Дом номер двенадцать

Алексей Небоходов

Дом номер двенадцать

Глава 1

На Чистопрудном бульваре в августе 1914 года стояла особенная тишина, какая бывает только в летнем городе, когда даже листья на липах замирают от жары. Гладь пруда отражала небо без единого облачка, редкие прохожие двигались неспешно, будто время здесь текло по своим законам. Никто не мог предположить, что эта размеренность вскоре будет нарушена криками толпы, патриотическими песнями и шумом приближающейся войны, которая через несколько дней станет называться Великой.

Дом номер двенадцать ничем не отличался от соседних – каменный фасад с неоклассическими элементами, высокие окна, отражающие утреннее солнце. Только вывеска над первым этажом сообщала о том, что здесь находится «Казенная аптека военного ведомства», и придавала зданию официальность. В этот ранний час окна второго и третьего этажей были ещё закрыты тяжёлыми шторами, а в аптеке уже горел свет.

Карл Густавович Гильбих, статский советник и управляющий аптекой, прибыл на службу, как обычно, ровно в шесть тридцать утра. Спустился по внутренней лестнице со второго этажа, где располагались жилые комнаты семьи и учебное заведение супруги. За двадцать лет службы он ни разу не опоздал и не пришёл раньше положенного времени – немецкая точность въелась в его кровь вместе с запахом лекарственных трав и химических препаратов. Уходя, он бросил взгляд на дверь в конце коридора с медной табличкой «Частное учебное заведение третьего разряда для обоих полов А. А. Гильбих» – через два часа Александра Александровна начнёт принимать учеников.

Отперев дверь своим ключом, Гильбих вошёл в прохладный полумрак аптеки, вдохнул знакомый запах и прошёл в кабинет. Первым делом завёл настольные часы, сверившись с карманными, и только после этого повесил пальто и шляпу на вешалку в углу. Ритуал повторялся изо дня в день, не меняясь ни при каких обстоятельствах. В этой упорядоченности Карл Густавович находил утешение и опору – мир мог рушиться, но часы в кабинете всегда показывали точное время, а флаконы на полках стояли в алфавитном порядке по латинским названиям.

– Доброе утро, Карл Густавович, – в дверях появился молодой человек в белом халате, слегка помятом, будто надетом в спешке.

– Доброе утро, Сергей Николаевич, – ответил Гильбих, отметив про себя, что помощник, несмотря на все внушения, снова не выгладил халат. – Вы сегодня рано.

– Да, я… проснулся и не смог больше уснуть, – Тарасов нервно потёр ожог на правой ладони. – Столько разговоров о войне, указ о мобилизации зачитывали вчера на площадях…

Гильбих кивнул, не поднимая глаз от бумаг на столе. Война. Это слово отдавалось в ушах не просто медным звоном гарнизонных труб Брест-Литовской крепости, где прошло его детство, но и грохотом орудий под Шипкой, где он сам, тогда ещё подпоручик, командовал артиллерийским расчётом. Магистр фармации теперь, он когда-то носил офицерский мундир, как отец, полковник Густав Гильбих, и дед – третье поколение военных на русской службе. «Присяга важнее крови» – эти слова отца звучали особенно горько сейчас, когда Карл вздрагивал при каждом упоминании о Германии и немцах. Он машинально коснулся нагрудного кармана, где хранил Георгиевский крест, полученный за кровавую зимнюю кампанию 1877 года.

– Займитесь инвентаризацией, Сергей Николаевич, – сказал Гильбих, всё ещё не глядя на помощника. – Сегодня должна прийти партия бинтов и йода. Проверьте запас морфия – возможно, потребуется заказать дополнительно.

– Вы думаете, будет много раненых? – в голосе Тарасова прозвучало странное воодушевление.

– Я думаю, что наша задача – быть готовыми, – сухо ответил Гильбих. – Особое внимание уделите хинину. С ним уже сейчас перебои.

Когда за помощником закрылась дверь, аптекарь подошёл к окну. Бульвар начинал просыпаться. Дворники в белых фартуках подметали дорожки, молочница с бидонами устраивалась на своём обычном месте у чугунной ограды. Всё было, как всегда, и всё же что-то неуловимо изменилось. Может быть, движения людей стали более нервными?..

Гильбих вернулся к столу и раскрыл амбарную книгу – толстый том в кожаном переплёте, куда собственноручно записывал все поступления и расходы лекарственных препаратов. Каллиграфическим почерком, которым мог бы гордиться лучший гимназический учитель чистописания, вывел дату: «1 августа 1914 года». Отложив перо, провёл рукой по странице. Порядок на бумаге создавал иллюзию порядка в жизни.

В аптеке между тем начиналось движение: прибыли две помощницы, румяные девушки из фельдшерской школы, проходившие практику, и старый Силантьич, сторож и истопник, который поддерживал чистоту в торговом зале. Карл Густавович слышал приглушённые голоса, звон стеклянной посуды, шарканье веника – привычные звуки начала рабочего дня. Но сегодня даже эта размеренность не могла снять его внутреннего напряжения.

Ровно в восемь часов Гильбих вышел из кабинета для ежедневного осмотра аптеки перед открытием. Всё должно было быть безупречно: полки протёрты от пыли, склянки расставлены в идеальном порядке, весы настроены, прилавок отполирован. Управляющий медленно шёл вдоль стеллажей, вглядываясь в этикетки, проверяя, не нарушен ли алфавитный порядок, не запылилось ли стекло. Тарасов следовал за ним, готовый исправить любую неточность.

– Йод поставьте левее, после ипекакуаны, – негромко произнёс Гильбих, и помощник тут же передвинул склянку на указанное место.

– Шалфей не на своём месте.

– Сейчас исправлю, Карл Густавович.

Ритуал осмотра был прерван необычным шумом с улицы. Гильбих поднял голову и прислушался. Обычно бульвар в этот час был почти безлюден – редкие прохожие, спешащие по делам, да изредка проезжающие экипажи. Но теперь отчётливо слышались громкие голоса, пение – что-то, похожее на военный марш, исполняемый нестройным хором.

– Что там происходит? – спросил управляющий, хотя и догадывался об ответе.

Тарасов, который был выше Гильбиха на голову, привстал на цыпочки, вглядываясь в окно.

– Демонстрация, Карл Густавович. Люди с флагами идут. Поют что-то… Кажется, «Боже, Царя храни».

Гильбих нахмурился. Внутри шевельнулось неприятное чувство – тревога и стыд. Он уже слышал, что после объявления мобилизации по Москве прокатилась волна патриотических манифестаций. Вчера толпа разгромила немецкое посольство, несколько магазинов подверглись нападениям. Газеты пестрели заголовками о «германской угрозе» и «тевтонском варварстве».

– Продолжайте проверку, – сказал он Тарасову, возвращаясь к полкам, но мысли его были уже далеко.

Шум на улице нарастал. Теперь сквозь стекло можно было различить отдельные выкрики: «Ура!», «Да здравствует Россия!», «Долой немцев!» Последнее заставило Гильбиха вздрогнуть. Двадцать пять лет безупречной службы, работа на благо русской армии, воспитание дочерей в духе православия и верности престолу – и вот теперь он вдруг стал врагом только из-за фамилии и акцента.

– Сегодня будет много посетителей, приготовьтесь, – сказал он девушкам-практиканткам, которые замерли у прилавка, прислушиваясь к шуму демонстрации. – Анна Павловна, проверьте запас бинтов в задней комнате. Елизавета Сергеевна, займитесь настойкой валерианы – её запас следует пополнить.

Девушки переглянулись и поспешили исполнять распоряжения. Гильбих заметил этот взгляд – почтительность и настороженность. Так смотрели на него в последние дни многие – вроде бы по-прежнему уважая профессионализм, но с оттенком подозрительности, словно его немецкие корни могли повлиять на качество изготавливаемых лекарств.

В восемь тридцать, как положено, аптека открылась для приёма накладных. Первым вошёл офицер гвардейского полка – молодой человек с закрученными усами и блестящими глазами, взволнованный то ли бессонницей, то ли патриотическим подъёмом.

– Доброе утро, господин аптекарь! – громко произнёс он, протягивая казённый бланк. – Накладная от полкового лазарета. Потребны срочные поставки.

На бланке значилось: поручик Нарышкин, нервное расстройство. В списке – микстура с бромом, настойка пустырника, валериановые капли. «Тревога среди офицерского состава уже началась», – подумал Гильбих, принимая накладную и отдавая указания Тарасову.

– Готовится, господин поручик, подождите немного, – сказал он ровным голосом с лёгким, едва уловимым акцентом, которого обычно не замечал, но сейчас ощутил неловкость.

Офицер кивнул и отошёл к окну. С бульвара доносился гул демонстрации: студенты, рабочие, чиновники шли в колоннах, несли портреты царя и триколоры, пели гимн и военные песни.

– Великое зрелище! – воскликнул поручик, возвращаясь к прилавку. – Вся Россия поднимается на защиту рубежей. Ни один тевтонский солдат не посмеет ступить на нашу родную землю!

Гильбих промолчал и принялся подсчитывать стоимость заказа на счётах по нормам военной аптечной части. Деревянные костяшки мягко постукивали под пальцами. Тарасов бросил на управляющего недовольный взгляд, но продолжил отмерять капли.

– Карл Густавович, спирт на исходе, – тихо сказала Анна Павловна, подходя с ведомостью. – В подвале есть запас, но ключ от шкафа я не нашла.

– Спущусь сам, – ответил Гильбих. – Не останавливайте работу.

В подвале, куда вела скрипучая лестница, запахи лекарственных трав, спирта и чего-то пряно-землистого смешивались в полумраке. Сквозь маленькое окно под потолком падал тусклый свет. Гильбих опёрся руками о старый стол, отполированный годами работы, с тёмными пятнами от пролитых микстур и царапинами от лопаток и ножей.

Здесь, в прохладе, война казалась далёкой. Привычные банки на полках, ящики с травами и тишина позволяли не думать о том, что за дверью – мир накалённого патриотизма. Шум шагов и крики «ура» едва доносились сюда.

Гильбих выпрямился, глубоко вдохнул. Исполнение долга оставалось неизменным: отпускать лекарства по военным накладным, соблюдая точность и порядок. Понадобятся препараты раненым – и никого не будет волновать, кто тот аптекарь, что их изготовил.

Отперев железный шкаф, он достал большую бутыль медицинского спирта. Взгляд остановился на неприметной двери в дальнем углу – входе в тайную лабораторию. Там, среди колб и рукописей, он трудился над исследованиями, о которых не знал никто. На миг захотелось спрятаться и забыться работой, но время ещё не пришло.

С бутылью в руках он поднялся наверх. В аптеке толпились офицеры, чиновники из военных учреждений, присланные интенданты. Каждая накладная регистрировалась Тарасовым, практикантки сновали взад-вперёд с пробирками и флаконами.

– Капли ландыша, йод, бинты, – перечислял Тарасов, оборачиваясь к Гильбиху. – Всё по накладным. Но уже жалуются: боятся, что скоро не хватит. И рвотное берут – говорят, помогает получить белый билет.

Гильбих сжал губы. Злоупотребление препаратами для уклонения от службы противоречило уставу, но он не стал вникать в причины. Следовало исполнять накладные.

За окнами оркестр гвардейского батальона играл марш, над улицей реял патриотический восторг. Гильбих поправил очки, оглядел аптеку – флаконы стояли ровными рядами, весы отрегулированы до миллиграмма, записи в журнале велись безошибочно. Его маленький мир оставался островком порядка посреди надвигающегося хаоса.

Он вернулся за прилавок и, как всегда, стал выдавать лекарства методично и точно. Голос звучал ровно, движения – сдержанны, взгляд – сосредоточен. Лишь руки, отмеряя микродозы, подрагивали, выдавая лёгкое волнение.

– Ваше лекарство готово, ваше благородие, – сказал он поручику. – Принимайте по пятнадцати капель на столовую ложку воды три раза в день.

Офицер кивнул, взял флакон и направился к двери. Но на пороге остановился:

– Скажите, господин аптекарь, вы не немец ли случаем?

В аптеке повисла тишина. Гильбих ощутил, как по спине пробежал холодок.

– Я российский подданный, господин поручик, – спокойно ответил он. – И служу России уже двадцать пять лет.

Поручик задумчиво кивнул и вышел. Голоса вновь наполнили помещение, работа закипела с прежней силой. Гильбих понимал: война с Германией превратит его фамилию в клеймо. Что это будет означать для него и семьи – он пока не знал.

За окнами всё ещё гремела демонстрация. Флаги развевались, люди кричали «ура», военный оркестр звучал всё громче. А внутри аптеки Карл Густавович Гильбих неуклонно выполнял своё призвание: отпускал лекарства по накладным и берёг порядок в своём маленьком, но отчаянно важном мире.

На втором этаже дома номер двенадцать царил иной мир – мир тишины, знаний и дисциплины. Классная комната Александры Александровны Гильбих была залита утренним светом, проникавшим сквозь высокие окна, выходящие на бульвар. В лучах кружились мельчайшие частицы меловой пыли, поднимавшиеся от доски всякий раз, когда рука хозяйки выводила очередную букву или цифру. Звуки с улицы доносились сюда приглушённо, словно классная комната существовала в ином измерении, где даже время текло иначе – размеренно, по строгим законам учебного процесса.

Александра Александровна стояла у доски, держа спину очень прямо. Высокая фигура в тёмно-синем платье с белым кружевным воротничком отбрасывала длинную тень на исписанную мелом поверхность. Волосы, уложенные в строгий пучок на затылке, не выпускали ни единой пряди. На тонком пальце левой руки поблёскивало обручальное кольцо – единственное украшение, которое она позволяла себе во время занятий.

– Склонение существительных второго типа, – произнесла она размеренно, выписывая на доске образец. Мел скрипел, оставляя чёткий след. – Именительный падеж: стол. Родительный падеж: стола.

Двенадцать детей разного возраста сидели за потёртыми деревянными партами, расставленными в два ряда. Чернильницы были аккуратно вставлены в круглые отверстия, перья лежали параллельно краю. Ученики смотрели на спину учительницы с тем особым напряжением, которое возникает в классе, ждущем момента, когда наставница повернётся и обратит взор на кого-то из них. Этот взгляд – строгий, внимательный, проникающий – сразу видел все шалости, недоделанные уроки и непрочитанные страницы.

С улицы долетел обрывок музыки – военный оркестр играл марш. Рука Александры Александровны на мгновение замерла, а затем продолжила выписывать падежи с удвоенной тщательностью.

– Винительный падеж: стол. Творительный падеж: столом, – голос не дрогнул, но пальцы, сжимающие мел, побелели сильнее обычного.

Она развернулась к классу одним плавным движением. Светло-голубые глаза медленно скользнули по рядам, задерживаясь на каждом лице. Дети непроизвольно выпрямлялись под этим взглядом.

– Итак, кто мне скажет, как будет «карандаш» в предложном падеже? – спросила она и указала на рыжеволосого мальчика во втором ряду. – Петя Соколов?

Мальчик вскочил, задев коленями парту, отчего чернильница опасно качнулась.

– О карандаше, Александра Александровна! – выпалил он, судорожно теребя краешек гимназической курточки.

– Верно. Садитесь, – кивнула учительница и направилась между рядами. Звук шагов был размерен, как тиканье настенных часов в углу комнаты.

Под портретом императора, строго взиравшего на класс с позолоченной рамы, лежала стопка букварей с потрёпанными углами. Рядом – линейка из тёмного дерева, которой Александра Александровна порой постукивала по столу, призывая к тишине. Никогда – по рукам, как делали некоторые учителя. Дисциплина здесь держалась не на физическом страхе, а на чём-то более глубоком – на уважении, смешанном с трепетом перед её непоколебимой уверенностью.

С улицы вновь донеслись звуки марша, на этот раз громче, отчётливее. К музыке примешивались выкрики толпы, и в окно было видно, как по бульвару движется людская река с флагами и транспарантами. Александра Александровна подошла к окну, бросила взгляд на улицу и сразу вернулась к столу. Рука, когда она поправляла шпильку в волосах, чуть заметно дрожала.

– Откройте буквари на странице тридцать шесть, – произнесла она. – Прочтите текст «Наша Родина» про себя, а затем мы разберём его вместе.

Пока дети шелестели страницами, она села за стол и сложила руки перед собой. Идеальная осанка, ни одного лишнего движения. Только глаза время от времени обращались к окну, за которым разворачивалось зрелище проявления народного патриотизма.

– Немецкие шпионы везде, – донёсся шёпот с последней парты. Худенький мальчик в очках, сын мелкого чиновника из почтового ведомства, шептал соседу, приставив ладонь ко рту. – Мой папа говорит, их уже ловят и сажают в тюрьму.

Александра Александровна встала. Лицо не выражало эмоций, но что-то в углах плотно сжатых губ говорило о сильнейшем внутреннем напряжении. Она взяла со стола указку и одним движением опустила её на деревянную поверхность. Хлёсткий звук разрезал тишину класса.

– Михаил Семёнов, – произнесла она негромко, но каждый в комнате услышал эти два слова. – Встаньте.

Мальчик в очках медленно поднялся. Лицо его побледнело.

– В этом классе говорят только тогда, когда спрашивают, – сказала Александра Александровна. – И только о том, о чём спрашивают. Сядьте и прочтите текст, как было велено.

Мальчик сел, пряча глаза. Учительница прошла между рядами парт, проверяя, как идёт чтение. Шаги были твёрдыми, как всегда, но внутри нарастала тревога. Слово «немецкие» кольнуло, словно острие тонкой иглы. Двадцать лет она была Гильбих, двадцать лет носила фамилию мужа, не задумываясь о её звучании. И вот теперь эта фамилия могла стать клеймом.

– «Наша Родина – Россия…» – начала читать вслух девочка с косичками, вызванная к доске.

Александра Александровна слушала, кивая в такт правильно прочитанным фразам. Она смотрела на детские лица, на которых ещё не было тени подозрительности. Но долго ли это продлится? Что скажут родители теперь, зная, что их детей учит женщина с немецкой фамилией?

Шум демонстрации на улице становился громче. Чей-то зычный голос выкрикивал что-то о победе над врагом. Александра Александровна сжала руки под столом так, что побелели костяшки пальцев.

В гостиной дома Гильбихов царил полумрак, несмотря на яркий августовский день за окном. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты наполовину, пропуская лишь узкие полосы света, которые ложились на персидский ковёр золотистыми лентами. В приглушённом освещении две фигуры на диване казались почти одинаковыми – будто зеркало отражало один и тот же образ.

Ксения и Евгения Гильбих, дочери-близнецы Карла Густавовича и Александры Александровны, сидели рядом, обе в платьях из светло-голубого батиста с одинаковыми кружевными воротничками. Волосы у обеих – каштановые, заплетённые в косы и уложенные вокруг головы короной. Одинаковые овальные лица, прямые носы, высокие скулы. На первый взгляд их невозможно было различить.

Но внимательный наблюдатель заметил бы тонкие различия. Ксения сидела чуть наклонившись вперёд, словно готовая в любой момент встать по чьему-то зову. Руки были сложены на коленях, пальцы нервно теребили маленький крестик на цепочке. Евгения же полулежала на диване, откинувшись на подушку, и взгляд её внимательно изучал комнату, словно каталогизируя каждую деталь.

Старинные часы на каминной полке пробили одиннадцать. Звук разнёсся по гостиной, заставив Ксению вздрогнуть и бросить быстрый взгляд в сторону двери. Евгения же лишь чуть повернула голову, наблюдая за реакцией сестры.

– Ты слишком нервничаешь сегодня, – заметила она, поправляя складку на платье. – Это всего лишь часы.

– Мне кажется, я слышала шаги, – ответила Ксения, прислушиваясь. – Там, в коридоре.

– Это может быть папа или Силантьич, – пожала плечами Евгения. – Или никто. В этом доме постоянно что-то скрипит.

Ксения не ответила, но пальцы ее снова коснулись крестика. Движение было почти неосознанным, как дыхание.

Дверь гостиной открылась, и вошёл Илья Андреевич, семейный кучер, человек немногословный и мрачный. Он остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу, явно смущённый необходимостью говорить с барышнями.

– Там это… – начал он, глядя куда-то мимо близнецов. – Демонстрация идёт. По бульвару. К военному училищу, сказывают. Не знаю, можно ли будет проехать, если вам куда надо будет.

Ксения незаметно перекрестилась. Евгения же подалась вперёд, в её взгляде вспыхнул живой интерес.

– Большая демонстрация? – спросила она. – Что кричат?

– Всякое кричат, – нахмурился кучер. – «Ура» больше. Потом про победу над немцами… – он запнулся, вспомнив фамилию хозяев. – Народу много. Флаги несут.

– Спасибо, Илья Андреевич, – кивнула Евгения. – Если мы соберёмся выезжать, я предупрежу заранее.

Кучер поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Как только звук его шагов затих в коридоре, Евгения повернулась к сестре.

– Что ты думаешь? – спросила она, внимательно изучая лицо Ксении.

– О чём? – Ксения опустила глаза, словно избегая этого пристального взгляда.

– Ты знаешь, о чём. О войне. О том, что теперь будет с нашей семьёй.

Сёстры замолчали. В тишине они обменялись взглядами, полными того особенного понимания, которое бывает только у близнецов – словно безмолвный разговор, непонятный для посторонних.

Ксения первой отвела глаза. Пальцы механически поправили складку на платье, точно так же, как минуту назад сделала Евгения. Это было одно из тех зеркальных движений, которые они совершали неосознанно, будто управляемые одним разумом.

– Я боюсь, – наконец произнесла Ксения тихо. – Папа… Его фамилия теперь…

– Папа двадцать пять лет служит России, – резко перебила её Евгения. – У него Георгиевский крест. Он российский подданный. Никто не посмеет…

– Люди не всегда разумны, – возразила Ксения. – Особенно толпа. Ты не видела, что было вчера у немецкого посольства? А у магазина Циммермана на Мясницкой?

Евгения поднялась с дивана одним плавным движением и подошла к окну. Отодвинув штору, она посмотрела на улицу, где продолжалось шествие. Лицо её, обычно живое и выразительное, стало задумчивым.

– Посмотри, – позвала она сестру. – Они счастливы. Война для них – праздник.

Ксения неохотно подошла и встала рядом. Теперь, бок о бок, они казались неотличимыми – два силуэта на фоне светлого окна.

– Потому что они не знают, что такое война, – прошептала Ксения. – Папа знает. Он рассказывал…

Евгения вдруг взяла сестру за руку. Пальцы были тёплыми и твёрдыми.

– Что бы ни случилось, мы вместе, – сказала она. – Как всегда.

Ксения кивнула, но в глазах промелькнуло что-то странное – то ли сомнение, то ли предчувствие.

Карл Густавович поднимался по лестнице на второй этаж размеренным шагом человека, привыкшего контролировать каждое движение. В аптеке выдался редкий момент затишья, и он решил использовать его, чтобы проверить кое-что в кабинете наверху. Походка была точной – ни одного лишнего шага, ни единого ненужного поворота.

Коридор второго этажа встретил его прохладным полумраком и тишиной. Где-то в глубине дома слышались приглушённые голоса – вероятно, Мария Ивановна отдавала распоряжения по хозяйству. Из классной комнаты доносился размеренный голос Александры Александровны, диктующей диктант.

Карл Густавович миновал гостиную, бросив мимолётный взгляд на приоткрытую дверь. Дочери сидели у окна, глядя на улицу. Он хотел было окликнуть их, но передумал, заметив, с каким напряжением они всматриваются в происходящее на бульваре. Демонстрация всё ещё шла, судя по звукам.

Он продолжил путь по коридору, но когда дошёл до места, где стена делала небольшой изгиб, шаг замедлился. Здесь, в этом незначительном закутке, скрытом от случайных глаз, находилось то, что он не показывал никому – даже жене. Особенно жене.

Карл Густавович остановился и прислушался. Дом жил своей обычной жизнью, никто не обращал внимания на хозяина, стоящего у стены с бронзовым бра. Он бросил быстрый взгляд через плечо, убеждаясь, что коридор пуст, а затем осторожно повернул одну из веток канделябра на определённый угол.

Послышался тихий щелчок, и от стены потянуло лёгким сквозняком. Для случайного наблюдателя ничего не изменилось, но Карл Густавович знал, что теперь, если нажать на определённый участок стены, откроется потайная дверь, ведущая к узкой лестнице. Лестнице, спускающейся в тайную лабораторию.

Он протянул руку к стене, но замер, не завершив движения. От пальцев исходил едва уловимый запах химических реагентов – металлический привкус, который невозможно было смыть обычным мылом. Ногти были чуть желтоваты, а на подушечках указательного и большого пальцев виднелись крошечные тёмные пятна – следы недавних экспериментов.

Глаза Карла Густавовича за стёклами очков на мгновение затуманились. В них отразилась внутренняя борьба, терзавшая его последние месяцы. С одной стороны – научное любопытство, толкавшее его к экспериментам, с другой – растущее беспокойство о последствиях.