Тишина бездны

Ответа не было.

Дисплеи вспыхнули.

Мутные, зернистые, с мёртвыми зонами – но живые. Лира повернулась к экрану и утонула в числах. Иммунный ответ – 4,7. Энергия РК – тридцать девять процентов. Зонды – все шесть передают, деградация от двадцати до шестидесяти пяти процентов. Данные зонда три – одиннадцать процентов шума. Почти хрустальные.

– Тагава, – Маркус. Тише. – РК.

– Седьмая ступень тряхнула калибровку, – Рен. Голос – впервые за весь прорыв – с нотой тревоги. – Четвёртая гармоника дрожит. Не в допусках. Дай мне тридцать секунд.

Лира слышала щелчки – Рен перекалибровал, пальцы на тумблерах, быстро, привычно. Но она заметила: его движения были резче, чем обычно. Он не разговаривал с машиной. Он работал молча.

– Четвёртая гармоника стабилизируется, – сказал он через двадцать секунд. – Но мне не нравится. Она дрожит не так, как при нагрузке. По-другому. Как будто что-то сбило настройку. Не снаружи – изнутри.

– Изнутри? – Маркус.

– Резервный контур. Он… – пауза. Щелчок. – Нет. Ерунда. Может, наводка от перегрева. Списываю на нагрузку.

Лира зафиксировала. Резервный контур. Четвёртая гармоника. Внутренний сбой. Она не знала, что это значит, но записала в память – туда, где хранила вещи, которые могут оказаться важными позже.

17:40. Семнадцать минут сорок секунд.

Данные зонда три стали чистыми.

Не «почти чистыми» – чистыми. Семь процентов деградации, и даже эти семь процентов были стабильными, не росли. Зонд вошёл в зону тишины – тот же феномен, который она видела в данных четвёртого прорыва. Пространство вблизи чужого резонатора не сопротивлялось. Оно было мёртвым.

Или не мёртвым. Спящим.

Данные хлынули – плотные, структурированные, детальные. Гравиметрия объекта в полном разрешении. Магнитное поле – аномальное, но упорядоченное. Спектральный анализ показывал состав: металлы, сверхпроводящие сплавы, – материалы, которые не существуют в естественной форме.

Рукотворное. Однозначно, неопровержимо рукотворное.

Лира смотрела на данные и чувствовала, как слёзы подступают к глазам – не от горя, не от страха, а от масштаба. Кто-то. Когда-то. Здесь. По ту сторону стены, которую человечество семьдесят лет считало непреодолимой, – кто-то построил устройство, которое решало ту же задачу, что и РК-5, гудящий за стеклянной перегородкой в трёх метрах от неё.

Они не были первыми. Они не были одиноки.

– Коэн, – голос Маркуса. Тихий. – Отклик.

Она вернулась. Посмотрела на число.

4,9. Рост – медленный, плавный. Не ступень. Пространство между седьмой и восьмой ступенью. Но рост.

– Четыре девять, – сказала она. – Стабильный рост. Восьмая ступень – не позже двадцатой минуты. Ориентировочно.

– Ориентировочно, – повторил Маркус. И: – Тагава. Энергия.

– Тридцать один процент. При текущем потреблении – шесть минут.

Шесть минут. Двадцать три минуты сорок секунд – предел. И восьмая ступень – на двадцатой. Три минуты зазора. Если восьмая ступень не критическая. Если потребление не скакнёт. Если Рен удержит калибровку. Если.

19:10. Девятнадцать минут десять секунд.

Шипение в наушниках превратилось в вой. Пульсирующий, назойливый, вгрызающийся в барабанные перепонки. Лира убавила громкость до минимума – голоса экипажа стали еле слышны, но вой уменьшился до терпимого.

– Зонд три – потеря сигнала, – Алекс. Голос – сквозь шум, рваный, но различимый. – Нет, стоп – восстановление. Данные идут. Деградация – пять процентов. Мать вашу, пять процентов. Это чище, чем наша внутренняя телеметрия.

Пять процентов. Зонд три – в зоне тишины, рядом с чужим резонатором, – передавал данные с качеством, о котором они не могли мечтать. Пространство вокруг объекта было тихим. Спокойным. Как будто его присутствие усмиряло иммунный ответ.

Или как будто пространство было мертво от чего-то, что случилось давно.

Лира открыла данные магнитометрии зонда три в полном разрешении. Магнитное поле вокруг объекта – структурированное, статичное, стабильное. Поле, которое не менялось. Которое, судя по параметрам, не менялось очень давно.

Объект не работал. Но он не был разрушен. Он стоял – темный, холодный, законсервированный в тишине мёртвого пространства. Как скелет, из которого ушла жизнь, но который не рассыпался, потому что здесь, в зоне тишины, ничто не разрушалось.

Кто-то запарковал его. Выключил. И ушёл. Или не ушёл.

20:00. Двадцать минут.

– Отклик пять два, – Лира. – Восьмая ступень. Не резкая – плавный переход.

Странно. Предыдущие ступени были скачками – 0,3, 0,7, 1,0, 1,4, 1,9, 2,6, 4,7. Каждая – рывок вверх. Восьмая – плавный рост с 4,9 до 5,2. Не ступень – горка.

Лира нахмурилась. Это не укладывалось в модель. Модель предсказывала ступени – дискретные фазовые переходы. Плавный рост – это линейная модель, старая, та, которую она отвергла.

Пространство вело себя непредсказуемо. Снова.

Но на этот раз – непредсказуемость работала в их пользу. Плавный рост медленнее скачка. Окно не захлопнулось на двадцатой минуте – оно продолжало сужаться, но медленно.

– Тагава. Энергия.

– Двадцать два процента. Четыре минуты. Может, пять, если потребление не скакнёт.

Четыре минуты. Двадцать четыре минуты общего времени. Больше, чем двадцать две. Модель ошиблась – снова. Но в этот раз ошиблась в безопасную сторону.

Лира не чувствовала облегчения. Она чувствовала ужас. Не оттого, что модель ошиблась – а оттого, что она не могла предсказать, в какую сторону ошибётся следующий раз.

20:30.

– Зонд три передаёт… – голос Алекса, сквозь вой статики. – Массив данных. Большой. Полная картография объекта.

На экране Лиры – поток цифр. Она не успевала читать – данные приходили быстрее, чем она могла обработать. Но алгоритмы фильтрации работали автоматически, и на экране начала проявляться картина. Не визуальная – математическая. Каскад частот. Вложенные структуры. Гармоники.

И в этих гармониках – паттерн. Тот самый, который она нашла в данных четвёртого прорыва. Но теперь – полный. Не фрагмент, не отпечаток, не эхо – полная структура, снятая с расстояния, на котором деградация была пренебрежимой.

Частотный каскад чужого резонатора – и каскад гармоник РК-5 – совпадали. Не идентично, не в деталях. В принципе. В архитектуре. В логике.

Кто-то по ту сторону барьера пришёл к тому же ответу.

21:00. Двадцать одна минута.

Иммунный ответ – 5,8. Рост ускорялся. Плавная горка крутела.

– Коэн, – Маркус.

Лира видела числа. Энергия РК – шестнадцать процентов. Потребление – экспоненциальный рост, начинающий загибаться вверх. Две минуты. Может, три.

– Закрывай, – сказала она.

Слово вырвалось раньше, чем она успела подумать. Не расчёт – инстинкт. Тело помнило то, что помнил разум: момент, когда нужно кричать «стоп», потому что через секунду будет поздно.

– Тагава. Закрывай, – Маркус. Мгновенно. Без паузы. Без вопросов.

– Закрываю, – Рен.

Щелчки. Быстрые, один за другим – последовательность отключения, обратная запуску. Гул РК начал снижаться – не сразу, не рубильником, а каскадом, гармоника за гармоникой. Четвёртая замолкла первой. Третья – через секунду. Вторая. Первая.

Вибрация палубы ослабевала, и Лира чувствовала, как тело расслабляется – мышцы, сведённые двадцатиминутным напряжением, отпускали, и каждый отпускающий мускул болел, как будто его держали зажатым в тисках.

Но прорыв не закрылся.

РК выключился – а прорыв оставался открытым. Инерция. Метрика, раздвинутая двадцатиминутным резонансом, не могла вернуться в исходное состояние мгновенно. Она схлопывалась – медленно, упруго, как растянутая резина, которая возвращается к форме. И пока она схлопывалась – иммунный ответ нарастал, потому что РК больше не подавлял его.

– Схлопывание, – сказала Лира. – Время – тридцать-шестьдесят секунд.

Шипение в наушниках взвыло – последний, отчаянный визг статики, как крик, – и оборвалось.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная, невозможная тишина. Наушники были мертвы. Связь умерла – радиоэлектроника не выдержала последнего выброса. Лира сидела в инженерном отсеке и слышала только три звука: своё дыхание, затихающий гул переборок и стук собственного сердца.

Стук. Стук. Стук.

Она считала. Пульс – сто тридцать два удара в минуту. Быстро. Но ровно.

Дисплеи погасли и не вернулись. Тотальная темнота, если не считать аварийных красных индикаторов и угасающего свечения РК за стеклом – последний отблеск, последнее дыхание машины, которая двадцать одну минуту держала открытой дыру в стене мироздания.

Пять секунд темноты. Десять. Пятнадцать.

На двадцатой секунде дисплеи ожили – один за другим, с задержкой, с мерцанием, с серыми пятнами мёртвых пикселей, – но ожили. Чистые. Без зерна. Без шума. Прорыв закрылся, и информационная деградация прекратилась, и экраны впервые за двадцать одну минуту показывали то, что показывали всегда – цифры, графики, индикаторы.

Лира посмотрела на хронометр.

21:47.

Прорыв продержался двадцать одну минуту сорок семь секунд. На грани. Сорок семь секунд от момента команды «закрывай» до полного схлопывания.

На «Теслане» схлопывание заняло шесть секунд. Без предупреждения.

Связь зашипела – живая, нормальная статика, не иммунный ответ – и голоса вернулись.

– Все живы? – Маркус. Первый вопрос. Всегда первый вопрос.

– Тагава. Жив. РК в спящем режиме. Она остывает.

– Варда. Жив. Навигация восстановлена. Дроны… – пауза, – зонды один, два, четыре, пять – потеря сигнала. Они за барьером. Зонд шесть – тоже. Зонд три – потеря сигнала за четыре секунды до схлопывания.

За четыре секунды. Зонд три – тот, что был ближе всего к чужому резонатору, в зоне тишины – передавал до последнего.

– Со-ёль. Жива. Мониторинг экипажа – все в допусках. Кортизол у всех зашкаливает, но это нормально.

– Чен. Жива. Жизнеобеспечение штатно. Перевожу энергию обратно на основные контуры.

Лира молчала. Она смотрела на экран, где данные зонда три – последний пакет, принятый за четыре секунды до схлопывания – всё ещё висели в буфере. 3,7 секунды чистой передачи. Последние 3,7 секунды, в которые зонд три, находившийся в зоне тишины вблизи чужого резонатора, передал всё, что мог.

Она открыла пакет.

Данные были безупречны. Деградация – менее трёх процентов. Полное разрешение. Полная картография объекта. Полный спектральный анализ. Полная гравиметрия.

И в гравиметрии – завершающий фрагмент каскада. Тот, которого не хватало. Тот, который превращал набор частот в структуру, а структуру – в чертёж.

Чужой резонатор. Полный профиль. Каждая гармоника, каждая частота, каждый параметр.

И паттерн – идентичный. Не «аналогичный». Не «похожий по принципу».

Идентичный.

Архитектура чужого резонатора повторяла архитектуру РК-5 – вплоть до третьего знака в частотах гармонического каскада. Как будто два инженера на разных концах вселенной открыли один и тот же учебник и построили по одному и тому же чертежу. Или – как будто учебник был один. И чертёж – один. И задача – одна. И ответ – один.

Кто-то уже строил резонатор. С другой стороны.

Кто-то уже пытался прорваться.

Они не вернулись.

Лира сняла наушники. Положила их на консоль. Руки дрожали – не тремор, а адреналиновый отходняк, крупная дрожь, которая сотрясала пальцы, запястья, предплечья. Она положила ладони на консоль и прижала их – плоско, крепко, – и металл был холодным и твёрдым, и это было единственное, что сейчас имело значение: твёрдое, холодное, настоящее.

За стеклянной перегородкой РК-5 остывал. Индикатор – не синий, как в спящем режиме. Тёмный. Выключенный. Машина молчала, и в тишине инженерного отсека Лира слышала только вентиляцию – нормальную, ровную, домашнюю – и далёкий голос Маркуса, отдающий приказы, которые она не разбирала.

3,7 секунды чистых данных. Чужой резонатор. Идентичная архитектура.

Кто-то думал, как они. Кто-то строил, как они. Кто-то стоял перед тем же барьером и нашёл тот же ответ.

И после них барьер стал сильнее.

Лира закрыла глаза. Три секунды. Открыла.

Пальцы вернулись к клавиатуре. Она начала сохранять данные – всё, каждый бит, каждый пакет с каждого зонда. Потому что завтра начнётся анализ. Потому что числа не ждут. Потому что где-то по ту сторону стены, в тишине, которая была старше человечества, стоял скелет машины, построенной чужими руками – и этот скелет знал ответы на вопросы, которые люди ещё не научились задавать.

Глава 4: Следы

Юн Со-ёль начала с крови.

Не потому что кровь была важнее других показателей – а потому что кровь не лжёт. Пульс можно контролировать дыханием. Давление подскакивает от кофеина. Когнитивные тесты зависят от мотивации, усталости, настроения. Но кровь – белки, гормоны, маркеры воспаления, количество кортизола на миллилитр – это биохимическая правда, которую организм не может скрыть.

Медблок «Кассини» на сорок восьмой день миссии пах антисептиком и чужим потом. Антисептик – хлоргексидиновый раствор, который Юн наносила на кожу перед забором крови, – перебивал постоянный металлический привкус рециркулированного воздуха на несколько минут, и эти несколько минут были единственным временем за сутки, когда она дышала чем-то, кроме запаха корабля. Маленькая роскошь. Потом антисептик испарялся, и металлический привкус возвращался.

Четыре квадратных метра. Откидная койка, диагностический модуль, холодильник для биоматериалов, полка с медикаментами – от антибиотиков до морфина, – и узкий стол, на котором стоял анализатор крови размером с коробку из-под обуви. Освещение – холодный белый, шестьдесят пять сотых ватта на квадратный сантиметр. Юн знала цифру не потому что запоминала, а потому что при этом значении кожа человека выглядит серой, вены проступают сквозь неё синими нитями, и забор крови из локтевой вены превращается в элементарную процедуру. Освещение медблока было выбрано не для комфорта. Для эффективности.

Первым пришёл Алекс.

Он сел на койку – резко, как садятся люди, привыкшие к кокпиту: быстрое движение, жёсткая посадка, руки на коленях. Закатал рукав комбинезона до локтя и подставил руку, не дожидаясь просьбы. Вена – видна, хорошая, прямая, синяя под серой от света кожей.

Юн наложила жгут. Протёрла кожу – антисептик, секунда ожидания, игла. Алекс не поморщился. Кровь пошла в пробирку – тёмная, венозная, густая.

Юн смотрела не на кровь. Она смотрела на его правую руку, которая лежала на колене.

Тремор.

Перед прорывом он был едва заметным – подрагивание безымянного пальца, нерегулярное, которое можно было списать на усталость. Сейчас – другое. Кисть. Вся кисть. Мелкая, быстрая дрожь, с частотой примерно шесть-семь герц. Не случайные подёргивания – ритмичная осцилляция, как у миниатюрного двигателя на холостом ходу.

Юн сняла жгут. Наклеила пластырь. Достала неврологический молоточек – маленький, хромированный, холодный.

– Руки вперёд, – сказала она.

Алекс вытянул обе руки перед собой. Левая – стабильна. Правая – дрожит. В вытянутом положении тремор усилился, и пальцы мелко подрагивали, как листья на ветру.

– С каких пор хуже? – спросила Юн.

– С прорыва. – Алекс смотрел на свою руку с выражением, которое Юн классифицировала как раздражённое безразличие. Человек, который видит проблему, признаёт её и отказывается ею заниматься. – Было вот так, – он сжал правый кулак и разжал, – а стало вот так.

Он вытянул руку снова. Дрожь.

– Мешает пилотированию?

– Нет. – Быстро. Слишком быстро.

Юн не стала спорить. Она взяла его правую руку двумя руками – одной за запястье, другой за кончики пальцев – и провела серию тестов: сопротивление, координация, скорость реакции. Пальцы Юн были тёплыми от антисептика. Пальцы Алекса – холодными. Периферическое сужение сосудов. Ещё один маркер.

Координация – в норме. Скорость реакции – в норме. Сила хвата – в норме. Но тремор не уходил. Он был постоянным, фоновым, не зависящим от нагрузки. Не усталость, не стресс, не кофеин. Что-то другое.

– Когнитивный тест, – сказала Юн.

Алекс закатил глаза, но подчинился. Стандартная батарея: числовые последовательности, пространственное вращение, кратковременная память, время реакции на визуальный стимул. Семь минут. Алекс проходил её быстро, с нетерпением человека, для которого тесты – пустая трата лётного времени.

Юн смотрела на результаты.

Числовые последовательности – девяносто четыре процента от базового. Снижение – шесть процентов. Пространственное вращение – девяносто один. Снижение – девять. Кратковременная память – восемьдесят восемь. Снижение – двенадцать.

Двенадцать процентов снижения кратковременной памяти. У лучшего пилота ближней зоны, чья работа зависит от способности помнить положение шести объектов в трёхмерном пространстве одновременно.

– Вы можете идти, – сказала Юн.

Алекс поднялся. Остановился у двери.

– Плохо? – спросил он. Без тревоги. Деловой вопрос.

– Я сравню с базовыми показателями и доложу капитану.

– Это значит «плохо».

Юн посмотрела на него. Прямо. Без уклонений.

– Это значит, что тремор усилился, а когнитивные показатели снизились. Я ещё не знаю, от чего и насколько обратимо. Когда буду знать – скажу. Не «плохо» и не «хорошо». Скажу, что есть.

Алекс кивнул. Вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком, и медблок снова пах только антисептиком.

Юн записала результаты. Открыла файл базовых показателей Алекса, снятых за неделю до вылета на Церере. Поставила рядом. Посмотрела на колонку «кратковременная память»: базовый – сто процентов, после прорыва – восемьдесят восемь.

Она не сказала Алексу, что двенадцать процентов – это разница между пилотом, который ведёт корабль по шести параметрам одновременно, и пилотом, который ведёт по пяти. Один параметр – один потерянный объект в голове. Один дрон, который он не отследит. Одна переборка, в которую он врежется.

Юн закрыла файл и вызвала следующего.

Лира вошла через двадцать минут. Бледная, с тёмными полукружьями под глазами, в мятом комбинезоне. Она не спала – Юн видела это не по внешности, а по движениям: чуть замедленные, чуть неточные, как у человека, чей мозг работает на резервном топливе.

– Садитесь, – сказала Юн.

Лира села. Рукав – вверх. Рука – на стол. Автоматизм: она проходила медосмотры достаточно часто, чтобы тело помнило последовательность.

Забор крови. Жгут, антисептик, игла. Кровь в пробирку.

Юн смотрела на руку Лиры. Тремор правой кисти – тот же, что до прорыва. Полтора года. Не хуже, не лучше. Постоянный, привычный, как фоновый шум.

Но глаза.

Юн достала офтальмоскоп. Направила свет в правый зрачок Лиры – сужение, нормальная реакция. Левый – сужение с задержкой. Не восемьдесят миллисекунд, как на базовом осмотре при прибытии. Сто сорок.

– Следите за пальцем, – сказала Юн.

Она провела пальцем слева направо перед лицом Лиры. Глаза следили – но левый глаз микроскопически отставал, на долю мгновения фиксируясь не на пальце, а рядом, прежде чем вернуться на цель. Микросаккадные нарушения. Едва заметные для неспециалиста. Для Юн – как красная сирена.

– Хуже, чем при прибытии, – сказала Юн.

– Я знаю, – ответила Лира. Просто. Без попытки объяснить или оправдаться.

– Левый глаз. Задержка фиксации – сто сорок миллисекунд. Было восемьдесят.

– Семьдесят пять процентов ухудшения.

– Вы сами посчитали.

– Я физик. Я всё считаю.

Юн не улыбнулась. Она прошла когнитивную батарею с Лирой – те же семь минут, те же тесты. Результаты были другими, чем у Алекса.

Числовые последовательности – девяносто восемь процентов от базового. Пространственное вращение – девяносто шесть. Кратковременная память – девяносто три. Время реакции – девяносто пять.

Снижение по всем параметрам – от двух до семи процентов. Меньше, чем у Алекса. Но у Алекса базовые были ниже. Лира стартовала с потолка – её когнитивный профиль при поступлении на борт был в верхнем полупроценте популяции. Семь процентов от потолка – это всё ещё выше нормы. Но тенденция – вниз.

– У вас провалы в памяти? – спросила Юн.

Лира моргнула. Задержка – не перезагрузка, другое. Обдумывание.

– Нет. Но я заметила, что дольше фокусируюсь. На третьем часу работы с данными – раньше не было проблем, сейчас ловлю себя на том, что перечитываю строку дважды.

Юн записала. «Субъективное снижение концентрации при длительной работе. Начало – после первого прорыва.»

– Когнитивный тест можете повторить? – спросила Лира.

– Зачем?

– Хочу знать, стабильны ли результаты. Если разброс между попытками больше двух процентов – это флуктуация. Если меньше – деградация.

Юн протянула ей планшет. Лира прошла тест снова. Результаты: числовые – девяносто семь. Пространственное вращение – девяносто пять. Память – девяносто четыре. Реакция – девяносто четыре.

Разброс – один-два процента. Стабильный.

Не флуктуация. Деградация.

Лира посмотрела на числа. Потом на Юн.

– Это не стресс, – сказала она. – Стресс давал бы больший разброс между попытками.

– Согласна.

– Это прорыв.

– Я пока не могу это утверждать. Нужна корреляция.

– Корреляция с чем?

– С расстоянием до РК во время прорыва. Кто где был. Кто получил бо́льшую экспозицию.

Лира задумалась. Три секунды – Юн посчитала машинально, зная, что у Лиры это не пауза, а обработка.

– Я была в инженерном, – сказала Лира. – В трёх метрах от РК. Рен – в двух. Маркус – на мостике, это сорок метров. Алекс – кокпит, тридцать пять метров. Вы – медблок, двадцать метров. Нора – нижний уровень, пятнадцать.

– Дайте мне час, – сказала Юн. – Я проверю всех и сопоставлю.

Рен пришёл третьим.

Он сел на койку, положил калибровочные перчатки рядом с собой – аккуратно, как ценный инструмент – и протянул руку для забора крови.

– Как она? – спросил он.

– Кто? – Юн наложила жгут.

– РК. Я имею в виду – как данные? Зонды передали что-то интересное?

Юн ввела иглу. Рен не заметил – его внимание было на вопросе, а не на теле.

– Вы спрашиваете о данных прорыва у врача, – сказала Юн.

– Вы единственная, кого я встретил по дороге. Коэн не выходит из инженерного. Варда спит. Маркус – на мостике, а мостик – территория. Вы – нейтральная полоса.

Юн сняла жгут. Наклеила пластырь. Провела неврологический осмотр: рефлексы – в норме, координация – в норме, слух – правое ухо, лёгкое снижение на высоких частотах, не новое, было в базовых.

Когнитивный тест. Рен проходил его нетерпеливо, но добросовестно.

Числовые – девяносто два. Пространственное – девяносто. Память – девяносто один. Реакция – девяносто три.

Снижение – от семи до десяти процентов. Больше, чем у Лиры. Меньше, чем у Алекса – нет, погоди. Юн перепроверила. У Алекса – шесть-двенадцать. У Рена – семь-десять. Диапазоны пересекаются. Но Рен был ближе к РК, чем Алекс. Два метра против тридцати пяти.

Корреляция пока не складывалась – или складывалась иначе, чем она думала. Юн записала и отложила выводы.

– Рен, – сказала она. – Вибрация от РК. Когда вы работаете с ним – вы чувствуете её руками?

– Всегда. Через перчатки, через консоль, через стекло. Она говорит через вибрацию.

– Четвёртая гармоника. Та, что дрожала при прорыве. Вы почувствовали что-нибудь необычное?

Рен задумался. Потёр большой палец о средний – жест, который Юн уже видела на брифинге.

– На шестнадцатой минуте – или семнадцатой, я не запомнил – резервный контур дал странную вибрацию. Не внешнюю, от иммунного ответа. Внутреннюю. Как будто кто-то тронул настройку. Я списал на перегрев.

– Но вы не уверены, что это был перегрев.

– Я не уверен ни в чём, что касается РК при полной нагрузке. Мы первые, кто гонял пятое поколение в боевом режиме. Данных нет. Я работаю по интуиции.

– И ваша интуиция говорит?

Рен помолчал. Посмотрел на свои перчатки, лежавшие на койке.

– Моя интуиция говорит, что вибрация была не от перегрева. Но я не знаю, от чего. – Он поднял глаза. – Зачем вам это? Вы врач, не инженер.

– Я пытаюсь понять, что именно повреждает экипаж, – сказала Юн. – Если это иммунный ответ пространства – одна модель. Если это побочный эффект работы РК – другая. Разница – в том, можно ли защититься.

Рен кивнул. Забрал перчатки и ушёл – не к себе, Юн слышала его шаги по коридору в сторону инженерного отсека. К машине. Проверить, всё ли в порядке.

Маркус пришёл четвёртым. Сел. Рукав. Рука. Кровь. Ни слова – он ждал, пока Юн начнёт.

Когнитивный тест: снижение – три-пять процентов. Минимальное. Маркус был на мостике, в сорока метрах от РК. Самая дальняя точка на корабле.

Юн зафиксировала: три-пять процентов на сорока метрах. Семь-десять на двух метрах (Рен). Два-семь на трёх метрах (Лира). Шесть-двенадцать на тридцати пяти метрах (Алекс).