Полная версия
Пульс под пальцами
Пульс под пальцами
Глава 1
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 18+
Эта книга содержит откровенные сексуальные сцены, подробные описания физического и психологического насилия, абьюза, суицидальных мыслей, попытки суицида, стрельбу, манипуляции, темы инцеста (воспринимаемого как таковой персонажами) и тяжёлые эмоциональные травмы.
Произведение предназначено исключительно для читателей старше 18 лет.
Если вам меньше 18 лет – пожалуйста, закройте книгу прямо сейчас. Если у вас есть триггеры на вышеперечисленные темы – пожалуйста, воздержитесь от чтения.
Автор не несёт ответственности за ваше эмоциональное состояние после прочтения.
Саундтрек к книге:
Пусть эти песни звучат у тебя в голове, пока ты читаешь.
Mr. Kitty – «XIII»
Mr. Kitty – «After Dark»
Mr. Kitty – «Hold Me Dawn»
Mr. Kitty – «Neglect»
Akiaura – «Veil»
Akiaura – «Destruction Age»
Pastel Ghost – «Silhouette»
Pastel Ghost – «Pulse»
Crystal Castles – «Kerosene»
Crystal Castles – «Sektorjazza»
Blue Foundation – «Eyes on Fire»
The Black Ghosts – «Full Moon»
Sundazer – «Closer»
The Birthday Massacre – «Red Stars»
KMFDM – «Megalomaniac»
Plenka – «Closed»
Dark Side of the Moon – «Dark Side of the Moon»
Se11ec – «Can’t You See? 2»
TV Girl – «Lovers Rock»
TV Girl – «Not Allowed»
TV Girl – «Cigarettes Out the Window»
TV Girl – «Heaven Is a Bedroom»
TV Girl – «The Blonde»
TV Girl – «Birds Don’t Sing»
TV Girl – «Taking What’s Not Yours»
TV Girl – «Summer’s Over»
Пролог
Я всегда клялась себе: никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – это предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт ритмам древним, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая.
Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: тихой, упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет.
Философы спорили веками. Сократ говорил: познай себя. Ницше отвечал: стань тем, кто разорвёт цепи. А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла проще: прощение – это не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.
И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал. И боюсь, вдруг вместо чудовища увижу отражение? Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.
В этом объятии и начинается история.
Моя история. Наша.
Терра
Я ненавижу внимание. Да, вы не ошиблись: я его вправду ненавижу.
Почему? Отвечу сразу, без уловок.
Всю свою жизнь. Все одиннадцать лет, я подвергалась жестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша. И мне плевать на ярлыки.
Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыми незаметными, тенями в углу, призраками за партой. Но нет, к сожалению, реальность куда прозаичнее.
Всё началось с того, что я была толстой. Да: я была толстой. (К этому мы ещё вернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстым очкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобы не встречаться взглядом с миром.
Вам это уже что-то говорит? Представьте: класс элиты, где каждый как из глянцевого журнала, а я как пятно на идеальной обложке.
Всё это подстрекал один человек из нашей школы, его зовут Дилан Ваттенвил, тот самый задира, звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотыльки у лампы.
Ах да, и самое главное: он очень, очень богат.
Мы не в обычной школе учимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто – изгой. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаю почему. Пыталась спросить раз, другой, но он только усмехался, как будто я была шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетради по коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине, подставлял ножки под парту.
Но физически? Никогда.
Не бил, не трогал. Только острые колкости, как бритва, и такие мелкие пакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз я пыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо в отвращении, отстраняясь, будто я была заразной.
Знаете, всё-таки был человек, который иногда вставал на мою защиту. Мэйсон. Мой друг. Да, представьте: у меня есть друзья. И не просто друзья, а с самого раннего детства.
Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросли вместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё не знал о Диланах. Мэйсон – он-то красавец, и вправду. Вы бы видели толпу, что за ним бегает: девчонки, парни, все в восторге. Он высокий баскетболист, как баскетбольное кольцо, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, как летнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи, высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила:
– Иди в модели, Мэйс, ты же создан для обложек!
Но он только рукой машет.
Стесняшка жуткий, хоть и прячет это за маской спокойной уверенности. На деле он милашка: с убойным чувством юмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним я чувствую себя... нормальной.
Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен к его бабушке, на целых три месяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. Да и я даже знаю почему: у неё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня.
Я не обижаюсь, абсолютно. Знаю, она расскажет, как только будет готова, и я до ужаса рада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я даже не помню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов: основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурных проектах в Европе. Деньги текли рекой, пока... ну, вы понимаете. После его смерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще. Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой. Настоящая королева в мире цифр и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах тень одиночества. Ей хотелось внимания, не от ассистентов или партнёров по бизнесу, а от кого-то из противоположного пола. И я не против. Ни капли. Я люблю её за силу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мир пытается сломать.
А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но я радикально изменилась.
Похудела – да-да, очень сильно.
Скинула все тридцать килограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсу безмерно: мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, где воздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащилась сзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:
–Мэйс, подожди... я... умру сейчас!
А он оборачивался, с этой своей фирменной ухмылкой, и выдавал:
– Эй, Терра, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в «Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями – или я оставлю тебя на закуску волкам!
– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Его шутки всегда были такими с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как в старом одеяле: колючем, но тёплом.
Таким образом, с помощью этих утренних марафонов, и плюс такой стресс, как Дилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, я и преобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркало перестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное, но живое.
Но сегодня мы едим обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться с его бабулей Анной было грустно до слёз.
Она такая... настоящая.
Готовила каждый день мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту, оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что она баснословно богатая женщина: предпочитает жить в небольшом шале на краю деревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью – садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. В её мире нет места для показухи: только тишина гор, где можно услышать свой голос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.
–Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко, как корни дерева. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие только гнутся.
Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала: может, пора и мне научиться гнуться?
Глава 2
Терра
Мы ехали с Мэйсом в его личном Мерседесе – с водителем за рулём, который знал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою ладонь. Мэйс активно переписывался с кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались в этой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, не удержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо в рёбра, как иголкой.
– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл наш кодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на день рождения».
– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь. Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови в этом своём заигрывающем жесте, имитируя, будто уже на свидании.
Я сморщилась, как от лимона. Чёрт, Ева... Это вы знаете, копия Дилана. Нет, не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера.
Но по сути? Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком.
Когда Мэйс был рядом, она меня не трогала – мурлыкала, как котёнок, и даже улыбалась уголком рта. Но стоит ему отойти... О, тогда она расцветала:
– Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсон с тобой дружит не из жалости? Или просто ему не с кем больше болтать, кроме своей тени?
И я не понимала – от всего сердца, – почему он выбрал именно меня. Как и все мои одноклассники, кстати. В такие моменты я ей отвечала – не молча, нет.
– Ой, Евочка, милая, – шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-то откуда знаешь про тени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал. Только не забудь: зеркала бьются, а тени... тени всегда возвращаются.
Нет, вы не подумайте: я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь, зачем добавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свои права. Ненавижу унижение, абсолютно. Оно как кислота: разъедает не снаружи, а изнутри, оставляя пустоты. И если видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли в этот цирк под названием «школа», – гнобят, я всегда заступалась. Никогда не проходила мимо.
– Эй, – говорила я тихо, но твёрдо, вставая между ними, – хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз.
Может, это от мамы – она научила: сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет в ком-то другом.
Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я не полезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что она мне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушка жемчужину: боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться сама со своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу – ни слова. Не хочу. Я сильная. А сейчас, после лета, – ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы, а старую кожу, и под ней проступила новая, упругая, готовая к бою.
– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, – если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодекс дружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт, без сожалений».
Я улыбнулась – тепло, но внутри кольнуло.
Нет, не стану я так делать. Мне важно, чтобы Мэйс был счастлив, а не чтобы я тянула за ниточки его жизни. Я не указ.
– Нет, брусик, – ответила я, откусывая от кекса, который дала его бабуля Анна. Шоколад таял на языке, брусника щипала кислинкой – как напоминание о горах, о лете, о мире без Диланов. – Всё нормально, правда. – Я улыбнулась шире, чтобы он поверил.
Мэйс наклонился – и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Я нахмурилась, уставившись на обгрызенный край.
– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, как трофеем. Злющая, как фурия, но с искрой смеха в глазах.
Он пожал плечами, жуя с невинным видом:
– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А ты жадина, всегда всё для себя оставляешь!
Я вздохнула, доедая кексик в один присест – и тут нахлынуло.
Знаете что? Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет...
Я уже омрачена, как небо перед грозой.
Чёрт, как было хорошо на каникулах – без звонков, без взглядов, без этой паутины чужих ожиданий.
– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегда чувствует – как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся, я вижу твои загоны. Они как тучи: громкие, но пролетают.
Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не назвал меня уродиной или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая – с самого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышать солнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы – «как осенний лес после дождя», – и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото.
– Ты похожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: без платья, но с мозгами, что перевернут весь замок.
Да, я согласна: я милая. У меня достаточно кукольное лицо – круглое, с мягкими чертами, – особенно после того, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал в Мюррен, глядя на меня в зеркале:
– Все будут в ахуе, Терра. Ты как феникс – сгорела и возродилась.
Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотела быть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все на него обращали внимание: король баскетбола, магнит для взглядов.
А мне? Мне хватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок и битв.
Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцать четыре на семь. Спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубную пасту. А теперь – снова отдельно. Как будто мне отрезали половину лёгкого.
Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почти чёрными.
– Кексик…
Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею. Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают только тех, кого боятся потерять хоть на ночь.
– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Перед школой. Окей?
Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем и чуть-чуть – моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.
– Ладно, брусик. Я уже скучаю, хотя ты ещё здесь.
Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.
– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я к тебе, ты ко мне. Как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие носки на моей подушке.
Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.
– Люблю тебя, идиот.
– И я тебя, Терра. Больше всех на свете.
Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркало заднего вида.
– До свидания, мисс Ротшильд.
– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.
Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.
– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут же вскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.
– О МОЙ БОГ, ТЕРРА!!!
Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне по мраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цвета мокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.
– Малышка… ты… ты что сделала?!
Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, как куклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.
– Ты похудела… Боже, Терра, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты в линзах?!
Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков – ради этого момента.
– Да, мам. Линзы, ретиноиды и Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла, но… вот.
Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.
– Покрутись.
Я послушно развернулась. Мама ахнула и прижала ладонь ко рту.
– Ты настоящая красавица. Я в шоке. Обалдеть…
Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», от которого у меня всегда холодело в животе.
– Терра… нам нужно поговорить. Есть новость.
Мы прошли в гостиную. Эта комната – чистое воплощение маминого безумия. Высокие потолки, белый мраморный пол с прожилками серого кварца, огромные панорамные окна от пола до потолка с видом на заснеженные Альпы. Мебель меняется тут чаще, чем у меня настроение: сейчас всё в оттенках тёплого бежевого и глубокого изумрудного. Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи, на котором можно спать втроём. Над камином – картина современного художника, которую мама купила на аукционе в Женеве за сумму, равную моей годовой стипендии в академии. На журнальном столике – свежие орхидеи в хрустальной вазе от Баккарат. Всё дорого, всё идеально, и всё… немного слишком. Как будто мама пытается заполнить пустоту в доме красотой.
Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чуть дрожали.
– Терра… я вышла замуж.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Чегооо?!
– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, это неожиданно. Но… я очень счастлива.
– Мам, я… я в шоке! Но я рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!
Она глубоко вдохнула.
– Его зовут Элайджа Ваттенвил.
Мир остановился.
Ваттенвил.
Я почувствовала, как пот выступил по всей спине. Холодный. Липкий.
– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?
Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.
– Да, его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сегодня же. Он… он здесь с Диланом.
В этот момент в гостиную вошли двое.
Первым – высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад, идеальный костюм от Армани, который сидел на нём как вторая кожа. Лицо точёное, уверенное. Красивый. Очень. И сразу видно – отец Дилана. Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.
А за ним…
Дилан.
Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные волосы падают на виски, зелёные глаза – как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытая ненависть. На нём простая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».
Он уставился на меня. И в его взгляде не было ни капли удивления от моей новой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её вкус на языке.
Я не лыком шита.
Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце замерло где‑то в горле и пошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Шаг уверенный, улыбка – идеальная. Такая, какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесь хищник».
– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Я очень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливым человеком на земле.
Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся и крепко, но по-мужски пожал мою ладонь.
– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он, глядя на маму с искренним восхищением. – Терра, я в восторге. Ты выглядишь потрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.
Я улыбнулась ещё шире, искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточный домик под порывом ветра.
Жить с Диланом под одной крышей, каждый день. Каждый чертов день.
Нет, я уйду к Мэйсону. Мама не будет против, она поймёт. Она всегда понимает.
Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий, как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, с этими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. До тошноты красивый. Но внутри – смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол Люцифер.
Я шагнула к нему вплотную. Знала: он ненавидит, когда к нему прикасаются. Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас… сейчас у него не было выбора.
Я протянула руку, смотрю прямо ему в лицо, улыбаясь. Наши взгляды встретились.
– Привет, Дилан. Рада тебя видеть, надеюсь, мы подружимся.
В его глазах ни тени растерянности. Только холодная, спокойная ярость. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусились коленки. И протянул руку.
Его ладонь была горячей и сильной. Он сжал мою с такой силой, что кости жалобно хрустнули. Я даже не вздрогнула. Продолжала улыбаться, словно он просто гладил мои пальцы.
– Привет, Терра, – сказал он ласково, и у меня по спине пробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не только в школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.
Ублюдок.
Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина.
Я смотрела на него и думала: вот он – идеальный Дилан для всех. Для учителей, для старушек с тяжёлыми пакетами, для девчонок, которые писали ему в директ по ночам. Добрый и вежливый. Почти святой.
А для меня – только яд.
И он знал, что я знаю.
Глава 3
Терра
За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новых рынках. Элайджа Ваттенвил владел Vattenwil Capital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Его семья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние – всё это было у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным – он был королём и все это знали.
Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно было улыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательница сидела у моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меня убила, но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.
Взгляд Дилана был прикован ко мне. Я ясно его ощущала.. Он видел, как я кормлю собаку и улыбался – едва заметно, только уголком рта. Будто говорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».
– Терра, – вдруг обратился ко мне Элайджа, вытирая рот салфеткой. Голос у него был тёплый, почти отеческий. – Дилан может забирать тебя в академию. Вы же теперь… одной семьёй.
Ну уж нет.
Я подняла глаза. Улыбка была безупречной.
– Спасибо, мистер Ваттенвил, но я езжу с Мэйсоном. Он заезжает за мной каждое утро.
Элайджа слегка прищурился.
– Мэйсон? Это твой… молодой человек?
– О нет-нет, – я рассмеялась легко, будто это была шутка. – Мы друзья с детства. У нас даже договор в кодексе дружбы: если я до тридцати пяти не выйду замуж, он обязан взять меня в жёны. Его фамилия Майер. Родители владеют Meyer Luxury Group – отели, курорты, всё такое.
– Ах, Майеры… – Элайджа кивнул, будто вспомнил. – Знаю, в прошлом году они пытались немного… потеснить нас на рынке. Ничего личного, бизнес.
Он сделал паузу, потом посмотрел на меня внимательнее.
– И всё-таки… какие у вас отношения?
Я чуть не подавилась.
Мы что, на допросе?
– Мы просто друзья, – ответила я спокойно. – Он для меня как брат.
Элайджа откинулся на стуле.
– Понимаю. Но всё же… девочке твоего возраста ездить одной с мальчиком – не очень правильно. Будет спокойнее и твоей маме, и мне, если ты будешь ездить с Диланом.
Меня охватило смятение. Я посмотрела на него, затем на маму. Она сидела молча, устремив взгляд в свою тарелку.