Тень без имени

Андрей Попов

Тень без имени

Глава 1: Дело без начала и без конца

Папка легла на стол – и в ней не было ничего кроме вопросов

Утро которое начинается с чужой тайны

Папка была тонкая. Вот что удивило Марину Соколову в первую секунду – не содержимое, не имя на обложке, а именно толщина. Три миллиметра картона, несколько листов внутри и больше ничего. Она повертела её в руках, как будто надеялась, что страницы появятся сами собой, если хорошенько встряхнуть.

Начальник отдела Геннадий Борисович Крылов стоял у окна и смотрел на улицу. Спиной к ней. Это был его фирменный приём – давать задание и не смотреть в глаза, пока человек не переварит сказанное.

– Геннадий Борисович, – она положила папку на стол. – Здесь три страницы.

– Я знаю.

– Это всё дело?

Он наконец повернулся. Крылов был человеком без лишних слов и без лишних движений – невысокий, плотный, с короткими седыми волосами и привычкой смотреть чуть дольше, чем нужно.

– Это всё что у нас есть, – сказал он. – Поэтому оно у тебя.

За окном шёл ноябрьский Петербург. Не тот красивый ноябрь с первым снегом и детским восторгом – а тот настоящий, взрослый: мокрый асфальт, низкое небо цвета старого свинца и прохожие, которые идут с опущенными головами, как будто город давит сверху.

Марина Соколова работала следователем одиннадцать лет. За это время она видела дела толстые, как романы Толстого, и дела тонкие, как записки. Но такого – три страницы и ни одной зацепки – не видела никогда.

Ей было тридцать восемь. Точнее, тридцать восемь и два месяца – она считала месяцы с тех пор, как поняла, что к сорока хочет иметь что-то большее, чем звание и чистый стол. Что именно – она пока не формулировала. Просто чувствовала, что время идёт, а она всё стоит на месте, как та тонкая папка с тремя страницами.

Она открыла её.

Первый лист – протокол осмотра места происшествия. Стандартный бланк, заполненный аккуратным почерком дежурного следователя Васечкина. Дата: девятое ноября. Адрес: улица Некрасова, дом четырнадцать, квартира тридцать один. Жертва: Алексей Игоревич Веденеев, тридцать четыре года. Причина смерти: предположительно острая сердечная недостаточность. Следов насилия: не обнаружено. Посторонних в квартире: не выявлено.

Второй лист – краткая справка. Веденеев Алексей Игоревич. Холост. Работал дизайнером в небольшой рекламной студии. Снимал квартиру три года. С соседями не конфликтовал. Родители живут в Пскове, узнали о гибели сына от участкового. Последний звонок по телефону – восьмого ноября в двадцать три сорок семь, абонент неизвестен, номер зарегистрирован на юридическое лицо, которое уже год как ликвидировано.

Третий лист – и это был уже почти анекдот – чистый. Совсем. Без единой буквы.

Марина подняла взгляд на Крылова.

– Третий лист пустой.

– Это для твоих записей, – сказал он без улыбки.

Она закрыла папку. Положила руки на стол. Посмотрела в окно, потом обратно на него.

– Почему мне? У Романова сейчас два незакрытых дела, у Литвиновой – три. У меня сейчас чисто.

– Именно поэтому.

– Геннадий Борисович. Здесь нет ничего. Молодой парень, живёт один, умирает от сердца в тридцать четыре года. Это трагедия, но это не моя работа. Это врачи.

Крылов подошёл к столу и сел напротив неё. Он так делал редко – обычно разговаривал стоя. Это означало, что сейчас будет что-то важное.

– Веденеев не состоял на учёте с сердечными заболеваниями, – сказал он тихо. – Вообще никогда. Последний медосмотр три месяца назад – абсолютно здоров. Более того – он занимался бегом. Участвовал в полумарафоне в сентябре. Финишировал.

Марина помолчала.

– Это в деле не указано.

– Это в деле не указано, – согласился он. – Потому что Васечкин не копал. Дежурный вызов, смерть без явных признаков насилия, родственники в провинции, соседи ничего не слышали. Галочка и до свидания.

– А кто-то не согласен с галочкой?

Крылов встал. Снова подошёл к окну – этот его разворот туда-обратно означал, что ответ будет уклончивым.

– Мне позвонили, – сказал он. – Неофициально. Попросили посмотреть внимательнее. Кто позвонил – не спрашивай.

Марина не спросила. За одиннадцать лет она научилась слышать то, что не говорят вслух. Крылов получил звонок сверху. Может, из прокуратуры, может, ещё выше. Это означало, что дело важнее, чем три страницы.

– Хорошо, – сказала она. – Я возьму.

Крылов кивнул. Разговор был закончен.

Марина взяла папку под мышку, поднялась и пошла к двери. Уже в дверях остановилась.

– Геннадий Борисович. Если здесь что-то серьёзное – мне нужны ресурсы. Криминалистика, запросы, оперативное прикрытие если понадобится.

– Будет всё что попросишь, – сказал он.

Это тоже было необычно. Обычно за ресурсы надо было воевать.

Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Коридор был длинным, серым, с флуоресцентными лампами, одна из которых мигала уже третью неделю. Марина шла по нему и думала: тридцать четыре года, здоровый как бык, бегун, и вдруг – сердце. В ноябре. В одиночестве.

Что-то в этом было не так. Она не могла объяснить – что именно. Просто не так, и всё.

Три страницы и ни одной зацепки

Свой кабинет Марина Соколова занимала уже шесть лет. Небольшая комната на третьем этаже, два окна, выходящих во двор-колодец, старый письменный стол из девяностых, на котором был виден слой за слоем весь её профессиональный путь – царапины, кофейные кольца, один глубокий порез от какого-то дела, которое она уже не помнила.

Она положила папку в центр стола и включила настольную лампу – дневной свет из окна был никудышный, особенно в ноябре. Достала блокнот. Раскрыла папку снова.

Итак. Алексей Игоревич Веденеев.

Марина начала с самого простого – с того, что было написано. Место жительства: улица Некрасова. Она знала этот район. Старые дома, высокие потолки, соседи через стену, консьержей нет, домофоны работают через раз. Не бедный район, но и не богатый. Такой – средний. Где живут люди, которые не хотят привлекать внимания.

Дизайнер в рекламной студии. Значит, работа нестабильная – проекты, дедлайны, заказчики. Снимал квартиру три года. Три года на одном месте – это уже что-то. Человек, который привязан к месту, к городу. Не перекати-поле.

Холост. Это ни о чём не говорит, но Марина отметила. Тридцать четыре, холост, живёт один. Либо сам выбрал, либо не сложилось. Ни то ни другое не преступление.

Последний звонок – в двадцать три сорок семь. Почти полночь. Кто-то звонил ему или он звонил кому-то? В справке написано расплывчато: “звонок по телефону”. Марина достала ручку и написала в блокноте первый вопрос: исходящий или входящий?

Номер зарегистрирован на ликвидированное юридическое лицо. Это уже интереснее. Ликвидированное – значит, формально его не существует. Но кто-то же звонил с этого номера? Телефон работал. Значит, кто-то платил за него. Или платил когда-то, и сим-карта просто ещё активна.

Она написала второй вопрос: полные данные юридического лица, история регистрации, учредители.

Третий вопрос пришёл сам: почему Васечкин не задал ни одного из этих вопросов?

Ответ был простой и невесёлый. Потому что смерть выглядела естественной. Потому что молодые люди иногда умирают от сердца – редко, но бывает. Потому что ноябрь, конец смены, холодно, и дома ждут. Потому что никто не сигнализировал – ни соседи, ни родственники, ни коллеги.

Но кто-то позвонил Крылову.

Марина откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок. Там была трещина, которую она знала наизусть – она тянулась от угла к центру и там раздваивалась. В трудные моменты она смотрела на эту трещину и думала. Привычка дурацкая, она сама это понимала, но менять не собиралась.

Значит, кто-то знал про Веденеева. Кто-то, у кого есть выход на начальника следственного отдела или выше. Этот кто-то считает, что смерть не естественная. Но назваться – не назвался. Почему? Или потому что у него нет доказательств. Или потому что сам боится.

Оба варианта плохие. Первый – значит, Марине предстоит работать в темноте. Второй – значит, то, что она найдёт, может быть опасно.

Она снова открыла справку на Веденеева. Родители в Пскове – Игорь Николаевич и Людмила Семёновна. Значит, надо ехать в Псков или хотя бы звонить. Коллеги из рекламной студии – адреса студии в деле нет. Само собой, Васечкин не записал. Где-то в телефоне Веденеева должен быть контакт работодателя.

Телефон. Марина снова посмотрела в папку. О телефоне ни слова. Где он? Остался в квартире? Изъят? Нет – изъятия в протоколе нет.

Она позвонила Васечкину.

Тот ответил после четвёртого звонка, голосом человека, которого разбудили, хотя было уже начало одиннадцатого утра.

– Васечкин, это Соколова. По делу Веденеева.

– А, это которое с Некрасова? – В трубке было слышно, как он что-то переставляет. – А что с ним?

– Телефон жертвы. Где он?

Пауза.

– Ну… в квартире остался, наверное. Мы не изымали – оснований не было.

– В квартире. Квартира опечатана?

– Должна быть. По протоколу.

– По протоколу или точно?

Ещё одна пауза, длиннее.

– Я там не был с той ночи, – признался Васечкин. – Соколова, слушай, там же всё чисто было. Сердечный приступ, эксперт посмотрел, я протокол составил…

– Эксперт вскрытие провёл?

– Нет. Мы… предварительно это сердце. Полное вскрытие не назначали.

Марина закрыла глаза. Подышала секунду.

– Значит, до сих пор нет официальной причины смерти, – сказала она ровно. – Телефон, возможно, в незапертой квартире. И вскрытие не проведено. Я всё правильно понимаю?

– Соколова, ну это же…

– Спасибо, Васечкин. Всего доброго.

Она положила трубку. Посмотрела на блокнот. К трём вопросам добавились ещё два: немедленно организовать вскрытие и выехать на квартиру сегодня же.

И вот тут что-то внутри – то, что она называла “профессиональным чутьём”, а её бывший муж называл “занудством” – сказало ей: это дело непростое. Не потому что в нём есть что-то очевидно криминальное. А именно потому, что нет ничего. Совсем ничего.

Пустота – это тоже улика.

Жертва без врагов и без прошлого

До квартиры на Некрасова Марина добралась к полудню. Взяла с собой криминалиста Серёгу Ломова – рыжего, веснушчатого, с вечно расстёгнутой молнией на куртке и феноменальной наблюдательностью. Ломов мог заметить царапину на дверном косяке так, словно это был портрет Рембрандта.

Квартира оказалась не опечатанной. Марина ожидала этого, но всё равно остановилась у двери и помолчала секунду.

– Не опечатана, – сказал Ломов, констатируя очевидное.

– Вижу. – Она достала перчатки. – Работаем аккуратно.

Замок был простой, без каких-то хитростей. Ключи у неё были – взяла у родителей, которым их передал участковый. Она открыла дверь и вошла первой.

Квартира встретила запахом – спёртым воздухом закрытого помещения и чем-то ещё, слабым, почти неуловимым. Марина остановилась в коридоре и вдохнула. Потом ещё раз. Что-то знакомое, но она не могла поймать.

– Ломов, – сказала она тихо, – ты ничего не чувствуешь?

Серёга тоже вдохнул. Покрутил носом.

– Одеколон, – сказал он. – Или туалетная вода. Мужская, крепкая. Но не его – Веденеева вынесли девять дней назад, аромат бы выветрился.

Марина кивнула. Запах туалетной воды в квартире одинокого мужчины, который умер девять дней назад.

Это был первый момент, когда она почувствовала – здесь был кто-то. После смерти Веденеева.

Квартира была небольшая: прихожая, комната, кухня, санузел. Мебель скромная, но со вкусом – Веденеев, судя по всему, умел обустраивать пространство. На стенах несколько постеров – один с чёрно-белой фотографией Петербурга, один с иллюстрацией из какой-то книги. На подоконнике кактус – живой, полита совсем недавно.

– Ломов, – Марина кивнула на кактус.

Тот подошёл, наклонился.

– Земля влажная, – сказал он. – Дня два-три назад полита, не больше.

Квартира пустая девять дней. Кактус полит два-три дня назад.

Марина прошла в комнату. На столе – рабочий планшет и стилус. Рядом стакан с карандашами. Полка с книгами – много, читал человек. Кровать застелена аккуратно. Никакого следа спешки или беспорядка.

Телефона на столе не было. Она проверила тумбочку, кухню, полки в прихожей. Подушку подняла – привычка дурацкая, но иногда люди кладут телефон под подушку. Ничего.

– Телефона нет, – сказала она.

– Может, с собой был, – предположил Ломов. – Одежду-то родственники забрали?

– Нет. По протоколу Васечкина, одежда на жертве, сдана в морг вместе с телом. Кошелёк там же. Про телефон – ни слова.

Они помолчали.

– Значит, кто-то взял после, – сказал Ломов.

– Именно.

Пока Ломов снимал отпечатки и собирал образцы, Марина изучала комнату методично – угол за углом, полка за полкой. На рабочем столе нашла листок бумаги – обычный, формат А5, без надписей. Но когда она поднесла его к лампе, увидела вдавленный след от ручки. Кто-то писал на листке, который лежал сверху. Она убрала листок в пакет – потом, в хорошем свете, можно попробовать прочитать.

В ящике стола – скрепки, ластик, несколько квитанций. Марина просмотрела каждую. Квитанции об оплате интернета, коммунальных услуг. И один чек – кафе “Северный свет”, семнадцатое октября, сумма: четыреста сорок рублей. Два кофе. Кто-то приходил к нему, или он приглашал кого-то, три недели до смерти.

Она убрала и это.

В шкафу одежда – обычная, мужская. Ничего лишнего. Но в самом дальнем углу, под стопкой свитеров, она нашла конверт. Обычный белый конверт, без адреса и без марки. Запечатанный.

Марина повертела его. Лёгкий – там был один листок, не больше. Она вскрыла конверт прямо там.

Внутри была фотография. Старая, распечатанная на домашнем принтере – чуть смазанная, зернистая. На фотографии – двое мужчин у машины. Один из них, судя по внешности, был Веденеев – Марина сверилась с фото из дела. Второй – в профиль, лица толком не видно. Высокий, темноволосый, в тёмной куртке.

На обороте – ни слова.

– Ломов, – позвала она. – Иди сюда.

Он пришёл, посмотрел.

– Снимем с неё что можно, – кивнул он. – Хотя домашняя печать – это не фонтан. Качество паршивое.

– Мне нужно хотя бы примерно понять – когда сделана и кем.

– Попробуем.

Марина смотрела на фотографию. Второй мужчина. Высокий, тёмный, машина – серая, марку не разглядеть. Где-то на открытом воздухе, летом – видно деревья в листве.

Кто ты такой?

Интуиция говорит – это не случайность

Вернувшись в кабинет к трём часам дня, Марина разложила на столе всё, что взяла с квартиры. Листок с вдавленным следом – передала в лабораторию. Фотографию – тоже. Чек из кафе. И несколько скриншотов с разных поверхностей, которые сделал Ломов.

Потом она позвонила в морг.

– Вскрытие по делу Веденеева когда можно провести?

– Завтра с утра, – ответил дежурный. – Если направление пришлёте сегодня.

– Пришлю.

Потом позвонила в рекламную студию – нашла через городской реестр, студия называлась “Образ”. Трубку подняла женщина с усталым голосом.

– Здравствуйте. Это следователь Соколова, я по делу вашего сотрудника Веденеева.

Пауза.

– Да, – сказала женщина. – Господи, мы до сих пор не можем поверить. Лёша был… он такой был парень. Молодой, талантливый.

– Вы можете завтра ответить на несколько вопросов? Лично.

– Конечно. Приходите когда хотите.

Марина записала адрес студии. Потом открыла компьютер и начала пробивать юридическое лицо, на которое был зарегистрирован таинственный номер.

“ООО Навигатор-Прим”, зарегистрировано в две тысячи восемнадцатом году, ликвидировано в две тысячи двадцать третьем. Учредитель – некий Герман Вадимович Старостин. Адрес регистрации – Москва, улица Большая Тульская. Деятельность: консультационные услуги. Никаких нарушений, никаких судебных разбирательств в открытых источниках.

Марина набрала имя в базе.

Старостин Герман Вадимович нашёлся сразу – и оказался давно умершим. Умер в две тысячи двадцать первом году, в возрасте шестидесяти двух лет. Два года спустя его компанию ликвидировали. Логично. Но кто пользовался телефоном, зарегистрированным на эту компанию, в ноябре этого года?

Это был вопрос без ответа. Пока.

Марина встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Двор-колодец был пуст – только голые деревья и мусорный бак у стены. Небо стало совсем тёмным, хотя было ещё только начало четвёртого. Ноябрь.

Она думала о Веденееве. Тридцать четыре года, здоровый, занимался спортом. Жил тихо, работал дизайнером, снимал квартиру. Никаких криминальных связей в базе нет. Никаких долгов, нет судимостей, нет даже административных штрафов кроме одного – за превышение скорости три года назад.

Тихий человек. Незаметный.

Но кто-то зашёл к нему в квартиру после его смерти и полил кактус. Кто-то взял его телефон. Кто-то встречался с ним в кафе за три недели до смерти – и этот кто-то неизвестен. Кто-то сфотографировался с ним летом – и эту фотографию он хранил под стопкой свитеров, как будто боялся, что найдут.

Люди прячут то, что важно. Или то, что опасно.

Марина вернулась к столу и открыла блокнот. На первой странице уже был список из семи вопросов. Снизу она написала восьмой: кто такой второй мужчина на фотографии?

Потом добавила девятый, хотя он был скорее ощущением, чем вопросом: что знал Веденеев – и кому это мешало?

Зазвонил телефон. Номер незнакомый.

– Соколова, – ответила она.

– Добрый вечер, – сказал незнакомый голос. Мужской, низкий, спокойный. – Вы сегодня были в квартире на Некрасова.

Это не было вопросом.

Марина не двинулась с места, но внутри что-то собралось – сосредоточилось, как кулак.

– С кем я говорю?

– Меня зовут Антон. Фамилия пока неважна. – Пауза. – Я видел Веденеева в последний раз живым. Я хотел бы это объяснить. Лично.

– Вы понимаете, что должны были прийти к нам сразу? – сказала Марина. – Как только узнали о смерти?

– Понимаю. Именно поэтому я звоню сейчас.

Она взяла ручку.

– Где и когда?

– Завтра. Кафе на Фонтанке, угол Рубинштейна. В десять утра. – Голос был ровный. – Я вам кое-что расскажу. И кое-что покажу.

– Хорошо, – сказала Марина.

– И ещё одно, – добавил он. – Приходите одна. Пожалуйста.

Он отключился.

Марина опустила трубку на стол. Смотрела на неё несколько секунд. Потом подняла снова и нажала кнопку вызова на незнакомый номер.

“Абонент недоступен.”

Она записала номер в блокнот и отправила в отдел на проверку. Пока данных нет – ждать.

Потом она долго сидела в тишине и думала об этом голосе. Низкий, спокойный. Не взволнованный, не испуганный. Человек, который контролирует разговор. Который знает, что скажет и сколько скажет – и не больше.

Она спросила себя: этот человек опасен?

И поняла, что не знает. Что интуиция молчит там, где обычно говорит.

Это было само по себе странно. Обычно она чувствовала – угроза или нет. Одиннадцать лет работы выработали этот рефлекс надёжно. А тут – тишина. Ни страха, ни тревоги. Только любопытство.

Она выключила лампу, убрала блокнот в ящик и начала собираться домой. По дороге к вешалке остановилась у зеркала – маленького, в деревянной рамке, которое висело в её кабинете с первого дня. Посмотрела на себя. Тёмные волосы, собранные в хвост.

Серые глаза, которые её бывший муж называл “следственными” – он имел в виду, что они всегда смотрят чуть глубже, чем нужно для обычного разговора. Лёгкие морщины у глаз, которые она перестала замечать года три назад. Усталость – не от этого дня, а от многих дней сразу.

Она подумала: завтра в десять утра незнакомый мужчина расскажет ей что-то о мёртвом человеке. И она пойдёт. Одна.

Потом подумала: а разве я когда-то боялась идти?

Нет. Не боялась. Это была, пожалуй, её главная черта – и её главная проблема одновременно. Она никогда не боялась идти туда, куда нужно. Она боялась только одного – остановиться на полпути и не узнать ответ.

Марина надела пальто, взяла сумку и вышла в коридор. Лампа над головой снова мигнула – та самая, с третьей недели. Она привычно не обратила внимания.

На улице было холодно и сыро. Петербург в ноябре умеет быть некрасивым – откровенно, без извинений. Мокрые листья на асфальте, лужи, в которых отражаются жёлтые фонари. Она шла к метро и думала о Веденееве.

Тридцать четыре года. Полумарафон в сентябре. Кактус, который кто-то полил после его смерти. Фотография под стопкой свитеров. Голос в трубке – низкий и спокойный.

Это не было случайностью. Она знала это так же точно, как знала, что завтра будет такой же серый ноябрьский день.

Дело без начала – это не значит дело без конца. Это значит – начало спрятано. Надо найти.

И она найдёт.

Глава 2: Свидетель которого не должно быть

Он видел всё – но появился там где его не могло быть

Показания которые не вписываются в картину

Кафе называлось “Фонтанка, 38” – и было именно тем местом, которое выбирают люди, не желающие быть замеченными. Не пафосное, не туристическое. Маленькое, тёмное, с деревянными столиками и меню на грифельной доске. Из музыки – что-то джазовое, негромкое, как фон для чужих разговоров.

Марина пришла на восемь минут раньше. Привычка – всегда осмотреться до того, как тебя увидят.

Она заняла столик у стены – не тот, что у окна, и не тот, что у двери. Средний. Откуда видно всё помещение и оба выхода. Заказала кофе и раскрыла блокнот, хотя писать пока было нечего.

Он вошёл ровно в десять.

Марина его не сразу узнала – потому что узнавать было не по чему. Но она сразу поняла, что это он. По тому, как вошёл – без суеты, без оглядки через плечо. Уверенно, но не демонстративно. Так ходят люди, которые привыкли контролировать пространство вокруг себя.

Высокий – примерно метр восемьдесят пять. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято в деловой среде. Лет тридцать восемь, может, сорок. Тёмная куртка – не дорогая, но хорошая. Лицо спокойное, с резкими скулами и взглядом, который Марина не смогла сразу классифицировать. Не опасный. Не испуганный. Просто – внимательный.

Он нашёл её глазами раньше, чем она успела это понять. Подошёл к столику.

– Соколова? – спросил он. Голос был тот самый – низкий, ровный.

– Да. – Она не встала. – Антон?

– Антон Веригин. – Он сел напротив. Без рукопожатия – сел и сразу посмотрел на неё прямо. – Спасибо, что пришли.

– Это моя работа.

– Я знаю.

Официант принёс её кофе. Антон заказал чай – просто чёрный, без уточнений.

Марина положила руки на стол, не открывая блокнота.

– Вы сказали, что видели Веденеева последним живым, – начала она. – Когда и где?

– Восьмого ноября, – ответил он сразу. – Около одиннадцати вечера. У него дома, на Некрасова.

Марина не изменилась в лице.

– Вы были у него дома в одиннадцать вечера. В ту ночь, когда его нашли мёртвым.

– Да.

– И вы не сообщили об этом сразу потому что…

– Потому что не мог, – сказал он. – Я объясню. Но сначала скажите мне – вскрытие уже назначено?

Марина помолчала секунду.

– Назначено. Проводится сегодня утром.

– Хорошо. – Он кивнул, как будто это было важно. – Тогда слушайте.

Он говорил ровно, без лишних слов. Марина слушала и одновременно наблюдала – за руками (спокойные, лежат на столе), за глазами (смотрит прямо, не отводит), за темпом речи (не торопится, но и не тянет).

По его словам, он знал Веденеева около года. Познакомились через общих знакомых – он не уточнил через каких. Виделись редко, но регулярно. Восьмого ноября договорились встретиться у Алексея дома – Антон принёс ему кое-что, тоже без уточнений. Пробыли вместе около часа. Когда Антон уходил, Веденеев был жив – сидел за столом, работал на планшете.

– Что именно вы ему принесли? – спросила Марина.

– Документы, – сказал он.

– Какие документы?

– Это я пока не готов говорить.

Марина посмотрела на него. Он не отвёл взгляд.

– Вы понимаете, что это звучит как отказ от сотрудничества со следствием?

– Я понимаю, – ответил он спокойно. – Я также понимаю, что если скажу вам сейчас всё – это создаст проблемы не только мне. Дайте мне немного времени. Я скажу – но когда буду уверен, что это безопасно.

– Для кого безопасно?

– Для вас в том числе, – сказал он. И это прозвучало не как угроза. Как предупреждение.

Марина взяла кофе и сделала глоток. Горячий, крепкий – такой, как она любила.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда расскажите то, что готовы рассказать. Вы уходили в котором часу?