Дом номер двенадцать

Из глубины дома донёсся звук открывающейся двери. Карл Густавович мгновенно опустил руку и отступил от стены. Лицо приняло обычное выражение сдержанной серьёзности. Он поправил очки и продолжил путь по коридору, словно просто проходил мимо. Потайная дверь осталась закрытой, храня свою тайну.

Проходя мимо зеркала в конце коридора, он мельком взглянул на своё отражение. Статский советник Карл Густавович Гильбих, уважаемый фармацевт, управляющий казённой аптекой военного ведомства, муж и отец. Внешне – образец порядка и надёжности. Никто не мог догадаться о тайнах, которые он скрывал в глубинах дома и собственного сознания.

За окном продолжала греметь демонстрация. Война входила в жизнь Москвы, и в дом номер двенадцать она тоже войдёт, хотя и не так, как все ожидают.

Сумерки опускались на Москву медленно. В кабинете Карла Густавовича, расположенном в дальнем углу второго этажа, вечерний полумрак казался особенно густым и значительным. Пламя керосиновой лампы на письменном столе отбрасывало неровный свет на лицо статского советника, высвечивая глубокие морщины на лбу и придавая чертам странное, почти потустороннее выражение.

Карл Густавович сидел неподвижно, глядя перед собой на лежащий на столе конверт. Белая плотная бумага с императорской печатью казалась неуместной среди научных журналов и фармацевтических справочников, аккуратными стопками разложенных по столу. Эти стопки он выравнивал каждое утро, прежде чем спуститься в аптеку, и каждый вечер, вернувшись наверх – ритуал, создающий иллюзию того, что мир упорядочен и подчиняется законам логики.

Стены кабинета были увешаны дипломами и свидетельствами о научных достижениях, но между ними в скромной деревянной раме висел портрет человека с длинной бородой и пронзительным взглядом – Парацельс, алхимик и врач, живший четыреста лет назад. Этот портрет, написанный по старинной гравюре, Карл Густавович заказал у художника, и каждый раз, когда его взгляд падал на изображение, он испытывал странное чувство родства с этим человеком, отвергнутым официальной наукой своего времени.

Шкаф у дальней стены кабинета всегда был заперт. Ключ от него Карл Густавович носил на цепочке вместе с карманными часами. За полированными дверцами из чёрного дуба скрывались книги, которые он никогда не показывал ни коллегам, ни семье: древние трактаты по алхимии, рукописи на латыни, арабские тексты о превращении металлов и философском камне, переведённые и переписанные его собственной рукой. Среди них были и личные записи – результаты тридцати лет тайных экспериментов, проводимых в лаборатории, о существовании которой не знал никто.

Карл Густавович взял конверт со стола, рука его слегка дрожала. Сквозь стёкла очков глаза казались увеличенными, в них читалась смесь эмоций: ожидание, страх и что-то ещё – что-то, напоминающее азарт игрока, поставившего на кон всё. Бледные тонкие пальцы, привыкшие отмерять миллиграммы порошков и капли настоек, осторожно коснулись сургучной печати.

Пятьдесят три удара сердца – он невольно считал их, прислушиваясь к пульсу, отдававшемуся в висках, – и печать была сломана. Лист бумаги с императорским гербом, извлечённый из конверта, зашуршал в руках. Аккуратный, изящный почерк великого князя Михаила Александровича, брата государя императора, выглядел почти по-женски нежным на фоне официальной бумаги.

«Дорогой Карл Густавович!

Пишу, чтобы известить Вас о моём предстоящем визите в Москву. События последних дней, как Вы понимаете, требуют присутствия членов императорской фамилии в древней столице, дабы поднять дух жителей в эти непростые времена.

Помня наши плодотворные беседы о свойствах материи и перспективах современной науки, я был бы рад возобновить их в ходе моего пребывания в городе. Вопросы, которые мы обсуждали при нашей последней встрече, не перестают занимать мой ум, и, признаюсь, некоторые Ваши идеи о трансмутации органических элементов показались мне заслуживающими дальнейшего изучения.

Позвольте известить Вас, что я планирую посетить Ваш дом на Чистопрудном бульваре в скором времени, если Вы не будете против.

С искренним уважением и надеждой на скорую встречу,

Михаил»

По мере чтения лицо Карла Густавовича менялось. Сначала оно просветлело – одобрение члена императорской фамилии, давнего знакомца и покровителя льстило самолюбию. Затем глаза потемнели, в них мелькнуло беспокойство – что, если визит князя привлечёт нежелательное внимание? А потом, когда взгляд дошёл до строк о «трансмутации органических элементов», на лбу проступила испарина, а жилка на виске запульсировала заметно сильнее.

«Он помнит, – пронеслось в голове. – Помнит всё, что я ему рассказывал в тот вечер». Карл Густавович провёл рукой по влажному лбу, вспоминая приём в доме князя Юсупова, куда его пригласили как поставщика редких лекарственных препаратов. Великий князь Михаил, младший брат государя, известный своими интеллектуальными интересами, вдруг проявил неожиданное внимание к скромному фармацевту, когда разговор зашёл о новейших научных теориях. Они проговорили весь вечер, уединившись в библиотеке, и, увлечённый вниманием высокого собеседника, Карл Густавович рассказал чуть больше, чем следовало бы.

Теперь, три месяца спустя, эти слова возвращались к нему. Великий князь запомнил. Великий князь заинтересовался. Великий князь хочет увидеть больше.

Карл Густавович прижал письмо к груди, словно пытаясь физически ощутить его значимость. Затем аккуратно сложил лист по изначальным линиям сгибов и убрал во внутренний карман сюртука. Прикосновение бумаги к коже сквозь тонкую ткань рубашки казалось горячим, почти обжигающим.

Мысли роились в голове. Что показать князю? Что рассказать? Насколько можно быть откровенным? Нет, не стоит думать об этом сейчас.

Взгляд Карла Густавовича невольно скользнул к дальнему углу кабинета, где за книжным шкафом скрывался главный вход в лабораторию. Механизм в коридоре, который он активировал часом ранее, лишь снимал блокировку – предосторожность на случай, если кто-то случайно обнаружит потайную дверь в кабинете. Без предварительной разблокировки она не открылась бы, сколько ни нажимай на скрытый выступ. Двойная защита, придуманная им самим тридцать лет назад.

Он должен проверить. Сейчас. Немедленно.

Поднявшись из-за стола, Гильбих подошёл к шкафу, отодвинул его с неожиданной для пожилого человека силой и нажал на едва заметный выступ в стене. Раздался тихий щелчок, и часть стены отошла внутрь, открывая проход вниз. Холодный воздух, пахнущий сырым камнем и чем-то ещё – металлическим, терпким, напоминающим запах крови, ударил в лицо.

Карл Густавович взял со стола керосиновую лампу и начал спускаться по узким ступеням, высеченным прямо в камне. Шаги были уверенными – он ходил здесь так часто, что мог бы найти дорогу и в полной темноте. Свет лампы отбрасывал причудливые тени на стены узкого прохода.

Лестница заканчивалась небольшой площадкой перед массивной железной дверью с замком сложной конструкции. Гильбих извлёк из жилетного кармана связку ключей, выбрал один – длинный, с затейливой бородкой – и вставил в замочную скважину. Замок открылся с тихим скрежетом, дверь подалась внутрь.

Помещение было гораздо просторнее, чем можно было предположить, глядя на дом снаружи. Оно уходило под всё здание, а возможно, и дальше, под бульвар. Своды из грубо обтёсанного камня поддерживали колонны, напоминавшие древние языческие храмы. Пол был выложен каменными плитами, потемневшими от времени. Между ними виднелись неглубокие бороздки – следы многолетних экспериментов, когда пролитые химические жидкости медленно разъедали поверхность.

По стенам тянулись деревянные полки, уставленные стеклянными сосудами разных форм и размеров. В некоторых плавали заспиртованные образцы – растения, органы животных и предметы, природу которых невозможно было определить с первого взгляда. Другие содержали порошки и жидкости всех цветов. Особняком стояли тяжёлые фолианты с кожаными корешками – книги, слишком опасные даже для запертого шкафа наверху.

В центре лаборатории находился огромный каменный стол, заваленный инструментами: колбы, реторты, перегонные кубы, весы с набором гирь, ступки для растирания веществ. Рядом – жаровня с тлеющими углями, над которой на металлическом штативе был установлен стеклянный сосуд с мутной жидкостью.

Но главным объектом в помещении был большой чан в дальнем углу, стоящий на возвышении из камня. Он был сделан из меди, но странным образом не имел характерного металлического блеска – поверхность казалась матовой. От чана отходили многочисленные трубки, соединённые с баками и колбами, образуя сложную систему циркуляции. Внутри что-то пульсировало, испуская слабое, но заметное свечение – бледно-голубое.

Карл Густавович подошёл к чану медленно, с благоговением. Лицо его, освещённое снизу этим странным светом, казалось белым и неживым, но в то же время исполненным напряжённого ожидания.

Он осторожно поставил лампу на каменный постамент рядом с чаном и склонился над ним, вглядываясь в пульсирующую массу. Губы зашевелились, произнося слова, которые он не решался сказать вслух даже здесь, в полной изоляции от мира:

– Скоро, – прошептал он так тихо, что это было, скорее, дыхание, чем речь. – Скоро ты появишься, и мир изменится.

В синеватом свете, исходящем от содержимого чана, глаза за стёклами очков казались глазами существа, уже не принадлежащего к миру людей.

Глава 2

Содержимое чана пульсировало в такт своему неслышному ритму. Карл Густавович наблюдал за этим биением с благоговением естествоиспытателя, стоящего на пороге великого открытия. Бледно-голубое свечение жидкости отражалось в стёклах его очков, делая глаза похожими на два озерца в сумраке подземной лаборатории. Тридцать лет исследований, тридцать лет тайных экспериментов вели к этому моменту – к этой пульсации, обещающей скорое рождение чуда. Или чудовища. Впрочем, граница между ними всегда была условной, особенно для тех, кто осмеливался нарушать установленный порядок вещей.

Гильбих медленно выпрямился и провёл рукой по лбу, стирая испарину. Огляделся по сторонам, будто очнувшись от транса, и направился к столу, где лежал раскрытым журнал наблюдений. Чернила на последней записи ещё не высохли:

«31 июля 1914 года, 23 часа 15 минут. Добавлен второй дистиллят экстракта белладонны. Отмечено усиление люминесценции. Пульсация стабильна, 72 колебания в минуту».

Взяв перо, Гильбих аккуратным почерком вывел:

«1 августа 1914 года, 21 час 47 минут. Температура содержимого – 37,2 градуса по Цельсию. Интенсивность свечения возросла. Пульсация участилась до 76 колебаний в минуту. Ожидается завершение инкубации».

Отложив перо, он вынул из жилетного кармана термометр и направился обратно к чану. Каждый шаг отдавался гулким эхом под сводами лаборатории, высеченной в известняке под домом. Здесь, под толщей земли, время останавливалось, и Карл Густавович чувствовал себя отрезанным от суеты внешнего мира, от нарастающего военного психоза, от вечной гонки часовых стрелок. Только он и его Великое Дело.

Погрузив термометр в пульсирующую жидкость, Гильбих засёк время по карманным часам. Ровно минута. Эксперименты его всегда отличались точностью исполнения – каждый шаг, каждое движение было выверено и просчитано. Фармацевтическое образование и годы работы с ядами и лекарствами научили его предельной аккуратности – малейшая ошибка могла стоить жизни пациенту. И ту же дисциплину он перенёс в алхимические опыты.

Вынув термометр, поднёс его к свету керосиновой лампы. Ртутный столбик замер на отметке 37,1 градуса – идеальная температура человеческого тела. Кивнув своим мыслям, Гильбих подошёл к термостату на стене и подкрутил регулятор.

В центре лаборатории на возвышении стояла искусственная матка из богемского стекла, оплетённая сетью медных трубок. Внутри плавала гуманоидная фигура, пока ещё не обретшая чётких очертаний, – размытый силуэт в мутной жидкости, похожий на эмбрион, но размером с десятилетнего ребёнка. Руки и ноги намечены, голова сформирована, но черты лица неразличимы.

Гильбих осторожно повернул латунный вентиль. Медные насосы увеличили темп, и вся система труб начала пульсировать сильнее. Он проверил соединения, осмотрел клапаны, протёр влажной тряпкой запотевшее стекло. Сквозь прозрачные стенки был виден развивающийся организм, который уже не являлся просто сгустком вещества, но ещё не стал полноценным существом. Нечто промежуточное, находящееся на границе между неживой материей и жизнью.

Вернувшись к столу, Карл Густавович раскрыл другую книгу – фолиант в кожаном переплёте с пожелтевшими страницами, исписанными на латыни и немецком, с вкраплениями странных символов, напоминающих египетские иероглифы. Это был его личный дневник экспериментов, начатый ещё в 1884 году, когда молодой фармацевт впервые обнаружил в подвале старого дома странную рукопись.

Он перелистывал страницы, и перед его внутренним взором проходили образы тридцатилетнего пути. Вот он, ещё совсем молодой, с чёрной бородкой и без очков, с азартом переводит алхимические манускрипты Парацельса. Вот первые опыты с металлами – примитивные, наивные попытки трансмутации, обречённые на неудачу. Вот момент прозрения, когда он вдруг понял, что истинная цель алхимии – не золото из свинца, а создание жизни из неживой материи. Homunculus – искусственный человек, о котором писали древние мастера.

Гильбих посмотрел на даты своих записей. 1889 год – первая попытка, катастрофический провал. Смердящая масса органического вещества, которую пришлось уничтожить. 1895 год – появление первого подобия тканей, но без признаков жизни. 1901 год – пульсирующий сгусток, просуществовавший три дня. 1907-й – формирование органов, хотя и нежизнеспособных. И вот теперь, в 1914-м, казалось, он стоял на пороге успеха.

Карл Густавович вернулся к чану и снова погрузился в созерцание своего творения.

Всё началось в университетские годы, когда молодой студент-фармацевт обнаружил в библиотеке старинные фолианты по алхимии. Сначала это было просто академическое любопытство – история химии, истоки науки, которой он посвятил жизнь. Но постепенно Карл Густавович начал находить в старых текстах то, что ускользало от внимания других исследователей, – закодированные послания, спрятанные между строк.

Парацельс, Альберт Великий, Роджер Бэкон – все они писали о трансмутации металлов, но для Гильбиха стало очевидным, что это лишь внешняя оболочка, скрывавшая более глубокие истины. Постепенно он научился читать между строк, расшифровывать тайные символы, понимать истинный смысл аллегорий.

Самым ценным приобретением стала рукопись самого Парацельса – подлинная, не копия, купленная за баснословные деньги у разорившегося коллекционера. Манускрипт содержал детальные инструкции по созданию гомункула – искусственного человека, выращенного в специальной колбе. Большинство учёных считали это фантазией или метафорой, но Карл Густавович увидел в тексте научные идеи, опередившие время.

Он потратил годы, переводя манускрипт, отделяя рациональное зерно от мистических наслоений. Каждый вечер, после работы в аптеке, Гильбих спускался в свою тайную лабораторию, оборудованную на деньги от фармацевтических патентов. Пока жена и дочери спали, он проводил эксперименты, смешивая вещества, которые никто до него не пробовал соединять.

Гильбих понимал, что старые алхимики видели цель верно, но ошибались в средствах. Они не обладали современными знаниями о химическом составе организмов, о клеточном строении тканей, о физиологических процессах. Он же соединял алхимические идеи с новейшими достижениями биологии и химии. Где древние мастера полагались на астрологические соответствия, Карл Густавович использовал точные пропорции и химические реакции.

Главной инновацией стало понимание роли электричества в жизненных процессах. Ещё со времён Гальвани было известно, что электрический ток вызывает сокращение мышц мёртвых животных, но Гильбих пошёл дальше. Он создал систему, имитирующую электрические импульсы нервной системы, и интегрировал её в свой аппарат. Медные проводники, проходящие через питательную смесь, передавали слабые разряды, стимулируя развитие нервных тканей.

Карл Густавович отошёл от чана и направился к шкафу с реагентами. Там, на верхней полке, в запечатанной колбе хранился компонент, без которого невозможно было завершить процесс, – экстракт желёз внутренней секреции, добытый из тел недавно умерших людей. Этот ингредиент был его величайшей тайной и величайшим грехом. Даже в своём дневнике он не указывал прямо, как и где добывал его. Некоторые тайны лучше унести с собой в могилу.

Гильбих вернулся к столу, раскрыл дневник на чистой странице и написал: «Завтра – добавление последнего компонента. Через три дня – пробуждение». Рука дрожала, когда он выводил эти слова. Дрожала не от страха, а от предвкушения и осознания ответственности. Он собирался создать новую форму жизни – не просто копию человека, а нечто большее. Существо, свободное от болезней, старения, моральных ограничений.

Закрыв дневник, Карл Густавович подошёл к стеллажу с книгами. Среди пыльных томов выделялся один – в богато украшенном переплёте с золотым тиснением. «De Natura Rerum» Парацельса, книга, что положила начало его исследованиям. Гильбих осторожно вынул фолиант, раскрыл его и пробежал глазами знакомые строки на латыни:

«Homunculi nec ex nihilo creantur, nec ex alio geniti sunt, sed nascantur ex semetipsis…»

«Гомункулы не создаются из ничего, не рождаются другими, но происходят сами из себя…»

Карл Густавович знал, что ошибка средневековых алхимиков была именно в этом постулате. Жизнь не могла возникнуть сама собой из неорганической материи. Требовался катализатор – живая ткань, уже несущая в себе принцип жизни. Именно поэтому все его ранние опыты, основанные на строгом следовании древним рецептам, проваливались. Лишь когда он дополнил их современными научными методами, добавил органические компоненты и электрические импульсы, процесс сдвинулся с мёртвой точки.

Гильбих захлопнул книгу и вернул её на полку. Там же, рядом с трудами Парацельса, стояли научные журналы последних лет – работы по эмбриологии, клеточной биологии, электрофизиологии. Сочетание древней мудрости с новейшими открытиями – вот что отличало его подход.

Вернувшись к чану, Карл Густавович последний раз проверил температуру и настроил регуляторы на ночь. Существо в матке медленно пульсировало. Ещё не человек, но уже не просто материя.

– Скоро, – прошептал Гильбих, обращаясь к своему творению. – Через три дня ты откроешь глаза.

Подняв лампу, он направился к выходу. Железная дверь закрылась за ним с тяжёлым скрежетом. Поднимаясь по узкой лестнице, Карл Густавович думал о предстоящем визите великого князя. Что он покажет высокому гостю? Насколько можно быть откровенным?

Или, что более важно, готов ли к этому он сам?

Следующим вечером Карл Густавович вновь спустился в лабораторию, неся с собой маленький деревянный ящик, закрытый на медный замочек. В нём хранился последний компонент великого эксперимента – стеклянная пробирка с тёмно-красной жидкостью, извлечённой из его собственной вены всего час назад. Кровь создателя, смешанная с экстрактами желёз, должна была стать катализатором, который превратит почти готовое существо в живой организм.

Гильбих установил лампу на каменный выступ и обошёл чан, проверяя показания приборов. Термометр указывал стабильные 37,2 градуса. Он сверил время по карманным часам и раскрыл журнал наблюдений.

«2 августа 1914 года, 22 часа 13 минут. Введение финального компонента – активатора жизненной силы».

Этим эвфемизмом он обозначал смесь, о настоящем составе которой не решался писать даже в тайном дневнике. Гильбих подошёл к шкафу с реактивами и извлёк несколько пузырьков с тщательно выверенными дозами солей. Каждый компонент он отмерял на аналитических весах, фиксируя массу до миллиграмма. За тридцать лет экспериментов он установил идеальное соотношение, подражающее электролитному балансу человеческой плазмы.

Поставив на спиртовку стеклянный стакан, он смешал соли с дистиллированной водой, нагрел раствор до выверенной температуры, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Процесс был отточен годами практики. Порядок смешивания компонентов, продолжительность нагрева – всё имело значение. Любое отклонение означало бы гибель созревающего гомункула.

Карл Густавович осторожно извлёк из ящика пробирку с собственной кровью. Древний алхимик настаивал на использовании «жизненной силы» животного происхождения, но Гильбих знал, что человеческая кровь содержит белковые факторы, необходимые для завершения эксперимента.

Когда раствор солей достиг нужной температуры, он отставил его остывать и достал ещё один флакон – с экстрактом эндокринных желёз. Этот компонент хранился в специальном контейнере со льдом. Карл Густавович взглянул на тёмно-коричневую жидкость, поднёс её к свету. Внутри плавали крошечные частицы ткани, извлечённые из тел недавно умерших людей.

Воспоминание о том, как он добывал этот экстракт, заставило его на мгновение замереть. Четыре года назад, когда стало ясно, что эксперименту требуется человеческий материал, Карл Густавович нашёл необычного союзника. Василий Петрович, прозектор Мариинской больницы, был одновременно высококвалифицированным патологоанатомом и законченным пьяницей. За бутылку хорошего французского коньяка и несколько золотых монет этот человек был готов нарушить не только врачебную этику, но и уголовный кодекс.

– Господин Гильбих, вы, конечно, понимаете, что я рискую не только местом, но и свободой, – говорил прозектор, вытирая кровь с рук грязным полотенцем.

– Разумеется, Василий Петрович. Но и вознаграждение соответствующее, – отвечал Гильбих, стараясь не морщиться от запаха спирта, исходившего от собеседника.

– На ваше счастье, сегодня привезли молодую особу. Чахотка в последней стадии. Ей было от силы двадцать.

– Репродуктивная система полностью сформирована?

– Не извольте сомневаться. Яичники как на картинке из анатомического атласа.

Карл Густавович помнил этот разговор до мельчайших деталей. Помнил холод морга, серый свет, проникавший сквозь грязные окна, и тело молодой женщины на столе. Тёмные волосы, заострившиеся черты лица, синева вокруг глаз. Её звали Груня, ей было двадцать, и она умерла без родственников в приюте для чахоточных.

В ту ночь он впервые переступил черту, отделяющую науку от преступления. С хирургической точностью извлёк яичники умершей, поместив их в специальный контейнер с консервирующим раствором. Позже, в своей лаборатории, Гильбих выделил яйцеклетки и сохранил их для будущего эксперимента.

Сейчас, глядя на тёмную жидкость в пробирке, он испытывал странную смесь вины и научного восторга. Без этого материала эксперимент никогда не продвинулся бы так далеко.

Карл Густавович тщательно смешал экстракты с солевым раствором, добавляя компоненты капля за каплей. Затем влил приготовленную смесь в специальную воронку, соединённую с системой труб, ведущих к искусственной матке. Медный кран повернулся с лёгким скрипом, позволяя жидкости течь по назначению.

Пока смесь медленно поступала в чан, Гильбих вновь погрузился в воспоминания. Он вспомнил момент, когда впервые увидел деление оплодотворённой клетки под микроскопом. Это произошло девять месяцев назад – срок, равный естественному периоду беременности. Он специально выбрал такую длительность процесса, хотя теоретически мог ускорить его. Что-то подсказывало ему, что природный ритм нельзя нарушать.

В тот вечер в ноябре 1913 года он сидел, склонившись над мощным микроскопом, изготовленным по специальному заказу в Йене. Перед ним в стеклянной чашке Петри лежали две клетки – яйцеклетка молодой женщины и его собственное семя.

Добыча этого второго компонента далась Карлу Густавовичу труднее, чем он мог предположить. Не физически – технически процедура была проста. Но он, воспитанный в строгих лютеранских традициях, никогда в жизни не занимался рукоблудием. Даже в отрочестве, когда тело требовало разрядки, он усмирял его холодными обливаниями и молитвой, как учил отец. Теперь же, в пятьдесят с лишним лет, ему пришлось совершить то, что он всю жизнь считал постыдным грехом. Он заперся в лаборатории, погасил все лампы, кроме одной, и долго не мог заставить себя прикоснуться к собственному телу. Когда наконец это произошло, Гильбих чувствовал себя так, будто предаёт всё, во что верил. Но наука требовала жертв, и эта жертва была ничтожна по сравнению с тем, что он уже совершил в морге Мариинской больницы.

Оплодотворение под микроскопом было технически сложной операцией, требовавшей предельной концентрации. Используя тончайшие стеклянные инструменты, Карл Густавович осторожно манипулировал клетками, создавая идеальные условия для их соединения. Когда процесс был запущен, он не отрывался от микроскопа шестнадцать часов, наблюдая первые деления.