от этих глаз, от губ, которые чуть приоткрылись, словно она собиралась заговорить.

Она не заговорила. Вместо этого сделала ещё один шаг. И ещё. Шла к нему – медленно, осторожно, привыкая к ощущению твёрдой поверхности под ногами.

Остановилась прямо перед ним. Так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от её тела… «Откуда тепло? – промелькнуло у него в голове. – Она только что вышла из жидкости, должна быть холодной…» Она стояла так близко, что он видел каждую пору на коже, каждую ресницу, каждую крошечную вену, пульсирующую на виске.

Она протянула руку.

Движение было простым, детским – так ребёнок тянется к матери, к отцу, к тому, кто поможет ему встать. Протянула ладонью вверх и замерла в ожидании.

Карл Густавович смотрел на эту руку – тонкие пальцы, розовые подушечки, линии на ладони. Линия жизни, линия судьбы, линия сердца – хироманты прочли бы по ним будущее, но какое будущее было у существа, рождённого минуту назад?

Он коснулся её ладони.

Прикосновение обожгло, хотя кожа была прохладной. Обожгло не температурой – чем-то другим, чему он не знал названия. Пальцы сомкнулись вокруг его руки, и Карл Густавович почувствовал под кожей пульс – быстрый, ровный, живой.

Он помог ей сделать последний шаг – перешагнуть через порог, отделяющий место её рождения от остального мира. Она стояла теперь на каменном полу лаборатории, держась за его руку, глядя на него снизу вверх, потому что была ниже на голову.

– Я… – начал он и осёкся. Голос не слушался. Откашлялся, попробовал снова. – Я должен осмотреть тебя. Это необходимо… для науки.

Она не ответила. Не понимала слов – откуда ей понимать? – но не отпустила его руку. Просто стояла и ждала, и в этом ожидании было что-то, от чего у Карла Густавовича перехватило дыхание.

Он заставил себя отвернуться. На столе лежал приготовленный заранее халат из мягкой фланели – скромный, закрытый. Гильбих схватил его одной рукой, потому что другую она всё ещё держала, и накинул ей на плечи.

Ткань коснулась кожи, и она вздрогнула – не от холода, от новизны ощущения. Посмотрела на халат, потом на Карла Густавовича, потом снова на халат. Во взгляде появилось что-то, похожее на любопытство.

– Это одежда, – сказал он, удивляясь тому, как спокойно звучит голос. – Люди носят одежду.

Она наклонила голову, прислушиваясь. Не к словам – к звукам. К интонации. К чему-то, что Карл Густавович не мог контролировать.

– Тебе нужно имя, – сказал он, застёгивая на халате пуговицы трясущимися пальцами, стараясь не касаться тела под тканью. – Каждый человек должен иметь имя.

Август. Пятнадцатое августа. Праздник Успения, один из двенадцати главных праздников православной церкви. Карл Густавович, изначально бывший лютеранином, давным-давно уже стал православным и знал достаточно о религии страны, в которой жил. Августина – имя, происходящее от месяца рождения, имя с латинским корнем, означающее «священная», «возвышенная».

– Августина, – произнёс он вслух, проверяя звучание. – Да, ты будешь Августиной.

Она чуть наклонила голову, прислушиваясь к новому имени. Губы дрогнули – не улыбка, не гримаса, что-то неопределённое. В глазах появилось выражение, которое можно было принять за одобрение.

Рука её была прохладной, но живой, с отчётливым пульсом под кожей. Прикосновение вызвало у него новую волну смешанных чувств: научной гордости, отцовской нежности и того тёмного, плотского желания, которое он отчаянно пытался подавить.

– Идём, – сказал он, ведя её к лестнице. – Я подготовил для тебя комнату.

Августина послушно последовала за ним. Движения плавные, но странно механические. Поднимаясь по узким ступеням, Гильбих всё время оглядывался, боясь, что она исчезнет или превратится в нечто чудовищное. Но она оставалась прекрасной и загадочной.

Наверху, в доме, всё было тихо. Семья давно спала, не подозревая о происходящем под их жилищем. Карл Густавович провёл Августину через потайной вход, затем по тёмному коридору третьего этажа к комнате, которую специально подготовил.

Комната была маленькой и скромной, почти монашеской: узкая кровать с железным каркасом, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Тяжёлые шторы на окне не пропускали лунный свет. Никаких украшений.

– Здесь ты будешь жить, – сказал Гильбих. – Пока я не представлю тебя миру.

Августина вошла, осматривая новое жилище с тем же спокойным любопытством, с каким разглядывала своего создателя. Села на край кровати, положив руки на колени, ожидая дальнейших указаний.

Карл Густавович стоял в дверях, не решаясь войти. Что-то подсказывало ему, что, переступив этот порог, он пересечёт ещё одну границу, за которой не будет возврата. Августина смотрела на него, и в этом взгляде он читал вопрос, который она не могла – или не хотела произнести.

– Я вернусь утром, – пообещал он, отступая в коридор. – Отдыхай. Тебе нужно привыкнуть к своему телу.

Она не ответила. Просто продолжала смотреть, пока Гильбих не закрыл дверь, отгородившись от этого взгляда. В коридоре он прислонился спиной к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, в висках стучала кровь.

Эксперимент удался. Он создал жизнь. Но цена успеха только начинала проясняться.

Глава 3

Утро в доме Гильбихов на Чистопрудном бульваре начиналось, как обычно, с тихого шороха горничных, раздвигающих тяжёлые гардины, позвякивания посуды на кухне, негромких шагов Марии Ивановны, раздающей указания прислуге. Но этим августовским утром в воздухе висело напряжение, хотя небо за окнами было чистым и безоблачным. Что-то неуловимое изменилось в привычном укладе дома номер двенадцать, и даже самовар в столовой шумел иначе – не с привычным уютным бормотанием, а с каким-то тревожным присвистом.

В зеркалах столовой отражались полированные спинки венских стульев, белоснежная скатерть, фарфоровые тарелки с синей каёмкой. На стенах висели пожелтевшие гравюры с видами Петербурга – напоминание о юности Александры Александровны, прошедшей в северной столице. Часы с бронзовым маятником отсчитывали время неторопливыми ударами.

И всё же что-то было не так.

Первой к столу вышла Александра Александровна – в тёмно-сером платье с белым кружевным воротничком, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Движения её, как всегда, были экономны и точны. Она опустилась на стул, расправила салфетку на коленях и бросила быстрый взгляд на часы – ровно восемь утра, как полагается.

Через несколько минут появились близнецы. Ксения и Евгения выглядели почти одинаково – в светло-голубых платьях с высокими воротниками, с волосами, заплетёнными в косы и уложенными короной вокруг головы. Но внешнее сходство не могло скрыть разницы в движениях – Ксения шла, чуть сутулясь, с опущенными глазами, а Евгения двигалась свободно, с лёгкой улыбкой, внимательно глядя по сторонам.