Тень без имени

– Окно было так засунуто изначально, или его специально так оставили?

– Судя по следам на засове – его двигали. Недавно. Краска стёрта свежо – видишь, вот здесь блестит металл? Это не от времени.

Марина смотрела на металлическую полоску свежего блеска там, где краска была сбита.

– Кто-то открывал это окно изнутри и уходил через лестницу, – сказала она медленно. – Потом задвинул засов – чтобы выглядело запертым. Но не дотянулся до конца. Или поторопился.

– Именно.

Это был второй путь. Тот, кто уходил через парадную дверь – это Антон Веригин. Он сам об этом сказал. Но кто-то мог уйти через кухонное окно. До Антона, после или одновременно.

Марина посмотрела вниз ещё раз. Двор – проходной, можно выйти с двух сторон. Камер во дворе – она это уже знала – нет. В подъезде камера есть, но только у входной двери, угол – тот, который снимает лестничные пролёты, не работал с сентября. Это она тоже уже проверила.

Кто-то знал про камеру. Или проверил заранее.

– Ломов, – сказала она. – Со стёкол на окне – всё что можно.

– Уже снимаю.

Марина вернулась в комнату и встала посреди неё. Смотрела вокруг медленно – стена, полка, диван, стол, кровать, окно.

Мужчина в тёмной нише на лестнице – это видел Антон. Человек, который ушёл через кухонное окно – это уже другая история. Их могло быть двое. Или один – который обошёл здание снаружи.

Или Антон говорит правду лишь частично.

Она не хотела об этом думать. Именно поэтому – надо.

Деталь которую все пропустили кроме неё

Марина вернулась к книжной полке и начала просматривать остальные книги. Одну за другой, медленно. Открывала, листала, смотрела.

На двадцать третьей книге – снова что-то. Не бумага на этот раз. Просто карандашная пометка на полях – маленькая, почти незаметная. Страница сто семнадцать книги по истории петербургской промышленности. В тексте речь шла о заводах конца девятнадцатого века – ничего особенного. Но на полях, у одного абзаца, карандашом было написано одно слово: “Романов”.

Марина остановилась.

Романов. Это могло быть что угодно – имя, фамилия, просто историческая отсылка к царской семье. В книге про петербургскую промышленность – вполне логично, в тексте могло встретиться это слово в историческом контексте.

Она прочитала абзац на странице сто семнадцать. Речь шла о передаче промышленных объектов в частные руки после революции. Никакого Романова в тексте не было.

Значит, пометка – не к тексту. К чему-то другому. Ассоциация, напоминание, имя – чьё?

Она сфотографировала страницу. Потом просмотрела ещё несколько книг – больше пометок не было.

Когда они с Ломовым собирали всё в пакеты и готовились уходить, Марина ещё раз прошлась по квартире. Остановилась в прихожей.

На полочке у зеркала – ключи. Один связкой: три ключа, брелок в виде маленького велосипеда. Это понятно – квартира, почтовый ящик, какой-то третий. Но рядом – отдельный ключ. Без связки, просто лежит. Обычный, стальной, без маркировки.

Марина взяла его. Посмотрела. Форма ключа – от навесного замка. Небольшого, вероятно. Ящик, чемодан, гараж. Или ячейка камеры хранения.

Она убрала ключ в пакет.

– Ломов, – сказала она у двери. – Сколько камер хранения в пешей доступности от этого адреса?

Тот подумал.

– Ближайший вокзал – Московский. Минут двадцать пешком. Но автоматические камеры хранения сейчас везде – в торговых центрах, в метро. На Восстания – точно есть.

– Нужно проверить все.

Ломов посмотрел на неё с лёгким страданием.

– Это много работы, – сказал он.

– Я знаю, – согласилась она. – Начни с ближайших к дому.

Они вышли и закрыли квартиру. На этот раз – опечатали. Марина наклеила бумажную ленту сама, аккуратно, по всем правилам. Тому, кто приходил сюда после смерти Веденеева – больше не войти без следов.

На улице было холодно. Ломов зябко застегнул молнию на куртке – наконец-то.

– Всё-таки убийство, – сказал он негромко. Не вопросительно – утвердительно.

– Всё-таки убийство, – подтвердила Марина.

Они постояли секунду на крыльце подъезда. Над головой капало с козырька – мелко, монотонно.

– Кто-то очень умный, – сказал Ломов. – Вещество редкое, следы минимальные, камера в подъезде не пишет пролёты, окно с лестницей. Это не спонтанно.

– Нет, – согласилась Марина. – Это готовилось.

Она посмотрела на улицу – мокрый асфальт, редкие прохожие, далеко трамвай. Где-то там ходит человек, который всё это спланировал. Который знал про вещество, про камеру, про пожарную лестницу. Который знал про архив – потому что прислал детектива Котова по следу Веденеева.

И который не знал одного – что в квартире есть кактус, который кто-то придёт поливать. И что этот кто-то оставит запах туалетной воды, который учует Марина Соколова. И что не назначенное вовремя вскрытие всё-таки будет назначено – потому что Крылову позвонят сверху.

Детали. Маленькие, почти незаметные детали, которые убийца не предусмотрел.

Марина повернулась к Ломову.

– В три часа я на Васильевском, к детективу Котову. Держи меня в курсе по лаборатории.

– Принято.

Она пошла к машине. На полпути достала телефон и посмотрела на номер Антона Веригина. Потом убрала.

Нет. Пока – нет.

Сначала Котов. Потом – снова Антон. Уже с другими вопросами.

Потому что если вещество дали Веденееву между девятью и одиннадцатью вечера восьмого ноября – а Антон был там с одиннадцати до полуночи примерно, по его словам – то либо Антон отравил его до того, как сел разговаривать. Либо кто-то другой сделал это до прихода Антона. Либо – Антон врёт о времени.

Три варианта. Один из них правда.

И она узнает – который.

Марина ехала на Васильевский и смотрела на город за окном машины. Петербург в дневное время ноября – это особенный вид. Серый, но не мрачный. Строгий. Как человек, который много пережил и перестал улыбаться без причины. Но красота никуда не делась – просто стала другой, взрослой.

Она любила этот город. Всегда любила – даже когда уставала, даже когда он давил своей темнотой и сыростью. В нём было что-то настоящее. Он не притворялся.

Не то что люди.

Веденеев. Тихий дизайнер, который бегал полумарафоны и держал кактус на подоконнике. Который нашёл что-то в архиве – таблицу с именами и суммами. Который написал на листке “Нева”, “архив” и дату. Который однажды сказал коллеге: “Иногда лучше не знать правду про человека.”

Он знал правду. И она его убила.

Марина сжала руль чуть сильнее.

Найти.

Просто – найти. Это она умеет.

Остальное – потом.

Офис Котова был на третьем этаже дома на Среднем проспекте – небольшой, без вывески, с дверью из матового стекла. Марина позвонила. Открыли сразу.

Котов оказался мужчиной лет пятидесяти, коренастым, с короткими седеющими волосами и взглядом человека, который привык разговаривать с полицией – без лишнего напряжения, но и без лишней открытости.

– Соколова? – Он протянул руку. – Роман Котов. Присаживайтесь.

Офис был аккуратным – стол, два кресла, шкаф с папками, одно окно на проспект. Никакого антуража из детективных фильмов. Рабочее место человека, который просто работает.

– Кофе? – спросил Котов.

– Нет, спасибо. – Марина села. – Кто вас нанял и зачем?

Котов сел напротив и помолчал секунду – взвешивал.

– Клиент дал разрешение говорить, – сказал он наконец. – Когда я ему позвонил после вашего звонка. Так что скажу.

– Слушаю.

– Меня наняла женщина. Зовут Наталья Борисовна Игнатова, пятьдесят один год, живёт в Петербурге. Задача – найти и проверить определённые документы в архиве, касающиеся её отца. Фамилия отца – Борис Игнатов. В семнадцатом фонде хранятся документы о приватизации ряда объектов в начале девяностых. Её отец был в этом деле – как именно, она сама до конца не знала. Меня наняли разобраться.

– А Веденеев? Как он связан с Игнатовой?

Котов покачал головой.

– Никак, насколько я знаю. Я не знал о нём, пока архивариус не сказал мне, что три дня назад фонд запрашивал молодой мужчина. Я тогда не придал значения.

– Но теперь придаёте.

– Теперь – да.

– Что вы нашли в фонде?

Котов открыл ящик стола и достал папку. Тонкую – но всё-таки папку.

– Это копии, – сказал он. – Которые мне разрешили сделать. Я отдам вам оригиналы своих записей, раз это убийство.

– Что там?

– Приватизационные документы девяносто второго-девяносто четвёртого года. Несколько объектов – производственные помещения, один складской комплекс. В документах есть подписи. Одна из них – Старостин Герман Вадимович. Он был в комиссии по приватизации.

Марина взяла папку.

– Старостин, – сказала она.

– Старостин, – подтвердил Котов. – И ещё несколько имён. Среди которых – некий Игнатов Борис Михайлович. Отец моей клиентки.

Марина смотрела на него.

– Что именно в этих документах такого, за что убивают людей тридцать лет спустя?

Котов пожал плечами. Не из незнания – из осторожности.

– Это не моя работа – делать такие выводы, – сказал он. – Моя работа – найти документы. Нашёл. Но если хотите моё мнение – в этих приватизационных схемах могут быть очень большие деньги. Объекты, которые тогда уходили за копейки, сейчас стоят иначе. Если кто-то хотел переписать права на эти объекты – или, наоборот, скрыть, как они были получены – такие документы очень мешают.

– Очень мешают, – повторила Марина медленно. – До такой степени, что убивают людей, которые их нашли.

– Именно, – сказал Котов.

Она встала, взяла папку под мышку.

– Котов. Ваша клиентка – Игнатова. Она в безопасности?

Он посмотрел на неё. Впервые за весь разговор в его глазах что-то мелькнуло – не страх, но что-то близкое к нему.

– Я ей позвоню, – сказал он. – Сегодня же.

– Позвоните прямо сейчас. – Марина уже была у двери. – И дайте мне её контакт.

Котов записал номер на листке и протянул ей.

– Соколова, – сказал он вслед. – Будьте аккуратны. Тот, кто это сделал – он не торопился и не ошибался. Почти.

– Я знаю, – сказала она, не оборачиваясь.

Она вышла на лестницу и остановилась. Прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза на три секунды.

Старостин. Игнатов. Приватизация. Документы, за которыми охотятся. Детектив Котов, нанятый дочерью одного из участников. Веденеев – дизайнер, который каким-то образом вышел на те же документы. И Антон Веригин – который знал Старостина, был у Веденеева в последний вечер и говорит дозированными фразами.

Нити есть. Они тянутся в одну сторону. Но конец этого клубка она пока не видит.

Она открыла глаза и пошла вниз по лестнице.

Завтра – архив. Сегодня вечером – снова перечитать всё с начала. Потому что где-то в том, что она уже знает, есть ответ. Он всегда есть – просто смотришь пока не в ту сторону.

На улице снова пошёл дождь. Мелкий, противный – петербургский. Марина подняла воротник пальто и пошла к машине.

Где-то в городе ходил человек, который убил Алексея Веденеева. Который знал про архив и про документы. Который полил кактус – или велел кому-то полить, чтобы никто не насторожился раньше времени. Аккуратный, думающий, терпеливый.

И где-то в этом же городе стоял Антон Веригин. Который знал про Старостина. Который говорил “это создаст проблемы для вас в том числе” – и смотрел при этом так, как смотрят люди, когда говорят правду.

Марина села в машину. Завела двигатель. Включила печку.

Дело без начала – нашло начало. Старостин, девяносто второй год, приватизация, большие деньги. Где-то там – убийца.

И где-то рядом с этим – Антон Веригин, который знает больше чем говорит. И которого она зачем-то не может перестать вспоминать.

Это было некстати.

Она тронулась с места и поехала в сторону центра.

Некстати – это мягко сказано.

Глава 4: Он снова оказался рядом – случайно

Второй раз случайностей не бывает – она это знает лучше всех

Кофейня в двух кварталах от места дела

Прошло четыре дня.

Четыре дня – это много для дела, в котором есть труп, яд и документы на тридцать лет давности. И одновременно – ничто. Потому что каждый новый ответ рождал двух новых вопросов, а те – ещё четырёх. Марина чувствовала себя человеком, который разматывает клубок шерсти – нить идёт, но конца не видно, а клубок почему-то становится больше, а не меньше.

Из архива она вернулась с головной болью и полным блокнотом заметок. Семнадцатый фонд оказался большим – папки пожелтевших документов, протоколы комиссий, акты приватизации. Архивариус – пожилой мужчина по имени Леонид Павлович Сухарев, маленький, осторожный, с привычкой смотреть на посетителей поверх очков – помог найти нужные папки, но сам держался на расстоянии. Как будто боялся этих документов. Или боялся тех, кто за ними приходит.

Таблица, найденная в квартире Веденеева, совпала с документами архива частично – суммы и даты сходились, имена – только некоторые. Кто-то составил эту таблицу на основе реальных документов, но добавил туда информацию, которой в официальных архивах не было. Это означало: у кого-то были дополнительные источники. Личные документы, частная переписка, что-то, что не сдавали в архив.

Игнатова Наталья Борисовна встретилась с Мариной на следующий день после звонка Котова. Оказалась женщиной аккуратной, зажатой, явно напуганной. Рассказала: отец умер пять лет назад, оставил после себя бумаги, которые она не разбирала – до тех пор, пока три месяца назад не получила анонимное письмо. В письме говорилось, что в архиве есть документы, которые касаются её отца, и что она должна это знать “ради справедливости”. Никакой подписи, никаких деталей. Она испугалась и наняла Котова.

Марина спросила: не знакома ли она с Веденеевым?

Игнатова ответила: нет. Никогда не слышала это имя.

Кто написал анонимное письмо – оставалось вопросом. Но Марина уже имела одну версию. Пока не доказанную.

Ключ от камеры хранения – Ломов нашёл ячейку в автоматической камере на станции метро “Площадь Восстания”. Ячейка была открыта на имя Веденеева, оплачена за месяц вперёд. Внутри – флешка. Марина отдала её в отдел цифровой криминалистики. Результаты ждала.

Вот так прошли четыре дня. Много работы, много вопросов, несколько ответов – но не тот, главный.

Двенадцатого ноября, в пятницу, около полудня, Марина вышла из архива после второго визита – голодная, с затёкшей спиной и ощущением, что смотрела в документы слишком долго и уже не видит в них ничего, кроме букв. Ей нужен был кофе, пауза и желательно – тишина минут на двадцать.

Она знала кофейню в двух кварталах. Небольшое место – не то, куда ходят компаниями. Туда ходят одни, с книгой или с мыслями. Она бывала там раньше – не часто, но несколько раз.

Толкнула дверь, вошла. Тепло, запах кофе и сдобы. За стойкой девушка кивнула – узнала, хотя бы как постоянного посетителя.

Марина заказала капучино и булочку с корицей – последнее было слабостью, о которой она никому не рассказывала. Взяла поднос и развернулась, чтобы найти место.

И увидела его.

Антон Веригин сидел у окна. Спиной к ней. Тёмная куртка, чуть длинноватые волосы. Он смотрел на улицу и держал в руках кружку.

Марина стояла с подносом три секунды, не двигаясь.

Два квартала от архива, куда она ходит дважды за четыре дня. Пятница, полдень. Кофейня, в которой обычно мало народу.

Совпадение? Возможно. Но она одиннадцать лет занималась тем, что разбирала совпадения – и знала, что большинство из них совпадениями не являются.

Она подошла к столику у стены – не к нему, но туда, откуда он был виден. Поставила поднос и села. Достала блокнот, открыла – не для работы, а чтобы было чем заниматься.

Антон Веригин не обернулся.

Она выпила полкружки кофе. Съела половину булочки. Сделала несколько пометок в блокноте, которые не имели смысла – просто движение ручки.

Потом он обернулся.

Не резко – медленно, как человек, который давно знает, что кто-то есть, и наконец решил посмотреть.

Их взгляды встретились.

Он не удивился. Она – тоже.

Он сидит спиной – но знает что она здесь

Антон смотрел на неё секунду. Потом сделал то, чего она не ожидала – встал, взял свою кружку и подошёл.

– Можно? – кивнул на стул напротив неё.

– Это публичное место, – сказала Марина.

Он сел. Поставил кружку на стол. Посмотрел на неё без предисловий.

– Вы работали в архиве, – сказал он. Снова не вопросительно.

– Вы следили?

– Нет. – Он взял кружку. – Я здесь бываю. Вас я увидел случайно – когда вы шли по улице в сторону отсюда.