Тишина бездны

Маркус дошёл до мостика. Сел в кресло. Застегнул ремень – одной рукой, привычным движением. Не потому что ожидал манёвра. Потому что ремень давал ощущение контроля.

На экране перед ним – карта перелёта. Белая дуга. Сорок два дня до точки прорыва. Сорок два дня, в которые он должен найти того, кто прячется среди своих.

Маркус посмотрел на звёзды за иллюминатором. Неподвижные. Безразличные. Бесконечные.

– Курс стабилен, – сказал бортовой автопилот ровным синтетическим голосом. – Расчётное время прибытия: сорок два дня четырнадцать часов.

Маркус не ответил.

Глава 3: Двадцать две минуты

Сорок семь дней.

Сорок семь дней рециркулированного воздуха, тусклого света, тесных коридоров и вибрации палубы, к которой привыкаешь на третий день и забываешь на десятый. Сорок семь дней – и Лира Коэн перестала замечать запах. Перестала считать конденсатные капли на потолке каюты. Перестала просыпаться от чужого кашля через переборку. «Кассини» стал телом, в котором она жила – тесным, функциональным, привычным, как собственная кожа.

Сорок семь дней – и вот она стоит в инженерном отсеке, руки на консоли, пальцы на клавиатуре, и смотрит, как Рен Тагава разговаривает с машиной в последний раз перед тем, как мир изменится.

– Ну, красавица, – бормотал Рен, пальцы в калибровочных перчатках порхают по тумблерам. – Сегодня – по-настоящему. Не обижайся, если потрясёт.

РК-5 гудел. Не тестовый режим на тридцати процентах, который Маркус слышал неделю назад, – предпусковой, на пяти, разогрев сверхпроводящих контуров, выход на начальную резонансную частоту. Вибрация шла от пола, через подошвы, вверх по голеням, и Лира чувствовала её позвоночником – низкая, ровная, настойчивая. Как пульс. Не её пульс – он стучал выше, в горле, быстрый и рваный.

На дисплее перед ней – модель. Обновлённая, ступенчатая, со всеми поправками, которые она вносила сорок семь ночей подряд. Информационный бюджет прорыва: 4,7 терабит при текущих параметрах. Расчётное окно при полной программе зондирования – от четырнадцати до двадцати двух минут, в зависимости от скорости обучения пространства. Синяя кривая на экране – плавная, красивая, уверенная.

Лира не доверяла ей. Она запомнила это ощущение – доверие к кривой – и больше не позволяла себе его. Кривая была лучшим, что у неё было. Не лучшим, что бывает.

– Коэн, – голос Маркуса в наушнике. Ровный, тихий. – Статус.

Она нажала кнопку связи.

– Модель загружена. Мониторинг отклика в реальном времени. Готова.

– Тагава.

– Калибровка завершена. РК на предпуске. Жду команду. – Рен не оборачивался, и его голос звучал мягче, чем обычно – он говорил не с Маркусом, он говорил с ней. С машиной. Предупреждал.

– Варда.

– Кокпит. Навигация стабильна. Зонды один, два, три в трубах. Четыре, пять, шесть – в резерве. Готов.

– Со-ёль.

– Медблок. Мониторинг экипажа активен. Базовые показатели зафиксированы.

– Чен.

– Жизнеобеспечение в штатном. Перераспределение энергии по протоколу прорыва. Готова.

Маркус помолчал. Одна секунда. Лира знала этот ритм – за сорок семь дней она выучила его паузы, как музыкант выучивает паузы дирижёра.

– РК-5 на запуск. Тагава – полная мощность по протоколу. Минута прогрева, потом – рабочий режим. Коэн – отсчёт от включения. Хронометр – мой. Начали.

Рен повернул ключ.

Звук изменился.

Не стал громче – стал другим. Предпусковой гул превратился в нечто, для чего у Лиры не было слова. Инфразвук, вибрация, давление – всё сразу и ничего конкретно. Палуба под ногами задрожала сильнее, и дрожь поднялась выше – через колени, через бёдра, через рёбра, до челюсти. Зубы завибрировали. Лира сжала их, и вибрация перешла в кости черепа, превратившись в низкий гул, который слышался не ушами – затылком.

Дисплеи мигнули. Первое мерцание – долю секунды – и вернулись. Но Лира заметила: правый нижний угол основного экрана поплыл. Пиксели растеклись, как капля краски в воде. Секунда – и собрались обратно.

Первый шёпот иммунного ответа. Пространство заметило их.

– Прогрев, – сказал Рен. Голос напряжённый, сфокусированный. – Третья гармоника стабильна. Четвёртая… – пауза, палец на тумблере, – четвёртая ищет. Дай ей десять секунд.

Лира считала. Не секунды – информационный поток. Даже в предпусковом режиме РК генерировал структурированное возмущение вакуума. Это был сигнал. Пространство слышало.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

– Четвёртая стабильна, – сказал Рен. – Баланс. Она готова.

– Коэн. Модель.

Лира посмотрела на экран. Ступенчатая кривая – пока на нуле. Датчики иммунного ответа показывали фон – нормальный, естественный шум вакуумных флуктуаций за гелиосферой. Ничего аномального.

– Фон в норме. Модель – ноль. Ступеней нет.

– Тагава. Рабочий режим.

– Есть.

Рен сдвинул главный регулятор.

Мир изменился.

Это произошло не мгновенно и не плавно – скачком, как будто кто-то переключил канал. За стеклянной перегородкой РК-5 засиял – не светом, а чем-то, что глаза интерпретировали как свечение: дрожь воздуха вокруг кожуха, преломление, которого не должно было быть. Линзовый эффект, как над раскалённым асфальтом. Внутри кожуха вакуумные флуктуации, разогнанные до резонанса, начали перестраивать метрику пространства в радиусе двухсот метров от корабля.

Дисплеи захлебнулись. На полсекунды – полтора сердечных удара – все экраны в инженерном отсеке показали мусор. Случайные пиксели, белый шум, мерцающую кашу. Потом фильтры компенсации подхватили, и изображение вернулось – мутноватое, с зерном, как фотография, снятая в темноте. Но читаемое.

Лира моргнула. Глаза жгло – рефлекторная реакция на мерцание.

На экране модели – первая ступень. Иммунный ответ скакнул с нуля до 0,3 единицы. Пространство проснулось.

– Отклик, – сказала она в микрофон. – Ноль три. Первая ступень. В рамках модели.

– Принял, – Маркус. – Варда. Зонды.

– Зонд один – пуск.

Толчок. Едва заметный – пусковая труба выбросила первый зонд через нижний люк, и корабль качнулся в ответ. Микроускорение, которое Лира почувствовала как лёгкий сдвиг равновесия – невесомость во время работы РК не прощала резких движений. Она схватилась за край консоли.

– Зонд один ушёл, – Алекс. – Телеметрия… есть. Зашумлённая, но читаемая. Тридцать процентов деградации.

На экране Лиры – данные зонда. Гравиметрия, магнитометрия, спектральный анализ. Всё в шуме – как слушать музыку через стену. Ноты узнаваемы, но детали тонут. Это было ожидаемо. Это было нормально.

– Зонд два – пуск.

Второй толчок. Легче – она была готова.

– Телеметрия зонда два – есть. Тридцать пять процентов деградации. Чуть хуже.

Лира фиксировала: деградация росла. Не от расстояния – зонды уходили по одному вектору, разница в дистанции минимальна. От времени. Чем дольше работал РК, тем сильнее пространство сопротивлялось любому структурированному сигналу в зоне прорыва. Телеметрия зондов – это структурированный сигнал. Их присутствие провоцировало то, от чего они пытались защититься.

– Зонд три – пуск.

– Телеметрия зонда три – сорок процентов деградации. Ещё читаемая, но на пределе.

Лира посмотрела на хронометр в верхнем левом углу экрана. Цифры бежали.

03:42. Три минуты сорок две секунды с момента включения рабочего режима.

Иммунный ответ – 0,7 единицы. Вторая ступень. Модель предсказывала вторую ступень на четвёртой минуте. Раньше на восемнадцать секунд.

Допустимо. Пока допустимо.

– Отклик ноль семь, – доложила Лира. – Вторая ступень. На восемнадцать секунд раньше прогноза.

– Критично? – Маркус.

– Нет. Но тенденция – быстрее модели.

В наушниках – шипение. Тихое, на фоне, едва заметное. Статика. Продукт информационной деградации – радиоволны внутренней связи «Кассини» начинали рассыпаться, как и всё остальное. Пока – фон. Через десять минут – назойливый свист. Через двадцать – оглушительный вой, в котором голоса станут неразборчивыми.

Лира знала этот звук. Она слышала его на «Теслане». Последнее, что она слышала перед тишиной.

Она отогнала мысль. Не сейчас. Пальцы на клавиатуре. Данные.

Зонды уходили вглубь, и данные текли обратно – зашумлённые, искажённые, но живые. Гравиметрия показывала ожидаемые аномалии вблизи прорыва: лёгкое искривление метрики, как рябь на воде. Магнитное поле – в норме. Спектральный анализ – фон космического микроволнового излучения, ничего аномального.

Ничего аномального.

Пока.

05:17. Пять минут семнадцать секунд.

– Отклик единица ноль, – сказала Лира. – Третья ступень. На полторы минуты раньше прогноза.

В наушнике – микропауза. Маркус обрабатывал информацию. Полторы минуты – это уже не восемнадцать секунд. Это разрыв, который нарастает.

– Коэн. Скорректированный прогноз.

Лира набрала параметры. Пальцы стучали по клавишам, и каждый удар палубной вибрации – через клавиатуру, через фаланги, через запястья – отдавался в костях, как чужой пульс. Она считала не секундами – переменными. Скорость обучения. Порог следующей ступени. Информационная нагрузка от трёх зондов.

– Если тенденция сохранится, – сказала она, – четвёртая ступень на восьмой минуте вместо одиннадцатой. Пятая – на двенадцатой вместо шестнадцатой. Окно сужается.

– Сколько.

Она замерла. Не перезагрузка – расчёт. Быстрый, грязный, без проверки, потому что времени на проверку не было.

– Двадцать минут при текущей нагрузке. Может быть, восемнадцать, если пятая ступень придёт раньше.

– Может быть, – повторил Маркус. Голос – тот же, ровный, тихий. Но Лира услышала то, чего не слышал никто другой: не раздражение. Привычку. Маркус Одэ привык к «может быть». Три прорыва научили его жить с неопределённостью.

– Продолжаем, – сказал он. – Зонды – в глубину. Полная телеметрия.

07:30. Семь с половиной минут.

Шипение в наушниках стало громче. Не визг – ещё нет. Ровный, шелестящий шум, как песок, сыплющийся по металлу. Лира подкрутила громкость – помогло на тридцать секунд, потом шум подрос и заполнил разницу.

Дисплеи деградировали. Правый нижний угол основного экрана – тот, что поплыл при запуске – теперь был мёртв постоянно. Серое пятно, мерцающее, бессмысленное. Левая часть держалась, но зерно усиливалось. Графики выглядели как наброски карандашом – линии размывались, точки данных расплывались в кляксы.

Лира переключилась на цифровой режим. Числа вместо графиков. Числа деградировали медленнее – меньше пикселей, меньше информации, меньше мишень для иммунного ответа. Экран заполнился столбцами цифр – температура, давление, спектр, гравиметрия, – и она читала их, как музыкант читает партитуру, одновременно все, выхватывая аномалии периферийным зрением.

08:50.

– Отклик единица четыре, – сказала она. – Четвёртая ступень.

На одиннадцатой секунде раньше скорректированного прогноза. Модель отставала. Пространство обучалось быстрее, чем она думала, – но не намного. Кривая набирала крутизну, и каждая следующая ступень приходила на чуть меньший интервал раньше, чем предыдущая. Нелинейность, упакованная в нелинейность. Фрактальная неточность.

Пространство помнит, подумала она. Не эту точку – тип воздействия. Оно сталкивалось с резонаторами Казимира четыре раза до нас. Оно знает этот почерк.

– Зонды – статус, – Маркус.

– Зонд один – стабилен, – Алекс. – Данные идут. Пятьдесят процентов деградации, но фильтры тянут. Зонд два – стабилен, сорок восемь процентов. Зонд три – пятьдесят пять, на грани.

– Тагава. РК.

– Штатно, – голос Рена, ровный, тёплый, уверенный. – Третья гармоника – чисто. Четвёртая – чисто. Потребление по графику. Она работает красиво, Маркус.

Лира слышала в его голосе то, что Рен никогда не сказал бы словами: гордость. Его машина держала прорыв. Его руки настроили её, и она пела на нужной частоте, и пространство вокруг «Кассини» было анестезировано – на двести метров в каждую сторону, зона, в которой иммунный ответ был подавлен до терпимого. За этой зоной – хаос. Внутри – хрупкий, дрожащий порядок.

10:00. Десять минут.

Данные зондов менялись.

Лира заметила это не сразу – не потому что не смотрела, а потому что изменение было тонким. Гравиметрия первого зонда показывала стандартную рябь метрики вблизи прорыва. Но на десятой минуте рябь начала выстраиваться. Не хаотические колебания – направленные. Как если бы случайные волны на поверхности пруда вдруг начали двигаться в одну сторону.

Лира моргнула. Протёрла экран – бессмысленный жест, деградация была в сигнале, не на стекле.

– Зонд один, – сказала она. – Аномалия в гравиметрии. Направленная модуляция метрики. Пеленг – ноль-четыре-семь, ниже плоскости эклиптики.

– Природный источник? – Маркус.

Лира посмотрела на цифры. Амплитуда – слабая, на уровне шума. Частота – постоянная, с отклонением менее процента. Природные источники гравитационных волн такой частоты – слияния нейтронных звёзд, коллапсы – давали одиночные импульсы, не постоянный сигнал.

– Маловероятно.

– Зонд два подтверждает? – Маркус. Рубленый. Короткий.

– Зонд два… – Лира переключилась на данные второго зонда. Деградация мешала, но триангуляция была возможна. Гравиметрия второго зонда показывала ту же направленную модуляцию, тот же пеленг. – Подтверждает. Тот же вектор, та же частота. Источник – по ту сторону прорыва, расстояние не определяется.

11:04. Одиннадцать минут четыре секунды.

Иммунный ответ прыгнул.

Лира увидела это как скачок числа на экране – 1,4 превратилось в 1,9 за одно обновление. Не плавный рост – ступень. Пятая. И не на двенадцатой минуте, как предсказывал скорректированный прогноз. На одиннадцатой.

Превышение прогноза – пятнадцать процентов.

– Отклик единица девять, – сказала Лира. Голос – ровный. Она не позволила ему дрогнуть. – Пятая ступень. Превышение прогноза на пятнадцать процентов.

Шипение в наушниках скакнуло вместе с откликом. Лира вздрогнула – звук вонзился в барабанные перепонки, острый, как иголка, и сменился пульсирующим свистом. Дисплеи моргнули – вспышка белого, потом серого, потом мутное изображение вернулось, но правая треть экрана теперь была мертва окончательно. Серая каша. Лира сдвинула рабочее окно влево.

– Тагава, – Маркус. Тише, чем раньше. – РК.

– Штатно. – Голос Рена. – Потребление растёт, но в графике. Она справляется.

– Коэн. Пересчитай.

Лира уже считала. Пальцы на клавиатуре – удар, удар, удар – и каждый удар вибрировал, и она не могла отделить дрожь пальцев от дрожи палубы, от дрожи клавиш. Всё тряслось. Весь мир тряс.

Новые числа. Пятая ступень на минуту раньше, при пятнадцатипроцентном превышении. Если экстраполировать на шестую ступень – девятая минута? Нет, так не работает. Ступени нелинейны, интервалы между ними сокращаются, но не равномерно. Она вбила данные пяти ступеней в регрессионную модель и получила разброс.

– Шестая ступень – между тринадцатой и пятнадцатой минутой, – сказала она. – Седьмая – между шестнадцатой и девятнадцатой. Если седьмая ступень – критическая, окно закрывается…

Она осеклась. Пересчитала. Пересчитала ещё раз.

– Маркус. Семнадцать минут. Может быть, двенадцать. Я не знаю, какая из ступеней будет критической.

Тишина в наушнике. Две секунды. Три.

– Принял, – сказал Маркус. – Продолжаем.

12:35. Двенадцать минут тридцать пять секунд.

Зонды уходили вглубь – дальше, чем любой рукотворный объект проникал за барьер. Данные текли обратно, деградированные, рваные, но Лира выжимала из них всё, что могла. Гравиметрия стабилизировалась – направленная модуляция сохранялась. Источник по ту сторону. Постоянный. Настойчивый.

А потом зонд три вышел на дистанцию, с которой деградация начала уменьшаться.

Лира моргнула. Посмотрела на числа. Перечитала.

Деградация данных зонда три – пятьдесят пять процентов на десятой минуте. На двенадцатой – сорок восемь. На двенадцать тридцать пять – сорок один.

Она уменьшалась. Зонд уходил дальше от «Кассини», глубже в прорыв – и помехи становились слабее, а не сильнее.

– Зонд три, – сказала Лира. Голос изменился, и она не смогла это контролировать – острота проступила сквозь профессиональную ровность, как лезвие сквозь ножны. – Деградация падает. Сорок один процент и снижается.

– Это возможно? – Алекс.

– Нет, – сказала Лира. – По стандартной модели – нет. Деградация должна расти с расстоянием от РК. Если она падает, значит, есть вторая зона подавления. Не наша. Что-то по ту сторону.

– Источник гравитационной аномалии, – сказал Маркус.

– Да.

13:20. Тринадцать минут двадцать секунд.

Шестая ступень.

Иммунный ответ – 2,6 единицы. Скачок с 1,9 – резче предыдущего. Корабль вздрогнул, и это не было метафорой: приливные силы от локального искажения метрики толкнули «Кассини» на долю миллиметра в сторону. Лира почувствовала это как едва заметный сдвиг равновесия – желудок шевельнулся, горизонт на мгновение поплыл.

Дисплеи захлебнулись. На этот раз – на две секунды, и когда вернулись, работала только левая половина. Правая – мертва. Мерцающий серый. Лира стиснула зубы и продолжала читать числа в сузившемся окне.

Шипение в наушниках превратилось в пульсацию. Ритмичное: ШШШ-шшш-ШШШ-шшш. Как дыхание. Как будто что-то дышало в канале связи. Голоса экипажа проступали через пульсацию – различимые, но окружённые шумом, как фигуры в тумане.

Запах изменился. Лира заметила не сразу – но инженерный отсек наполнился озоном. Резкий, кислый, как после грозы. Контуры РК перегревались – пять красных индикаторов на панели, которые она видела периферийным зрением. И под озоном – другой запах: горелая изоляция. Провода, которые держали нагрузку, не рассчитанную проектировщиками.

– Тагава, – Маркус. – Перегрев.

– Вижу, – Рен. Голос не изменился – ровный, сфокусированный. – Вторичные контуры. Не критично. Она потерпит.

– Коэн. Зонд три.

Лира переключилась. Данные зонда три – деградация тридцать два процента и падает. Гравиметрия – чистая, чище, чем у зондов один и два, которые оставались ближе к «Кассини». И в этой чистой гравиметрии —

Сигнатура.

Лира перестала дышать.

Не паттерн – не тот слабый, едва уловимый отпечаток, который она нашла в данных четвёртого прорыва. Сигнатура. Объёмная, детальная, неопровержимая. Гравитационный профиль объекта – массивного, структурированного, с чёткой геометрией. Не астероид, не газовое облако, не осколок – конструкция. Симметричная. С внутренней структурой, различимой даже через оставшиеся тридцать два процента шума.

– Контакт, – сказала она. Голос хриплый, слова – короткие. – Зонд три. Искусственный объект. По ту сторону. Расстояние от зонда – не определяется. Гравитационный профиль – конструкция, не природный объект.

Тишина. Даже шипение в наушниках, казалось, стихло на секунду.

– Уверена? – Маркус. Одно слово. Не «повтори». Не «перепроверь». Уверена.

– Модель показывает… – Лира осеклась. Нет. Не модель. – Да. Уверена. Гравитационный профиль – симметричный, структурированный, с регулярной внутренней геометрией. Это не природный объект. Вероятность природного происхождения – ниже порога значимости.

Маркус не ответил сразу. Четыре секунды – Лира считала.

– Варда. Зонды четыре, пять, шесть. Готовь к запуску.

– Маркус, – голос Алекса, ровный, без эмоций. – Это весь резерв. Если потеряем – у нас ноль.

– Я знаю. Готовь.

14:00. Четырнадцать минут.

Иммунный ответ – 2,9. Между ступенями. Рост – плавный, как будто пространство набирало силу перед следующим скачком.

Дисплеи работали на треть. Лира смотрела в узкое окно оставшихся пикселей и видела числа, которые менялись быстрее, чем она успевала записывать. Зонд три передавал поток данных – гравиметрию, магнитометрию, спектральный анализ – и каждый пакет был чище предыдущего. Деградация – двадцать семь процентов. Двадцать три. Зонд приближался к зоне тишины – к тому месту, где иммунный ответ слабел и данные становились прозрачными.

Объект. Конструкция. Кто-то строил.

– Зонды четыре, пять, шесть – пуск, – сказал Алекс.

Три толчка – быстрые, один за другим. «Кассини» качнуло, и Лира ударилась локтем о край консоли. Боль – короткая, острая, настоящая – отрезвила. Она сжала кулак и разжала. Работать.

– Телеметрия четвёрки – шестьдесят процентов деградации. Пятёрки – шестьдесят два. Шестёрки – шестьдесят пять.

Три новых зонда уходили вглубь, и вместе с ними уходил информационный бюджет. Каждый зонд – структурированный объект, передающий структурированные данные. Провокация. Лира видела на экране, как иммунный ответ дёрнулся вверх – 2,9, 3,0, 3,1 – не ступень, но рост, вызванный тремя новыми источниками информации в зоне прорыва.

Пространство заметило.

– Отклик три один, – доложила она. – Рост ускоряется. Запуск зондов увеличил нагрузку.

– Ожидаемо, – Маркус. – Сколько осталось.

Лира считала. Шесть зондов в зоне, полная телеметрия. Информационная нагрузка – вдвое больше минимальной программы. Ступенчатая модель давала разброс: от трёх до семи минут до критического порога.

– Три-семь минут. Семнадцатая – двадцать первая минута. – Она сглотнула. Горло пересохло. – Но это при текущем темпе обучения. Если следующая ступень придёт раньше…

– Тагава, – Маркус. – РК. Запас.

– Энергия – пятьдесят два процента, – Рен. – При текущем потреблении – ещё двенадцать минут. Но потребление растёт. На двадцатой минуте – не гарантирую.

Двенадцать минут запаса. И три-семь минут до критического порога отклика. Числа не сходились. Или сходились – и ответ был: время есть, но меньше, чем кажется.

15:45. Пятнадцать минут сорок пять секунд.

Зонд три прошёл точку минимальной деградации. Данные – двенадцать процентов шума. Почти чистые. Лира смотрела на цифры и чувствовала, как что-то меняется в ней – не мысль, а ощущение, физическое, как падение температуры. Холод восторга.

Объект на экране обретал форму.

Гравитационный профиль – не просто симметричный. Каскадный. Вложенные структуры, как матрёшка: внешняя оболочка, средняя, внутренняя. Каждая – с собственным гравитационным откликом, собственной частотой. И частоты – упорядочены. Не случайно – гармонически. Каскад.

Как резонатор Казимира.

Не похожий. Не аналогичный. Построенный на том же принципе – подавление иммунного ответа через резонансную модуляцию вакуумных флуктуаций. Другая реализация, другие масштабы, другие материалы – но та же математика. Та же идея. Тот же ответ на ту же задачу.

Лира ощутила, как волосы на предплечьях встают дыбом – и это не было метафорой. Электростатика. РК работал на полной мощности, и воздух в инженерном отсеке был насыщен ионами, и пластик комбинезона заряжался, и каждый волосок на коже тянулся вверх.

– Подтверждение, – сказала она. Голос звучал чужим. – Объект – каскадная структура, аналогичная по принципу резонатору Казимира. Не копия. Другая реализация того же подхода. Кто-то строил устройство для подавления иммунного ответа. С другой стороны барьера.

Молчание.

– Боже мой, – сказал Алекс. На эсперанто.

– Размер? – Маркус. Бесстрастно.

– Гравитационный профиль указывает на массу… – Лира пересчитала. Пересчитала ещё раз. Число не менялось. – Порядок тысяч тонн. Это не лабораторный прибор, Маркус. Это инженерное сооружение.

16:12. Шестнадцать минут двенадцать секунд.

Седьмая ступень.

Она ударила как кулак. Отклик скакнул с 3,4 до 4,7 единицы – прыжок в полтора раза за одно обновление. Корабль тряхнуло – настоящая тряска, не микросдвиг. Лира отлетела от консоли, и только ремень безопасности на поясе удержал её в кресле. Болтанка – две секунды, три – и стабилизация. Алекс в кокпите, руки на штурвале, компенсировал.

Дисплеи погасли.

Все.

Темнота в инженерном отсеке – абсолютная, слепая. Только свечение РК за стеклянной перегородкой – призрачное, дрожащее, похожее на северное сияние, запертое в бутылке. И красные огоньки аварийных индикаторов – пять точек в темноте, как глаза.

– Дисплеи! – крикнула Лира.

– Перезагрузка, – голос Рена, спокойный. Невозможно спокойный. – Семь секунд.

Семь секунд темноты. Лира сидела в кресле и слушала: собственное дыхание, пульсацию в наушниках – ШШШ-шшш-ШШШ-шшш, – как будто кто-то дышал ей в ухо – и далёкий, низкий стон переборок, по которым шла вибрация такой силы, что металл гудел, как колокол.

На четвёртой секунде она почувствовала прикосновение. Кто-то коснулся панели за её спиной – быстрое, лёгкое движение. Она обернулась, но в темноте – ничего. Только красные огоньки и свечение РК.

– Нора? – позвала Лира. Чен должна была быть на нижнем уровне, у консоли жизнеобеспечения. Не здесь. Но в темноте – кто знает.