Тишина бездны

Лира – три метра от РК, минимальное снижение. Алекс – тридцать пять метров, максимальное снижение. Это не коррелировало с расстоянием. Это коррелировало с чем-то другим.

– Маркус, – сказала Юн, убирая иглу. – Во время прорыва. Вы были на мостике?

– Всё время.

– Не подходили к инженерному?

– Нет.

– Энтропийный щит – на какой мощности?

– На мостике – семьдесят процентов. Стандарт для командного поста.

Семьдесят процентов энтропийного щита. Щит подавляет внешнее информационное воздействие – но за счёт подавления собственных датчиков. Компромисс. Маркус был в защитном пузыре – дисплеи работали хуже, зато иммунный ответ экранировался.

А инженерный отсек – без щита. РК не допускал дополнительных полей в радиусе двадцати метров. Лира и Рен работали без защиты.

Но Лира пострадала меньше, чем Алекс, который сидел в кокпите с собственным щитом.

Юн нахмурилась. Данные не сходились. Или сходились – но она не видела третью переменную.

– Когнитивный мониторинг экипажа, – сказала она, когда Маркус поднялся. – Предварительные данные: снижение у всех. От трёх до двенадцати процентов по разным параметрам. Корреляция с расстоянием до РК – не подтверждается. Буду искать другой фактор.

Маркус посмотрел на неё. Глаза – тёмные, внимательные, без эмоции.

– У кого хуже всего.

– У Варды. Кратковременная память – минус двенадцать процентов. И тремор правой кисти усилился.

Маркус не кивнул. Не задал уточняющих вопросов. Его лицо не изменилось. Но Юн увидела, как мышца под левым глазом дёрнулась – микродвижение, которое она не видела на нём раньше. Тик. Или начало тика.

– Доложите, когда будет полная картина, – сказал он и вышел.

Нора пришла последней.

Она вошла тихо – Юн заметила её не по звуку шагов, а по движению в дверном проёме. Среднего роста, тёмные волосы, лицо, которое невозможно запомнить. Она села на койку с тем же безмятежным спокойствием, которое Юн отметила на первом осмотре: пульс ровный, дыхание ровное, взгляд – внимательный, но не напряжённый.

Забор крови. Неврологический осмотр. Когнитивный тест.

Результаты: снижение – один-три процента. На грани статистической погрешности. Как будто прорыв не тронул её. Как будто она сидела не в пятнадцати метрах от работающего резонатора, а на орбитальной станции за четырнадцать миллиардов километров.

Юн перепроверила. Один-три процента. Стабильно.

Пульс Норы во время теста – шестьдесят один. На единицу ниже базового.

Юн записала результаты и ничего не сказала. Она помнила их разговор с Маркусом в совещательном отсеке – «у Чен ничего, абсолютно ничего» – и теперь добавила к этому ещё одну точку данных. Нора Чен была невосприимчива к тому, что повреждало остальных. Или умела скрывать повреждения с точностью, недоступной человеческой физиологии.

Нора сидела на койке, руки на коленях, и ждала. Не торопилась уходить. Юн чувствовала её присутствие – тихое, невесомое, ненавязчивое. Присутствие человека, который умеет занимать минимум пространства.

– Доктор Со-ёль, – сказала Нора. – Можно вопрос?

– Да.

– Вы измеряете когнитивную деградацию. Это стандартный протокол после прорыва – я читала спецификацию миссии. – Нора говорила ровно, без акцента, без интонационных маркеров, которые выдавали бы эмоцию. – Но в спецификации нет ответа на вопрос, который мне интересен. Если прорывы вредят мозгу – сколько прорывов мы можем себе позволить?

Юн посмотрела на неё. Нора смотрела в ответ – прямо, открыто, с тем вежливым, ничего не значащим выражением, которое Юн начинала узнавать.

Вопрос был разумным. Очевидным. Тем, который должен задать любой грамотный член экипажа, прочитавший протокол. Юн не нашла в нём ничего настораживающего – и именно это её настораживало. Вопрос был слишком правильным. Слишком точным. Как будто его сформулировали заранее.

– Я ещё не знаю, – ответила Юн. – У меня есть данные одного прорыва. Один набор замеров. Этого недостаточно для экстраполяции.

– Но если деградация линейна – грубая оценка?

– Если линейна – и если снижение после второго прорыва будет таким же – то после четвёртого-пятого прорыва когнитивные показатели пилота будут ниже минимального порога безопасности.

Нора кивнула. Медленно. Задумчиво.

– Четыре-пять прорывов, – повторила она. – А если не линейна? Если каждый следующий прорыв наносит больший ущерб, потому что мозг ослаблен предыдущим?

– Тогда меньше.

– Два? Три?

– Я не знаю, – повторила Юн. – И если вы спросите меня ещё раз – ответ будет тот же. Я не знаю.

Нора чуть улыбнулась – едва заметно, уголками губ. Встала. Поправила комбинезон.

– Спасибо, доктор Со-ёль. Вы ответили на мой вопрос.

Она вышла. Юн сидела в медблоке, в холодном белом свете, и думала о том, что Нора Чен только что получила от неё число – «четыре-пять» – и что это число было оценкой, а не фактом, и что разницу между оценкой и фактом Нора не уточнила. Она получила то, за чем пришла, и ушла.

Юн записала в файл: «Чен, Нора. Когнитивное снижение: 1–3% (погрешность). Интерес к порогу когнитивной деградации экипажа. Отмечено.»

Корреляция нашлась на третий день.

Юн сидела в медблоке – экран планшета перед ней, четыре часа непрерывной работы, третья кружка воды (не кофе: Юн не пила кофе на корабле, потому что кофеин маскирует симптомы, а она хотела видеть симптомы) – и раскладывала данные.

Пять членов экипажа. Пять наборов когнитивных показателей до и после прорыва. Пять позиций на корабле во время прорыва. Пять расстояний до РК. Пять уровней энтропийного щита.

Расстояние не коррелировало. Уровень щита – частично, но не объясняло разброс. Время экспозиции – все были на борту одинаковое время.

Юн добавила параметр, которого не было в стандартном протоколе. Не расстояние до РК – расстояние до прорыва. До точки, где метрика пространства была раздвинута, где барьер истончился, где иммунный ответ был максимальным.

Прорыв был направленным. Не сферическим вокруг корабля – коническим, от РК вниз и в сторону, в направлении гелиосферной границы. РК «анестезировал» пространство не вокруг себя, а перед собой – как прожектор, не как лампочка.

Кокпит Алекса был по вектору прорыва. Мостик Маркуса – в стороне. Инженерный отсек – за РК, в «тени». Медблок – сбоку.

Юн подставила угловое расстояние от вектора прорыва – и данные сошлись.

Алекс: прямо по вектору, тридцать пять метров, снижение двенадцать процентов. Маркус: сорок пять градусов от вектора, сорок метров, снижение пять. Юн: шестьдесят градусов, двадцать метров, четыре. Лира: за РК, в «тени», три метра от устройства, но сто двадцать градусов от вектора – снижение семь. Рен: там же – десять.

Корреляция: не расстояние до РК. Угол к вектору прорыва. Те, кто был ближе к оси – к направлению, куда пространство было раздвинуто – получили бо́льшую дозу. Как при радиоактивном облучении: важно не то, как далеко ты от источника, а стоишь ли ты в луче.

Алекс сидел в луче. Двадцать одну минуту. Его мозг – организованная информация, сто миллиардов нейронов, триллионы синаптических связей, – находился в направлении максимального иммунного ответа. Пространство реагировало на информацию – а мозг пилота был самым сложным информационным объектом на борту, не считая бортового компьютера.

Юн откинулась на стуле. Холодный свет медблока бил в глаза – шестьдесят пять сотых ватта на квадратный сантиметр, оптимальная яркость для работы с венами, не оптимальная для долгого чтения. Она подняла руку, и свет прошёл сквозь пальцы – розовый, просвечивающий, выявляющий тёмные линии вен и сухожилий.

Мозг – информация. Пространство реагирует на информацию. Прорыв – не сферический, а направленный.

Это означало, что при следующем прорыве Алекс должен быть в другой позиции. Или что кокпит нужно экранировать. Или что пилотирование во время прорыва нужно автоматизировать.

Или что прорывов больше не будет.

Юн убрала руку от света. Записала результаты. Открыла новый файл: «Рекомендации по размещению экипажа при повторном прорыве». Начала писать – и остановилась.

Она думала о вопросе Норы. «Сколько прорывов мы можем себе позволить?» Четыре-пять, сказала она, при линейной деградации. Но деградация, вероятно, не линейна. Если иммунный ответ обучается – если каждый следующий прорыв сильнее – то когнитивное повреждение тоже будет больше. И если мозг – уже повреждённый – получает ещё один удар, ослабленные синаптические связи рвутся первыми.

Не четыре-пять. Может быть, два-три. Может быть – один.

Юн закрыла файл рекомендаций. Она допишет его позже. Сейчас – данные зондов.

Лира прислала ей полный массив с пометкой: «Для анализа биологических корреляций. Обрати внимание на зонд 3, последние 3,7 секунды».

Юн открыла файл в медблоке – четвёртый день после прорыва, утренняя смена, пока Лира была в инженерном, а Маркус – на мостике. Терабайт данных. Юн не была физиком – она была биофизиком, и разница состояла в том, что она не понимала уравнений Лиры, но понимала, что они делают с живыми системами.

Она начала не с зонда три. Она начала с общей картины – иммунный ответ как функция времени, наложенный на когнитивные показатели экипажа. Побочный проект, который Лира не запрашивала, – но Юн делала то, что считала нужным, не то, что просили.

Кривая иммунного ответа: ступенчатая, нарастающая, с пиком на двадцать первой минуте. Кривая когнитивной деградации – её не существовало, потому что Юн не мерила когнитивные показатели во время прорыва, только до и после. Но если предположить линейное распределение во времени…

Нет. Не линейное. Ступенчатое. Как иммунный ответ.

Юн ввела гипотезу: когнитивная деградация пропорциональна ступеням иммунного ответа. Каждая ступень – скачок давления на информационные системы, включая биологические. Мозг получает удар не равномерно, а дискретно – как серию ударов, каждый сильнее предыдущего.

Это объясняло нелинейность. Это объясняло, почему Алекс пострадал сильнее – он был в луче, и каждая ступень била по нему прямо. И это объясняло, почему Нора пострадала меньше всех – нижний уровень, максимальный угол от вектора, минимальная экспозиция.

Или не объясняло. Один-три процента у Норы – это в пределах погрешности. Это могло означать нулевое повреждение. Что было невозможно при любом расположении на корабле.

Юн отложила мысль о Норе и открыла данные зонда три.

3,7 секунды. Чистые данные. Юн не была физиком, но умела читать биологические маркеры в любом наборе данных, и сейчас она искала не гравиметрию и не магнитометрию – она искала следы жизни. Или следы её отсутствия.

Данные зонда три рисовали картину чужого резонатора – массивный, каскадный, с вложенными структурами. Юн видела числа, которые Лира описала как «идентичную архитектуру», и верила ей на слово. Её интересовало другое.

Окружение объекта. Зона тишины.

Юн выделила данные иммунного ответа в непосредственной близости от чужого резонатора. Стандартные показатели – энтропийный фон, флуктуации метрики, информационная деградация сигнала.

Иммунный ответ в зоне тишины – ноль.

Не «близок к нулю». Не «в пределах фонового шума». Ноль. Абсолютный, физический ноль. Пространство вокруг чужого резонатора не реагировало на присутствие зонда – работающего, передающего данные, структурированного информационного объекта – вообще. Как будто этого куска пространства не существовало для иммунной системы. Как будто оно было мёртвым.

Юн перечитала данные трижды. Проверила калибровку зонда – исправна. Проверила фильтры – отключены, данные сырые. Ноль оставался нулём.

Она открыла смежные данные – информационную деградацию в той же зоне. Деградация сигнала от зонда три, который входил в зону тишины: пятьдесят пять процентов на десятой минуте, сорок один на двенадцатой, двадцать три на пятнадцатой, пять на двадцатой. Чем ближе к чужому резонатору – тем чище данные.

Зонд не просто «не разрушался» вблизи объекта. Он работал лучше. Его собственная информационная структура стабилизировалась в зоне, где пространство было мёртвым. Как будто выключенный, законсервированный чужой резонатор всё ещё создавал поле – не активное, а остаточное, – которое защищало всё, что в него попадало.

Юн подняла голову от планшета. Медблок был пуст – только холодный свет и запах антисептика. За переборкой – тишина. Юн прислушалась: гул вентиляции, далёкий щелчок термокомпенсации, – нормальные звуки корабля. Живого, работающего корабля, в котором шестеро человек летели к точке, где пространство отвечало на их существование нарастающим хаосом.

Но там, по ту сторону барьера, стоял объект, вокруг которого пространство было тихим. Мёртвым. Безопасным.

Как скелет, из которого ушла жизнь, но который не рассыпался. Законсервированный. Спящий.

Кто-то построил устройство, способное не просто подавить иммунный ответ – уничтожить его. Навсегда. В локальной зоне вокруг себя чужой резонатор создал условия, в которых информация сохранялась идеально, а пространство не сопротивлялось. Идеальную тишину. Идеальный мир.

И потом – выключился. Или был выключен.

Юн встала. Прошлась по медблоку – четыре шага в одну сторону, четыре обратно. Тесно. Палуба под ногами вибрировала – двигатели работали на минимальной тяге, поддерживая позицию вблизи точки прорыва. «Кассини» ждал. И пока он ждал, в четырнадцати миллиардах километров от Цереры, на борту шестеро людей обрабатывали данные, которые говорили: вы не первые.

Юн села обратно. Открыла канал связи с инженерным.

– Лира.

Три секунды. Потом – голос Лиры, чуть рассеянный:

– Да.

– Зонд три. Зона тишины вокруг объекта. Ты видела показатели иммунного ответа в этой зоне?

Пауза. Длиннее трёх секунд – Лира думала.

– Я видела снижение деградации. Это ожидаемо – если объект создаёт остаточное подавляющее поле.

– Не снижение. Ноль.

Тишина. Юн слышала, как Лира дышит – ровно, глубоко.

– Ноль? – повторила Лира. – Абсолютный?

– Абсолютный. Не фоновый шум. Не «близко к нулю». Физический ноль. Пространство вокруг объекта не реагирует на структурированную информацию. Вообще.

Пауза. Семь секунд. Юн считала.

– Это невозможно, – сказала Лира. Голос изменился – медленнее, осторожнее, как у человека, который идёт по тонкому льду. – Иммунный ответ – свойство метрики. Его нельзя обнулить локально, не изменив саму метрику. Это как… как создать зону, где гравитация не действует. Не «почти ноль» – ноль. Для этого нужно удалить массу из уравнений.

– Тем не менее – ноль. Проверь сама. Гравиметрия зонда три, временно́й срез девятнадцать минут ноль три – девятнадцать минут четыре двенадцать. Параметр sigma-IR.

Юн слышала стук клавиш – быстрый, рваный. Лира проверяла.

Минута тишины. Полторы. Две.

– Ноль, – сказала Лира. Голос – тихий. – Мёртвое пространство. Как будто кто-то вырезал кусок иммунной системы вселенной и оставил дыру.

– Или как будто объект это сделал, – сказала Юн. – Не подавил ответ, как наш РК. Убил его. В радиусе – я не могу оценить радиус по данным одного зонда, но если экстраполировать деградацию – в радиусе нескольких сотен метров минимум.

– Юн. – Лира помолчала. – Если пространство вокруг этого объекта мёртво – значит, информация там сохраняется идеально. Не «хорошо». Идеально. Это значит, что любой аппарат, который попадёт в эту зону, будет работать без помех. Без деградации. Без ограничений.

– Как ваш зонд три.

– Как мой зонд три. Который передавал данные с пятипроцентным шумом, находясь по ту сторону барьера, где любая электроника должна была сдохнуть за минуту.

Юн слушала тишину в канале. Лира обрабатывала. Юн обрабатывала тоже – но другое. Не физику. Биологию.

– Лира, – сказала она. – Если информация в зоне тишины сохраняется идеально – это значит, что мозг в этой зоне не пострадает. Вообще. Не «меньше» – вообще.

Молчание. Юн слышала дыхание Лиры – участившееся, неровное.

– Ты думаешь… – начала Лира.

– Я думаю, что кто-то построил устройство, которое создаёт зону абсолютной информационной безопасности в пространстве, которое уничтожает информацию, – сказала Юн. – И я думаю, что это устройство стоит по ту сторону барьера уже очень давно. И я думаю, что оно до сих пор работает – пусть на остаточном уровне, – потому что тот, кто его построил, создавал на совесть.

Пауза.

– Или потому что пространство, которое оно убило, не может восстановиться, – сказала Лира.

– Или поэтому.

Канал замолчал. Не отключился – замолчал. Две женщины на разных концах корабля, в тесных отсеках, пропахших металлом и потом и антисептиком, молчали, и каждая думала о том, что стояло по ту сторону стены.

Юн первой нарушила тишину.

– Я включу это в отчёт Маркусу. Параметр sigma-IR, зона тишины, нулевой ответ. Он должен знать.

– Да. Он должен.

Юн закрыла канал. Повернулась к планшету.

Данные когнитивной деградации – в одном файле. Данные зоны тишины – в другом. Между ними – вопрос, который она ещё не задала вслух. Вопрос, который звучал как диагноз.

Если пространство реагирует на организованную информацию, а мозг – организованная информация, то каждый прорыв – это удар по самому ценному, что есть на борту. Не по электронике. Не по обшивке. По людям. По их способности думать, помнить, решать. По тому, что делает их людьми.

Сколько прорывов они могут себе позволить?

Юн не знала. Но она знала, что ответ – не «бесконечно». И знала, что где-то по ту сторону барьера стоит скелет машины, вокруг которого пространство замерло и молчит – как будто кто-то когда-то задал этот же вопрос и нашёл ответ, который стоил дороже, чем можно себе представить.

Юн выключила свет в медблоке. Села в темноте. Холодный воздух из вентиляции касался лица – металлический привкус, привычный, живой.

За переборкой – гул вентиляции. Дальний щелчок термокомпенсации. Дыхание корабля.

Она закрыла глаза и позволила себе десять секунд страха. Ровно десять. Потом открыла глаза, включила свет и начала писать отчёт.

Глава 5: Точка невозврата

Ответ с Цереры пришёл в 04:17 бортового.

Маркус не спал. Он сидел на мостике – кресло, ремень, планшет на колене – и ждал. Шесть часов задержки связи в одну сторону, шесть обратно. Пакет данных с результатами первого прорыва ушёл на Цереру двенадцать часов назад: гравиметрия зондов, ступенчатая модель Коэн, параметры иммунного ответа. Всё, кроме паттерна чужого резонатора, – Маркус решил придержать его, пока не поймёт, почему Церера засекретила сырые данные четвёртого прорыва.

Сигнал пришёл в текстовом формате – лазерная связь на таком расстоянии не позволяла голос без критической деградации. Шифрованный пакет, личный код Маркуса. Он открыл его на планшете, и белый текст на чёрном фоне отразился в его глазах.

«Командиру экспедиции „Кассини" от Штаба координации прорывов. Данные получены. Анализ проведён. Рекомендация: ПРОДОЛЖАТЬ. Подготовить второй прорыв с целью подтверждения параметров обнаруженного объекта. При положительном подтверждении – подготовить полный транзит через прорыв. Утверждено Советом. Вербицкий.»

Продолжать. Подготовить транзит.

Маркус прочитал сообщение дважды. Закрыл. Открыл снова. Слова не изменились.

Транзит. Первый в истории человечества полный проход через прорыв – «Кассини» войдёт в разрыв метрики и пройдёт насквозь, на ту сторону, туда, где материя нестабильна, а информация сохраняется, где стоит скелет чужого резонатора, где пространство мёртво и тихо.

Маркус положил планшет на консоль. Посмотрел на иллюминатор.

Звёзды. Те же, что всегда. Неподвижные белые точки на чёрном, без мерцания, без жизни. В четырнадцати миллиардах километров от ближайшей помощи – от Цереры, от людей, от решений, которые можно переложить на чужие плечи.

Он знал, чего не знала Церера.

Медицинские данные Юн. Когнитивная деградация экипажа. Тремор Алекса, усилившийся после прорыва. Микросаккадные нарушения Лиры. Корреляция не с расстоянием до РК, а с вектором прорыва – открытие, которое меняло всё, потому что при транзите весь корабль будет в «луче». Каждый член экипажа. Каждый нейрон в каждом мозге. Двадцать минут – или сколько продлится транзит – под прямым информационным воздействием.

Юн отправила медицинский отчёт на Цереру на два часа позже основного пакета данных. Задержка – не саботаж: она доделывала корреляционный анализ и хотела отправить полную картину, а не сырые цифры. Два часа. Это значит, что Церера получит медицинские данные через два часа после того, как отправила ответ. Ответ, который говорит «продолжать», – без учёта того, что их пилот теряет кратковременную память, их физик видит хуже левым глазом, а каждый следующий прорыв ударит по ним сильнее предыдущего.

Маркус мог подождать. Двенадцать часов – и Церера получит данные Юн, обработает, пришлёт новый ответ. Может быть, тот же: «Продолжать.» Может быть, другой: «Вернуться.» Двенадцать часов ожидания в точке, где «Кассини» висел рядом с местом недавнего прорыва, – и пространство вокруг них помнило.

Маркус открыл на дисплее мостика график иммунного ответа. Не прорывной – фоновый. Датчики «Кассини» непрерывно мониторили информационную деградацию в окрестностях точки прорыва, и график за последние восемь дней показывал медленный, плавный рост. Фон – не ступенчатый, не скачкообразный, а ползучий. Пространство не сопротивлялось их присутствию открыто. Оно привыкало. Запоминало. Каждый час, который «Кассини» проводил вблизи точки прорыва, добавлял информацию в метрику – сам корабль, его системы, его электроника, его экипаж были структурированными объектами, и пространство замечало их.

Двенадцать часов ожидания – двенадцать часов, в которые фон вырастет ещё немного. И когда – если – они откроют следующий прорыв, ответ пространства будет чуть сильнее. Чуть быстрее. Чуть опаснее.

Ожидание стоило дороже, чем действие. Но действие стоило дороже, чем ожидание.

Маркус встал. Прошёлся по мостику – четыре шага в одну сторону, четыре обратно. Тесно. Экраны светились в полумраке: навигация, двигатели, жизнеобеспечение, РК. Все зелёные. За иллюминатором – бесконечность, равнодушная к тому, что шестеро человек в жестянке пытаются решить, стоит ли идти дальше.

Он вызвал экипаж на совещание.

Совещательный отсек в 06:00 пах кофе – Алекс принёс термос, и резкий, горьковатый запах порошкового кофе на секунду перебил вечный металлический привкус. Маленькая вещь, но Маркус заметил: Алекс принёс кофе на шестерых. Шесть пластиковых стаканов, расставленных на столе. Жест. Не «я пью кофе» – «мы пьём кофе». Экипаж. Команда.

Маркус стоял у экрана. Остальные – в креслах. Тот же порядок, что и на первом брифинге: Рен слева, Алекс справа, Юн рядом с Реном, Нора у стены. Лира – последней, как всегда, но в этот раз – вовремя. Без опоздания. Без мятого комбинезона. Она выглядела так, как будто спала – или как будто потратила час на то, чтобы выглядеть так, как будто спала.

Маркус включил экран.

– Церера ответила, – сказал он. – Приказ: продолжать. Подготовить второй прорыв и транзит.

Он вывел текст сообщения на экран. Шесть пар глаз прочитали двадцать семь слов, которые определяли их будущее.

Тишина. Три секунды. Пять.

Маркус не торопил. Он ждал. Наблюдал.

Рен – спокоен. Потирает палец о палец, думает. Его лицо не изменилось: приказ или отмена – Рен пойдёт туда, куда пойдёт его машина. Без вопросов.

Алекс – неподвижен. Руки на подлокотниках. Правая – дрожит. Он не пытается её скрыть. Глаза – на экране, сканируют текст. Маркус знал этот взгляд: пилот, которому дали курс. Не задаёт вопрос «куда» – задаёт вопрос «когда».

Лира – замерла. Не перезагрузка – другое. Напряжённая неподвижность человека, который считает в уме, не касаясь клавиатуры. Губы чуть шевелятся – она прогоняет переменные.

Юн – смотрит не на экран. На Маркуса. Прямо, оценивающе. Она знает то, что знает он: Церера не видела медицинских данных. И она ждёт, скажет ли он об этом вслух.

Нора – руки на коленях. Лицо – ничего. Ровное, спокойное, вежливое. Пульс – Маркус не мог его измерить, но был уверен: шестьдесят два. Может, шестьдесят три.

– У кого есть что сказать, – произнёс Маркус. Не вопрос.

Лира заговорила первой. Встала – привычка, которую Маркус перестал замечать.

– Транзит возможен, – сказала она. Голос ровный, осторожный, каждое слово – как шаг по тонкому льду. – РК-5 создаёт зону подавления радиусом двести метров. При транзите корабль должен полностью находиться внутри этой зоны. «Кассини» – сто двадцать метров от носа до кормы. Запас – восемьдесят метров. Теоретически – достаточно.

– Теоретически, – повторил Маркус.