Тень без имени

– Около полуночи. Может, без пяти.

– Как Веденеев выглядел? Физически.

– Нормально. – Антон слегка нахмурился, вспоминая. – Устал, может быть. Но не больной. Никаких жалоб, никаких признаков недомогания. Он сказал, что ляжет спать после работы, и проводил меня до двери.

– Вы видели что-нибудь необычное? В квартире, на лестнице, у подъезда?

Он помолчал. Впервые за разговор – заметная пауза.

– На лестнице, – сказал он медленно. – Когда я спускался – на площадке между третьим и вторым этажом кто-то стоял. В нише у окна. Я не разглядел – темно было, лампочка не горела. Но было ощущение – человек. Не сосед, не случайный – стоял намеренно. Не двигался.

– Мужчина, женщина?

– Не разглядел. Силуэт – среднего роста, тёмная одежда. Всё.

– Вы не остановились?

– Нет. – Он посмотрел на неё. – Я прошёл мимо. И это моя ошибка – я понял это уже утром, когда узнал.

– Как вы узнали о смерти?

– Мне позвонили.

– Кто?

– Человек, которого я не назову. – Снова ровно, без извинений. – Пока не назову.

Марина закрыла блокнот. Это был жест – намеренный. Она смотрела на него без блокнота, без ручки, просто смотрела.

– Антон. Вы пришли сюда сами. Позвонили мне сами. Вы могли не делать ни того ни другого.

– Мог.

– Почему сделали?

Он взял стакан с чаем. Отпил.

– Потому что Алексей не должен был умереть, – сказал он просто. – И потому что если вы не найдёте – кто это сделал, это не закончится на нём.

Последние слова он произнёс тихо. Почти для себя.

Марина смотрела на него и думала. Этот человек знает больше, чем говорит – это очевидно. Он пришёл по собственной воле, но строго дозирует информацию. Он предупреждает об опасности – но свою роль не раскрывает. Он спокоен – слишком спокоен для человека, который был на месте преступления за час до смерти жертвы.

Подозреваемый? Возможно. Свидетель? Точно. Но что-то ещё – третье, для чего она пока не нашла слова.

Лицо которое помнишь без причины

– Ещё один вопрос, – сказала Марина. – Вы знаете человека по имени Старостин Герман Вадимович?

Реакция была едва заметна. Почти ничего. Только лёгкое движение в уголке рта – не улыбка, не напряжение. Что-то между.

– Знаю, – сказал он. – Знал. Он умер.

– Вы с ним работали?

– В некотором роде.

– Что значит “в некотором роде”?

– Значит, что наше сотрудничество сложно описать одним словом.

Марина смотрела на него. Он смотрел на неё. В кафе кто-то засмеялся за соседним столиком – громко, по-утреннему беззаботно. Здесь был другой мир, и они оба в нём не совсем вписывались.

– Хорошо, – сказала она. – Вы знаете, кто пользовался телефонным номером, зарегистрированным на компанию Старостина, после его смерти?

Пауза. Чуть длиннее, чем предыдущие.

– Это важно для дела? – спросил он.

– Это важно для меня.

– Это разные вещи, – сказал он. Но без иронии. Серьёзно.

– Антон. – Она произнесла его имя впервые, намеренно. – Этот номер звонил Веденееву за час до его смерти.

Что-то изменилось в его лице. Не сильно – он умел держать лицо. Но что-то всё же дрогнуло – в глазах, в той линии между бровями, которая слегка углубилась.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Он поставил стакан на стол. Посмотрел в сторону – впервые за весь разговор отвёл взгляд. Смотрел на грифельную доску с меню, но явно не видел её.

– Этот звонок делал не я, – сказал он наконец.

– Тогда кто?

– Я не знаю. – Он вернул взгляд к ней. – И это меня беспокоит больше всего остального. Этот номер… он не должен был быть активен. Я думал, что он давно отключён.

– Вы имели к нему доступ?

– Имел. В прошлом.

Марина записала это в блокнот. Одно предложение, коротко. Потом подняла голову.

– Вы понимаете, что сейчас звучите как человек, у которого очень много объяснений и очень мало конкретики?

– Понимаю, – сказал он. И снова без извинений, без оправданий. Просто принял как факт.

– Это раздражает, – сказала Марина прямо.

Он посмотрел на неё – и впервые за всё утро что-то изменилось в его глазах. Не улыбка – но что-то похожее на уважение.

– Я заметил, – сказал он.

Она убрала блокнот в сумку.

– Мне нужно ваше полное имя, адрес проживания, контактный телефон, – сказала она официально. – И вы должны быть готовы дать официальные показания. Не сейчас – но скоро.

– Я готов, – сказал он просто. – Когда скажете.

Он продиктовал ей всё – адрес в Петербурге, телефон (другой, не тот, с которого звонил). Она записала. Всё выглядело правдиво – но это ещё ничего не означало.

Они поднялись одновременно. У двери он придержал её – не хватая за руку, просто чуть выдвинулся вперёд, открывая дверь. Жест автоматический, привычный. Она заметила и ничего не сказала.

На улице было холодно. Они стояли у входа в кафе – она в пальто, он в куртке – и оба смотрели на Фонтанку. Вода была серая, неспокойная. Мелкая рябь от ветра.

– Антон, – сказала она. – Тот человек в нише на лестнице. Вы испугались?

Он подумал секунду.

– Нет, – сказал он. – Насторожился. Это разные вещи.

– Да, – согласилась она. – Разные.

Она пошла в сторону метро. Он остался стоять. Она не оборачивалась – но почему-то была уверена, что он смотрит ей вслед. И почему-то это не было неприятно.

Это было странно.

Вопрос на который он не отвечает прямо

В половине двенадцатого Марина была в рекламной студии “Образ”.

Студия занимала половину второго этажа в старом доме на Лиговском – с высокими потолками, облупленной лепниной и пластиковыми перегородками, которые явно поставили недавно и явно в целях экономии. Пахло кофе и распечатками. На стенах – постеры, логотипы, образцы работ.

Руководитель студии, Ирина Петровна Захарова – женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми, но умными глазами – встретила Марину у входа и сразу провела в свой кабинет, отдельный от общего пространства.

– Садитесь. Кофе?

– Спасибо, выпила уже.

Ирина Петровна села напротив и сложила руки на столе.

– Я до сих пор не понимаю, почему к нам пришёл следователь, – сказала она. – Лёша умер от сердца. Так нам объяснили.

– Мы проверяем все обстоятельства, – ответила Марина. – Это стандартная процедура. Расскажите мне о Веденееве как о человеке. Каким он был на работе?

Ирина Петровна помолчала, собирая слова.

– Хорошим, – сказала она наконец. – Это звучит банально, но это правда. Он был тихим – не замкнутым, просто тихим. Делал своё дело, не жаловался, не конфликтовал. Очень хороший дизайнер – у него было чутьё на форму, на пространство. Заказчики его любили.

– Он с кем-нибудь дружил в коллективе?

– Больше всего с Костей Берёзовым. Они часто обедали вместе. Но и с остальными нормально – без напряжения.

– Костя сейчас здесь?

– Здесь. – Ирина Петровна поднялась. – Позову.

Берёзов Константин – молодой парень, лет двадцати семи, худощавый, с серьгой в ухе и видом человека, который не выспался – пришёл через минуту и сел на стул у стены, как будто готовился к чему-то неприятному.

– Привет, – сказала Марина негромко. – Я следователь Соколова. Я понимаю, что это тяжело – говорить о Лёше. Но мне нужно.

Берёзов кивнул. Смотрел в пол.

– Вы последние недели замечали в нём что-то необычное? – спросила она. – В поведении, настроении? Может, он был напряжён, или наоборот – что-то скрывал?

Берёзов поднял голову.

– Да, – сказал он. – Последние недели – точно. Он стал… не знаю как сказать. Аккуратным. Не в смысле опрятным – он всегда был аккуратным. В смысле – осторожным. Телефон убирал экраном вниз. Из офиса выходил поговорить, хотя раньше всегда прямо за столом разговаривал. Однажды я подошёл сзади – просто позвать на обед – он вздрогнул так, что чуть стул не опрокинул.

– Он говорил – почему?

– Нет. Я спросил – он сказал “всё нормально”. Но это было не нормально.

– За несколько дней до восьмого ноября он ничего не упоминал? Встречи, незнакомые люди, что-то беспокоило?

Берёзов снова посмотрел в пол. Думал.

– Он сказал одну фразу, – произнёс он медленно. – Мы с ним были в столовой, в четверг – это за несколько дней до… Он ел и вдруг сказал: “Знаешь, Кость, иногда лучше не знать правду про человека. Живёшь себе спокойно”. Я спросил – про кого. Он засмеялся и сказал: “Ни про кого. Так, мысли”.

Марина записала дословно.

– Больше ничего?

– Больше ничего. – Берёзов помолчал. – Он не вернулся с выходных. В понедельник не пришёл – мы решили, заболел. Во вторник позвонили домой. Не берёт. В среду Ирина Петровна позвонила участковому… – Он оборвал себя. – Господи.

– Спасибо, Костя, – сказала Марина тихо. – Правда, спасибо. Если вспомните что-то ещё – звоните. – Она дала ему визитку.

Берёзов взял карточку обеими руками, как будто она была хрупкой.

Уже уходя, Марина задержалась у стенда с работами сотрудников. Листала распечатки – логотипы, макеты, иллюстрации. Нашла подписанные Веденеевым. Смотрела на его работы.

Чистые линии, хороший вкус. Человек, который умел видеть форму. Иногда лучше не знать правду про человека.

Что он узнал – и о ком?

Она отпускает его – и жалеет сразу

Вернувшись к себе, Марина сразу набрала запрос по Антону Веригину.

Данные пришли быстро – но оказались на удивление скудными. Антон Дмитриевич Веригин, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года рождения. Прописан в Петербурге. Образование высшее – Политехнический университет, специальность “информационная безопасность”. Место работы последние три года: не указано. Судимостей нет. Административных правонарушений нет.

До три года назад – пусто. Совсем. Как будто человек существовал в вакууме.

Марина смотрела на экран и думала. Три года без официального места работы – это или собственный бизнес, не отражённый в реестрах, или частная практика, или что-то, что вообще не называется официально.

Она вспомнила его слова: “три года, которые он не объясняет” – нет, это будет позже, это ещё впереди. Пока – просто три года пустоты в биографии. Специальность “информационная безопасность”. Знакомство с умершим владельцем консультационной компании.

Всё это складывалось во что-то – но во что именно, она пока не видела.

Позвонил Ломов.

– Соколова, по фотографии – результаты. Пришли с лаборатории.

– Говори.

– Напечатана примерно три-четыре месяца назад на домашнем принтере, предположительно – модели средней ценовой категории. Снимок сделан в июле-августе, судя по листве и освещению. Отпечатков на фотографии нет – кто-то держал её в перчатках.

– В перчатках, – повторила Марина.

– Или очень чистыми руками. Но это вряд ли. По второму фигуранту – ничего. Профиль, плохое качество, нейросетевой анализ дал сходство с шестью разными людьми в базе с вероятностью меньше сорока процентов. Это ни о чём.

– А листок с вдавленным следом?

– Вот это интереснее. Там было написано – насколько нам удалось восстановить – три слова и что-то похожее на цифры. Слова: “Нева”, “архив”, и третье – либо “семь”, либо “Сева”. Цифры похожи на дату – двузначное число, потом двузначное. Может, одиннадцатое двенадцатое. Или ноябрь двенадцать. Точнее не скажу – след слабый.

– “Нева”, “архив”, дата. – Марина записала. – Отлично. Спасибо, Серёга.

– И ещё одно. По кактусу – земля была полита водой из-под крана петербургской водопроводной сети. Это, конечно, ни о чём не говорит – у нас полгорода пьёт такую. Но то, что поливали намеренно и относительно недавно – это точно.

Марина положила трубку и посмотрела в окно. “Нева”, “архив”, дата. Это Веденеев писал – или тот, кто был у него в квартире? Кто знает, что он писал на этом листке – и зачем прятал.

Архив. Это слово было интересным.

Она снова открыла базу – на этот раз искала архивы, связанные с именем Веденеева или с компанией “Навигатор-Прим”. Ничего очевидного. Но что-то было.

Она достала блокнот и перечитала всё, что записала с самого утра.

Антон Веригин был у Веденеева за час до смерти. Принёс документы. Когда уходил – на лестнице стоял кто-то в темноте. Через полтора часа Веденеев мёртв. Официальная причина смерти – острая сердечная недостаточность. Но здоровый человек, спортсмен. Телефон исчез. В квартиру кто-то заходил после смерти. На фотографии неизвестный мужчина.

И последний звонок Веденееву – с номера мёртвого человека. Номера, к которому имел доступ Антон Веригин.

Который сказал: “Этот звонок делал не я. И это меня беспокоит больше всего остального.”

Марина закрыла блокнот.

Она думала об этом человеке – спокойном, точном, дозирующем каждое слово. О том, как он смотрел, когда она сказала про звонок с номера Старостина. О том, как сказал: “Это создаст проблемы не только мне. Для вас в том числе.”

Он её предупреждал. Защищал. Или пугал?

Она не знала. И это незнание было новым – непривычным. Обычно после первого разговора она уже понимала человека достаточно, чтобы поставить его в одну из категорий. Свидетель. Подозреваемый. Случайный. Связанный.

Антон Веригин не вставал ни в одну из них. Он был чем-то отдельным.

Она открыла телефон и нашла его номер – тот, что он продиктовал в кафе. Смотрела на него минуту. Потом убрала телефон.

Позвонить – значило бы продолжить разговор. А разговор не закончен. Не потому что не всё сказано – а потому что сказанного уже было достаточно для нескольких важных вопросов.

Но сначала – архив.

“Нева”, “архив”, одиннадцатое двенадцатое. Что искал Веденеев в архиве – или что он там нашёл?

Марина потянулась к телефону снова – и набрала номер городского архива Центрального района.

– Здравствуйте. Следователь Соколова. Мне нужно проверить – было ли у вас обращение на имя Веденеева Алексея Игоревича в октябре-ноябре этого года.

На том конце долго листали что-то.

– Да, – сказал архивариус наконец. – Веденеев. Запрос на просмотр фондов. Двадцать восьмого октября. Он у нас был лично.

– Какой фонд он запрашивал?

Пауза. Более длинная, чем нужно для простой проверки по журналу.

– Фонд номер семнадцать, – сказал архивариус. Голос стал чуть осторожнее. – Исторические документы административных решений за восьмидесятые-девяностые годы.

– И что он нашёл?

– Этого я не могу сказать, – произнёс архивариус после паузы. – Он просматривал материалы около двух часов. Что именно изучал – в журнале не фиксируется. Только факт посещения и номер фонда.

– Он делал копии?

– Копирование в том фонде не разрешено.

– Но он мог делать фотографии на телефон.

Архивариус помолчал.

– Теоретически – мог. Мы не проверяем.

Марина записала: фонд семнадцать, двадцать восьмое октября, два часа.

– Скажите, – добавила она. – После его визита кто-нибудь ещё запрашивал этот фонд?

Снова пауза. На этот раз – дольше.

– Да, – сказал архивариус тихо. – Через три дня. Тридцать первого октября. Другой человек.

– Имя?

– В журнале записано: Котов Роман Сергеевич. Удостоверение – частный детектив.

Марина остановила ручку над блокнотом.

– Котов Роман Сергеевич, – повторила она ровно. – Спасибо. Я приеду лично – завтра утром. Мне нужно будет посмотреть этот фонд.

Она повесила трубку.

Котов Роман Сергеевич. Частный детектив. Пришёл в архив через три дня после Веденеева и запросил тот же фонд.

Это уже не совпадение. Это след.

Марина посмотрела на часы – было почти шесть вечера. За окном давно стемнело. Петербург гудел внизу – машины, голоса, трамвай где-то вдали.

Она поймала себя на том, что думает не об архиве и не о Котове. Думает о том, как Антон Веригин стоял у кафе на Фонтанке и смотрел на воду. И как сказал: “Алексей не должен был умереть”.

Не “жалко парня”. Не “страшно”. Именно – “не должен был”. Как будто смерть Веденеева была не трагедией, а ошибкой. Чьей-то конкретной ошибкой.

Она собрала бумаги, выключила лампу и встала.

Завтра – архив. Завтра – результаты вскрытия. Завтра – поиск Котова.

Но сначала – домой. Поесть, поспать, дать голове перестать крутить одно и то же по кругу.

Она надела пальто у двери кабинета и вышла в коридор. Лампа над головой снова мигнула. Марина остановилась, посмотрела на неё снизу вверх.

– Ладно, – сказала она вслух. – Завтра.

И пошла к выходу.

Глава 3: Место преступления хранит чужие секреты

Каждый угол комнаты говорит – но на разных языках

Предмет не на своём месте

Результаты вскрытия пришли в половине десятого утра. Марина читала их стоя, у принтера, не дойдя до своего стола.

Патологоанатом Семён Аркадьевич Горелов был человеком дотошным и немногословным. Его заключения всегда были сухими, точными и без единого лишнего слова. Марина уважала его именно за это.

Она прочитала первый абзац – и перечитала ещё раз.

Причина смерти: острая сердечная недостаточность, вызванная токсическим воздействием. В крови обнаружены следы вещества из группы гликозидов – соединений, которые в малых дозах используются в кардиологии, в больших – вызывают остановку сердца. Характерная особенность: это вещество практически не оставляет следов при стандартном токсикологическом анализе. Его обнаружили только потому, что Горелов применил расширенный протокол – редкий, дорогой, который обычно не назначают при очевидно естественной смерти.

Веденеев был отравлен. Отравлен так, чтобы это выглядело как сердечный приступ.

Марина дошла до своего стола, села и положила листы перед собой.

Это меняло всё. Это переводило дело из разряда “странная смерть, которую стоит проверить” в разряд “убийство, тщательно подготовленное”. Кто-то знал – что взять, сколько дать, как сделать так, чтобы никто не искал. И почти не ошибся. Почти.

Она подумала об Антоне Веригине. Он был у Веденеева за час до смерти. Принёс “документы”. Когда уходил – Алексей был жив. Он говорит.

Но вещество могло подействовать через час. Через полтора. Это нужно уточнить у Горелова – как быстро.

Марина набрала его номер.

– Семён Аркадьевич. По Веденееву – сроки. Когда было принято вещество до момента смерти?

– По моим данным – от одного до трёх часов, – ответил Горелов. Голос у него был всегда одинаковый: ровный, без интонаций, как у человека, который давно перестал удивляться. – Точнее сказать затруднительно, зависит от индивидуального метаболизма и дозы.

– То есть его могли отравить между девятью вечера и одиннадцатью?

– Грубо – да. Может быть и раньше – если метаболизм медленный. Но не позже одиннадцати.

– Способ введения?

– Вероятнее всего – перорально. С едой или питьём.

Марина поблагодарила и повесила трубку.

Перорально. С едой или питьём. Значит, кто-то либо угостил Веденеева чем-то в тот вечер. Либо добавил что-то в то, что у него уже было дома – и ушёл.

Она снова вспомнила квартиру. Кухня – она там была, смотрела, но поверхностно. Нужно возвращаться. Нужно смотреть всё заново – уже зная, что это убийство.

Она позвонила Ломову.

– Серёга. Едем на Некрасова. Сейчас.

– Что случилось?

– Вскрытие показало отравление.

Пауза.

– Еду, – сказал Ломов.

Пока ждала его, Марина открыла базу на Котова Романа Сергеевича. Нашла быстро – частный детектив, лицензия действующая, зарегистрирован три года назад. До этого – восемь лет в полиции, уволился по собственному желанию. Офис на Васильевском острове, сайта нет, только номер телефона.

Она позвонила.

Трубку взяли после второго гудка.

– Котов, – сказал мужской голос. Резкий, быстрый.

– Добрый день. Следователь Соколова. Я по делу Веденеева Алексея Игоревича.

Секунда тишины. Потом:

– Я вас слушаю.

– Вы тридцать первого октября запрашивали семнадцатый фонд городского архива – через три дня после Веденеева. Кто вас нанял и с какой целью?

– Это конфиденциальная информация клиента, – сказал Котов. Спокойно, без напряжения – как человек, которому задавали этот вопрос много раз.

– Котов. Веденеев мёртв. Официально – убийство.

Пауза. Более длинная.

– Когда вы хотите встретиться? – спросил он наконец.

– Сегодня. Во второй половине дня.

– Хорошо. Приезжайте к трём. Адрес есть?

– Найду.

Она положила трубку и посмотрела в окно. Двор-колодец, голые деревья, серое небо. Ноябрь не менялся – был таким же, как вчера, как позавчера. Упрямым.

В дверь постучал Ломов – в расстёгнутой куртке, с чемоданчиком криминалиста.

– Готов, – сказал он.

– Едем.

Запах которого не должно быть здесь

На этот раз Марина входила в квартиру иначе. Не как в первый раз – с тонкой папкой под мышкой и вопросом “что здесь вообще произошло”. Теперь она знала, что произошло. И это знание меняло то, как смотришь на вещи.

Она остановилась в прихожей и снова вдохнула.

Запах туалетной воды стал слабее – прошло ещё сутки. Но он был. Едва-едва, но был.

– Ломов. Нужно взять образец воздуха, если возможно.

– Попробую, – сказал он без уверенности. – Но честно – почти бесполезно. Слишком рассеялось.

– Попробуй.

Она прошла на кухню. Вот здесь нужно было работать серьёзно. Если вещество ввели с едой или питьём – следы могут быть здесь. Посуда, продукты, что угодно.

Кухня была небольшой, аккуратной. Тарелки в сушилке. На плите – чистая сковородка. В мойке – два стакана. Марина остановилась.

Два стакана. Веденеев жил один. Два стакана в мойке – значит, пил не один. Или пил дважды из двух стаканов, что странно.

– Ломов! – позвала она. – Стаканы в мойке – образцы со стенок, срочно.

– Уже иду.

Она открыла холодильник. Внутри было немного – пара контейнеров с едой, сок, молоко, несколько йогуртов. Всё это простояло здесь почти десять дней – испортилось. Но образцы всё равно нужны.

– Всё из холодильника – тоже в лабораторию, – сказала она.

Пока Ломов работал на кухне, она вернулась в комнату. На этот раз смотрела иначе – не как человек, ищущий улики. Как человек, пытающийся восстановить вечер.

Восьмое ноября. Примерно девять вечера – пришёл Антон Веригин. Принёс документы. Они разговаривали около часа. Может, пили – что? Чай, кофе, что-то другое? На столе следов чашек нет – но вымыть мог кто угодно, в том числе сам Антон, прежде чем уйти.

Или не Антон.

Марина прошла к дивану и присела на корточки. Осмотрела пространство под ним – пыль, один карандаш, закатившийся далеко. Ничего.

Встала. Подошла к книжной полке.

Вот тут она и увидела его.

Книга. Стоит на полке – но не так. Корешком внутрь, страницами наружу. Всего одна такая из примерно сорока книг на полке. Остальные – нормально. А эта – повёрнута.

Марина достала её в перчатках. Тонкая книга, что-то по архитектуре – “Петербург: дворы и переходы”. На обложке фотография арки.

Она открыла.

Внутри – между страницами сорок два и сорок три – лежала сложенная вчетверо бумага. Марина развернула её медленно.

Это была распечатка. Таблица – имена, даты, суммы. Семь строк. Суммы крупные – от пятисот тысяч до трёх миллионов рублей. Даты – с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать второй год. Имена – частично закрыты, оставлены только инициалы. Но одно имя написано полностью, в самой нижней строке: Старостин Герман Вадимович.

Марина смотрела на эту бумагу долго.

Старостин. Снова.

Компания Старостина – на неё зарегистрирован телефон, с которого звонили Веденееву. Антон Веригин знал Старостина. И теперь – таблица с именем Старостина в квартире убитого.

Это была нить. Тонкая, но настоящая.

Она убрала бумагу в пакет и позвала Ломова.

– Нашла кое-что в книге. Сфотографируй полку до того, как я забираю.

Ломов сфотографировал. Марина держала пакет с бумагой и думала: Веденеев нашёл эту таблицу в архиве? Или у него она была раньше? Почему он её прятал – и так неумело, в книге, повёрнутой задом наперёд?

Либо он прятал наспех – уже зная, что может быть опасно. Либо это оставил кто-то другой. Тот, кто приходил после его смерти.

Окно открытое изнутри

Ломов окликнул её из кухни.

– Соколова. Иди сюда.

Она пришла. Ломов стоял у окна и показывал на раму.

– Смотри. Окно закрыто. Но засов – видишь?

Марина посмотрела. Засов был задвинут – но не до конца. Буквально на сантиметр не доходил до паза. С виду – закрыто. На самом деле – нет.

– И что это значит?

– А вот что. – Ломов открыл окно и кивнул вниз. – Пожарная лестница. Старая, но рабочая. Идёт от второго до четвёртого этажа. Кухонное окно выходит на неё прямо.

Марина высунулась. Пожарная лестница – ржавая, но держится. До неё с подоконника – шаг, не больше.