Та, что пела на болоте

Семён бешено закивал, косясь на ухват в руке брата.

– Я ухожу. Насовсем может. Скажешь отцу – сам виноват. Прости, если можешь.

Он разжал ладонь, и Семён судорожно вдохнул воздух. Кричать он не решился – взгляд у Василия был такой, что не закричишь.

– Ты… ты пропадёшь, – просипел Семён. – Из-за кикиморы пропадёшь. Дурак.

– Может, и пропаду. Но сначала попытаюсь.

Василий выскользнул в сени, потом во двор. Луна стояла высоко, заливая всё серебряным светом. Он перекрестился на всякий случай, хотя и не знал, помогает ли крест тому, кто идёт к нечисти.

И побежал. К болоту. К ней. Навстречу своей судьбе, какой бы она ни была.

А позади, в избе, зашевелился очнувшийся Тарас, держась за разбитую голову. Семён трясущимися руками зажигал лучину.

– Батюшка! – заорали они в два голоса. – Батюшка, Васька сбег! На болото подался!

Пахом вскочил с постели, натягивая порты. Марфа заголосила, причитая.

– Собирайтесь! – рявкнул кузнец. – Мужиков созывайте, вилы берите, факелы! Живо! Пока он там с ума не сошёл окончательно! А эту тварь болотную – изведём под корень!

В деревне зажглись огни, залаяли собаки, застучали калитки. Мужчины выходили из домов, хватали кто вилы, кто топоры, кто просто колья. Гул голосов нарастал, превращаясь в звериный рык толпы.

А Василий бежал через лес, спотыкаясь о корни, раздирая лицо ветками. Он слышал за спиной шум погони и молился только об одном: успеть. Успеть предупредить её. Успеть сделать выбор, прежде чем они ворвутся на болото со своим слепым, жестоким гневом.

Глава 5. Выкуп

Василий вылетел на поляну, когда луна уже поднялась в зенит. Он запыхался, сердце готово было выпрыгнуть из груди, но, увидев Её, замер.

Алёна стояла на том же месте – у коряги над тёмной водой. Но теперь она была не одна. Вокруг неё клубился чёрный туман, а из трясины поднималась огромная, бесформенная фигура Хозяина. Его жёлтые глаза горели в темноте, как два проклятых солнца.

– Я пришёл, – выдохнул Вася, делая шаг вперёд.

– Пришёл, – прошелестел Хозяин. – А сзади тебя люди идут. Много людей. С огнём и железом. Хотят моё болото жечь, а мою слугу – убивать.

Алёна вздрогнула, повернулась к Васе. В её зелёных глазах плескался ужас.

– Ты привёл их?

– Нет! – Вася шагнул ближе. – Я сбежал от них! Они сами… брат увидел, отцу донёс. Они хотят… они убьют тебя.

– Убьют, – подтвердил Хозяин с леденящим спокойствием. – Если успеют. Но я не позволю жечь мои владения. Я их утоплю. Всех до единого. Твоих отца, мать, братьев, соседей – всех. Болото примет их с радостью.

– Нет! – выкрикнул Вася. – Не тронь их! Это я во всём виноват! Я приходил, я говорил с ней, я ослушался!

– Ты, – согласился Хозяин. – Но мне всё равно, кто виноват. Мне важно, кто заплатит.

Вокруг них забурлила вода. Из трясины начали подниматься тени – мутные, полупрозрачные фигуры утопленников. Они тянули руки к лесу, откуда уже доносился шум толпы и мелькание факелов.

– Останови их, – прошептала Алёна, глядя на Васю. – Прошу тебя. Не дай им войти в болото. Он их не пощадит.

– Как? – Вася оглянулся на огни, приближающиеся сквозь лес. – Они не слушают меня. Они хотят крови.

– Тогда выбирай, человече, – пророкотал Хозяин. – Ты хотел выкупа. Я даю тебе выбор. Оставайся здесь, со мной, навеки. Стань моим слугой, как она. А я отпущу твоих людей с миром. Не трону ни одного. Или уходи к ним, спасай себя, а я утоплю всех, кто посмеет ступить на мою землю. Вместе с ней.

Вася посмотрел на Алёну. Она стояла, бледная, с глазами, полными слёз. Её губы беззвучно шептали: «Не надо… не делай этого…»

А сзади уже слышались голоса:

– Вон он! Васька! Стоит у трясины!

– А ну, братцы, жги нечисть!

Вася глубоко вздохнул. В груди что-то оборвалось и поплыло. Он знал, что выберет. Знал с того самого момента, как впервые увидел эти зелёные глаза.

– Я остаюсь, – сказал он громко, чтобы слышали все – и Хозяин, и толпа, и Алёна. – Я отдаю себя. За неё. И за них. Только не трогай никого.

Толпа замерла на опушке. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Отец Пахом, вышедший вперёд с топором в руке, замер, глядя на сына.

– Ты что творишь, дурак?! – заорал он. – Отринь бесовщину! Иди сюда!

– Прости, батюшка, – Вася обернулся к нему. – Не могу. Я люблю её. И будь что будет.

Хозяин болота захохотал – страшно, гулко, так, что задрожали деревья.

– Любит! Слышали? Человек любит нечисть! О, давно я так не веселился! Что ж, человече, ты сделал выбор. Добро пожаловать в моё царство!

Чёрный туман рванулся к Васе, обвивая его ноги, руки, грудь. Стало холодно, невыносимо холодно, как будто сама смерть целовала его в губы. Он чувствовал, как уходит тепло, как затухает огонь в груди, как сознание начинает таять.

– Вася! – закричала Алёна, рванувшись к нему. – Не смей! Я не позволю!

Она вцепилась в него, пытаясь вырвать из лап тумана. Её глаза горели зелёным огнём, и вдруг этот огонь начал перетекать в него – тёплый, живой, отчаянный.

– Что ты делаешь, глупая?! – взревел Хозяин. – Ты отдаёшь ему свою силу! Ты погаснешь!

– Пусть! – крикнула Алёна, не отпуская Васю. – Лучше погаснуть, чем видеть, как он гибнет из-за меня!

Туман заклубился, зашипел. Две силы: его холодная, мёртвая, и её последняя, живая – схлестнулись в поединке. Вася чувствовал, как боль пронзает каждую клетку, но вместе с болью приходило что-то ещё. Свет. Тепло. Её любовь, отданная ему без остатка.

А в следующее мгновение произошло неожиданное. Из леса, разрывая тьму, вылетело что-то яркое, обжигающее. Это был крест – простой деревенский крест, который держала в руках Марфа. Она шла впереди мужиков, бледная, но с горящими глазами, и выкрикивала молитву так, что дрожали листья.

– С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Следом за ней запели другие бабы, подхватывая слова. И этот хор, нестройный, но мощный, ударил по болоту, как удар колокола.

Хозяин взревел, заметался. Чёрный туман начал рассеиваться. Жёлтые глаза потускнели.

– Не-е-ет! Ваше тепло… ваша вера… она жжёт меня!

– А ну, мужики, не отставай! – заорал Пахом, и толпа, ободрённая, ринулась вперёд, размахивая топорами и вилами.

Хозяин болота, издав последний отчаянный вопль, начал погружаться в трясину. Вода забурлила, выплеснулась чёрной жижей – и через минуту всё стихло. Только круги расходились по глади, да тихо шелестел камыш.

Василий стоял на коленях, обнимая Алёну. Она была почти прозрачной, её кожа светилась в темноте призрачным светом. Но она смотрела на него и улыбалась.

– Живой… – прошептала она. – Ты живой…

– А ты? – он коснулся её щеки дрожащей рукой. – Ты почти… почти растаяла.

– Я отдала тебе то, что оставалось от души, – тихо ответила она. – Теперь я… пустая. Скоро стану настоящей кикиморой. Без памяти, без чувств. Ты спас меня от Хозяина, но не спас от проклятия.

– Нет, – раздался сзади старческий голос.

Все обернулись. На краю поляны стояла бабка Агафья – самая старая женщина в деревне, про которую говорили, что она знается с травами и помнит заговоры ещё от прадедов.

– Не пустая она, – сказала Агафья, опираясь на клюку. – Я вижу. Она отдала силу, но не душу. Душа её – в тебе, парень. В твоём сердце. И пока ты жив, пока любишь её, она не исчезнет.

Алёна подняла на неё удивлённые глаза.

– Что же мне делать? Как жить?

– А ты не одна теперь, – усмехнулась старуха. – Вы двое – одно целое. Ты будешь её памятью, её светом, её теплом. А она будет твоей защитой от всякого лиха. Только вместе вы сильны. Врозь – пропадёте.

Толпа молчала, переваривая услышанное. Пахом шагнул вперёд, глядя на сына и на ту, что сидела у его ног, всё ещё светящаяся, всё ещё странная, но уже не пугающая.

– Что ж, – сказал он тяжело. – Видать, такова судьба. Не нам с тобой, старая, спорить. – Он посмотрел на Алёну. – Ты, девка, если и впрямь в сына моего влюблена, а не бесовским наваждением, – живи. Только, чур – людям не вредить, скотину не пугать, в избу входи, как положено, через порог, а не через трубу.

Кто-то нервно хихикнул. Марфа всхлипнула, утирая слёзы фартуком.

– Батюшка, – прошептал Вася, не веря своим ушам. – Ты…

– Помолчи, – отрезал Пахом. – Завтра поговорим. А сейчас – ведите их обоих в деревню. Бабка Агафья, займёшься ею? Чтоб к утру оклемалась, если сможет.

Старуха кивнула, подходя к Алёне.

– Вставай, касатка. Не на болоте теперь – дома будешь. Поглядим, что с тобой делать.

Алёна, поддерживаемая Васей, поднялась на ноги. Она была слаба, как новорождённый котёнок, но в глазах её, зелёных, всё ещё чуть светящихся, теплилась жизнь. Настоящая, человеческая жизнь.

Толпа расступилась, пропуская их. Кто-то крестился, кто-то отводил глаза, кто-то качал головой. Но никто не посмел остановить.

Так, под звёздами, среди болотных огоньков и запаха тины, началась их новая, общая жизнь. Трудная, странная, но – своя.

А в трясине, глубоко на дне, затаился Хозяин. Он был ранен, ослаблен, но не уничтожен. Жёлтые глаза горели в кромешной тьме, и в них светилась ненависть, смешанная с терпением. Древняя тварь умела ждать.

Глава 6. Чужая среди своих

В избе Пахома было тесно, душно и тревожно. Алёну уложили на лавку у печи, прикрыв старой шубой. Бабка Агафья хлопотала вокруг неё с травами и шёпотом, а Вася сидел рядом, держа её за руку, и боялся даже моргнуть – вдруг исчезнет.

Марфа металась по избе, то принималась месить тесто, то бросала, то начинала мыть и без того чистую посуду. Пахом сидел за столом, набычившись, и молчал. Тарас с Семёном забились в угол и злобно поглядывали на брата и его "нечисть".

За окном уже светало. Деревня гудела, как растревоженный улей. Соседки то и дело забегали "проведать", но на самом деле – поглазеть на чудо. Марфа выставляла их вон с неожиданной для её дородности резвостью.

– Хватит глазеть! Ишь, цирк устроили! Идите, бабы, по домам, у вас своё хозяйство!

– А что, Марфуша, правда, что ли, кикимора? – не унималась бойкая соседка. – Не боишься, что она тебя ночью-то…

– У меня Бог в душе, а крест на шее, – отрезала Марфа. – И у неё, гляди, тоже крест будет. А ну, пошли!

К вечеру бабка Агафья выпрямилась, разминая поясницу.

– Жива будет, – объявила она. – Только слабая очень. Силу свою почти всю отдала, чтоб парня спасти. Теперь она как дитя малое: что скажете, то и будет. Память у неё… того… плавает. Помнит не всё. Но главное помнит: его, Васю. И любит.

Алёна открыла глаза. Зрачки были обычными, круглыми – зелень почти исчезла. Только лёгкое свечение в глубине напоминало о её болотном прошлом.

– Вася, – прошептала она, увидев его. – Ты здесь.

– Здесь, – он сжал её ладонь. – Я никуда не уйду.

– А где я?

– Дома. У меня. В избе.

Алёна огляделась – недоверчиво, испуганно. Увидела суровое лицо Пахома, заплаканные глаза Марфы, злые взгляды братьев. Сжалась.

– Не гоните, – тихо попросила она. – Я всё сделаю. Работать буду. Нечистить… не буду, не бойтесь.

Пахом крякнул, встал.

– Работать, говоришь? А что ты умеешь, девка? Кроме как песни на болоте петь?

– Я… – Алёна задумалась, морща лоб. – Я прясть умела. И вышивать. И стряпать… Мать учила… Только… забыла, кажется.

– Забыла она, – буркнул Семён из угла. – Удобно. Может, ты и людей резать забыла, когда голод накатит?

– Цыц! – прикрикнул Пахом. – Я сказал – жить будет. Значит, жить. А ты, Семён, если рот не закроешь – сам на болото пойдёшь, кикиморой станешь. Может, поумнеешь.

Семён обиженно замолчал, но взгляд его остался недобрым.

Вечером, когда Алёна задремала, в избе состоялся тихий семейный совет. Говорили шёпотом, чтобы не разбудить.

– Не примет её деревня, – сказала Марфа, вытирая глаза. – Затравят. У нас и так соседи косо смотрят.

– А мы не спросим, – отрезал Пахом. – Моя изба – мой закон. Кому не нравится – пусть в лес идёт, землю грызёт. А мы как-нибудь… Она девка тихая, видать. И Васю нашего спасла. За это многое простить можно.

– Она силу свою отдала, – задумчиво проговорила бабка Агафья, прихлёбывая взвар. – Не всякую силу, а ту, что от проклятия была. Теперь она почти человек. Почти. Но чуть-чуть осталось. Та чуточка, что от болота. Она может то, что люди не могут. Травы чуять, воду видеть насквозь, зверя понимать. И… погоду чуять. И болезни. Если её научить – польза может быть. Великая польза.

– Ведьма, что ли? – насторожился Пахом.

– Не ведьма, а знахарка. Как я. Только у меня – опыт да молитва, а у неё – нутро. Если добром направить – людям помогать станет. Тогда и примут.

Василий, молчавший всё это время, поднял голову.

– Я научу. Я с ней рядом буду. И вы, баб Агафья, помогите. А братья… – он посмотрел на Тараса и Семёна, которые делали вид, что спят. – Братья пусть злость свою придержат. Не ровен час – самим помощь понадобится.

Семён приоткрыл глаз, хотел огрызнуться, но Пахом так зыркнул, что он передумал.

Так и порешили. Алёна остаётся в избе, живёт как приёмная дочь, а там – как Бог даст.

Но в ту же ночь, когда все уснули, Алёна вдруг открыла глаза. Она смотрела в потолок, и зелень в её зрачках снова зажглась – тускло, тревожно.

Она слышала. Слышала далёкий, глухой голос, идущий из самой глубины болота:

– Ты думаешь, ушла, глупая? Нет. Я в тебе. Я всегда буду в тебе. И однажды ты вспомнишь, кто ты. И придёшь ко мне сама. Я подожду.

Алёна зажмурилась, зажала уши руками, но голос звучал внутри, не снаружи. Она знала: Хозяин не простил. Не отпустил. И рано или поздно ему придётся ответить.

Рядом заворочался Вася, спавший на полу возле её лавки. Во сне он улыбался чему-то. Алёна посмотрела на него – и страх отступил. Ради него она выдержит всё.

За окном занимался рассвет. Первый день её новой, человеческой жизни начинался.

Глава 7. Первый день

Солнце поднялось над Ключами яркое, весеннее, словно сама природа решила благословить этот странный, непривычный день. Алёна проснулась от запаха свежего хлеба – Марфа уже хлопотала у печи, поглядывая на неё с настороженным любопытством.

– Ну, вставай, коли жива, – буркнула она, не оборачиваясь. – Вода в рукомойнике, рушник там же. Умывайся да за стол.

Алёна села, придерживая шубу. В избе было тепло, светло, пахло сдобой и травами. Так пахло когда-то в её собственном доме, на мельнице. Сжалось сердце.

Вася уже был на ногах. Он подошёл, помог ей встать, поддерживая за локоть.

– Не бойся, – шепнул. – Я рядом.

Умылась Алёна холодной водой, глядя на своё отражение в жестяном тазу. Лицо было бледным, под глазами тени, но глаза – обычные, человеческие. Только если приглядеться, в глубине зрачков мерцала едва заметная зелень. Она убрала волосы под платок, который дала Марфа, и вышла к столу.

Завтракали молча. Пахом строгал хлеб, макал в соль, не поднимая глаз. Тарас и Семён сидели напротив, исподлобья разглядывая Алёну. Та опускала взгляд, боясь встретиться с ними.

– Ешь давай, – Марфа поставила перед ней миску с кашей. – Худая-то какая, кожа да кости. Болотная еда, видать, не больно сытная.

– Спасибо, – тихо сказала Алёна и взяла ложку.

Каша была вкусной, горячей, с маслом. Алёна ела медленно, стараясь не чавкать, как учила мать. И вдруг слёзы потекли сами – от вкуса, от тепла, от того, что она снова сидит за человеческим столом, ест человеческую еду.

– Ты чего? – нахмурился Пахом.

– Ничего… – она утёрлась рукавом. – Вкусно очень. Спасибо.

Марфа отвернулась, но Вася заметил, как мать быстро смахнула слезу.

После завтрака Пахом ушёл в кузню, братья отправились по хозяйству. Василий должен был помогать отцу, но остался с Алёной – мать велела приглядывать.

– Пойдём во двор, – сказал он. – Воздухом подышишь.

Во дворе кудахтали куры, возилась в закуте свинья. Алёна жадно вдыхала запах сена, навоза, дыма из трубы – всё это было таким родным, таким забытым.

– Я помню, – прошептала она. – У нас на мельнице тоже куры были. И гуси. И корова Зорька… Где они теперь?

– Не знаю, – тихо ответил Вася. – Мельница твоя стоит. Мельник… отец твой… он запил сильно. Не выходит из избы. Соседи таскают ему еду, а то бы помер.

Алёна вздрогнула.

– Батюшка… он жив? Можно мне к нему?

– Погоди, – остановил её Вася. – Рано. Дай людям привыкнуть. Да и сам он… если увидит тебя такой, может не пережить. Помни, кто ты теперь. Для него ты – утопленница, покойница. Явление с того света.

Алёна опустила голову.

– Ты прав. Я не думала. Я вообще… многого не думаю теперь. В голове туман. То помню, то забываю.

– Ничего, – улыбнулся Вася. – Бабка Агафья сказала, со временем пройдёт. Главное – мы вместе.

Она посмотрела на него – такого простого, такого живого, с синими глазами и доброй улыбкой. И в груди снова разлилось тепло.

– Как ты меня любишь? – спросила вдруг. – Я же… почти не человек. Может, и вовсе не человек.

– А мне всё равно, – ответил он просто. – Ты – это ты. Другой нет.

Они сидели на завалинке, грелись на солнышке, и впервые за долгое время Алёна чувствовала себя почти счастливой.

Но счастье длилось недолго.

К полудню к избе подошла группа баб – соседок. Впереди шла Дарья, известная сплетница и наушница.

– Марфа! – крикнула она ещё с калитки. – Выходи! Разговор есть!

Марфа вышла на крыльцо, уперев руки в боки.

– Чего надо?

– А того надо, – Дарья ткнула пальцем в сторону Алёны. – Чтоб ты эту нечисть со двора убрала! Нечего ей среди людей делать! Напустит порчу на деревню, скотина дохнуть начнёт, дети болеть!

За ней загалдели остальные:

– Верно! Гони её!

– Не место кикиморе в Ключах!

– Пока беду не накликала!

Марфа слушала, сжимая губы. Потом шагнула вперёд, и бабы невольно попятились – дородная кузнечиха была внушительной.

– Вы, бабы, охренели, что ли? – рявкнула она. – Кто вам сказал, что она нечисть? Девка она, мельничихина дочь, Алёнка. Чудом спаслась, еле живая. А вы – гнать! Совесть у вас есть?

– А глаза у неё, – пискнула какая-то молодуха. – Зелёные, светятся!

– У меня тоже зелёные, – отрезала Марфа. – И что теперь, меня тоже гнать? А ну, брысь с глаз моих, пока мужиков не позвала! Они вам быстро объяснят, где чьё место!

Бабы зароптали, но спорить с кузнечихой не решились. Попятились к калитке, но Дарья бросила на прощание:

– Поглядим, Марфа, что ты запоёшь, когда твоя нечисть всю деревню перетравит! Тогда сама прибежишь просить помощи!

Когда они ушли, Марфа тяжело выдохнула и вернулась в избу. Алёна сидела ни жива, ни мертва.

– Не бойся, – буркнула Марфа. – Я их знаю, покричат да отстанут. Главное – мужиков не подпускать. А мужики у меня вон какие, – она кивнула на подходящих от кузни Пахома и сыновей. – С ними не забалуешь.

Пахом, узнав в чём дело, только рукой махнул.

– Бабьи разборки. Перебесятся. Ты, Алёна, лишний раз на люди не кажись. Посиди пока в избе, помоги Марфе по хозяйству. А там видно будет.

День тянулся медленно. Алёна помогала Марфе – мыла посуду, подметала пол, носила воду. Руки слушались плохо, но она старалась изо всех сил. Марфа поглядывала на неё, но молчала.

Вечером, когда стемнело, Алёна вышла на крыльцо подышать. Вдруг ветер донёс запах – сырой, болотный, такой знакомый. И вместе с ним – шёпот:

– Не задерживайся там, Алёна. Возвращайся. Здесь твой дом. Здесь твоя сила. Они всё равно не примут тебя. А я приму.

Она зажала уши, но голос звучал внутри.

– Нет, – прошептала она. – Не вернусь. Ни за что.

– Вернёшься. Куда ты денешься.

В этот момент дверь отворилась, вышел Вася.

– Ты чего тут? Замёрзла? Иди в избу.

Алёна обернулась, и он увидел её лицо – бледное, испуганное, с горящими зелёным глазами.

– Что? Что случилось?

– Ничего, – быстро сказала она, пряча глаза. – Показалось.

Но Вася не поверил. Он обнял её, чувствуя, как она дрожит.

– Я с тобой, – сказал он. – Что бы ни было. Вместе.

Она кивнула, прижимаясь к нему. Но в душе поселился холод. Хозяин не отпускал. Он ждал. И она знала – это только начало.

Глава 8. Знахарка

Неделя пролетела как один долгий, тревожный день. Алёна привыкала к жизни в избе, к работе, к запахам, к людям. Марфа поначалу сторонилась её, но постепенно начала приглядываться – девка оказалась старательной, тихой, не жаловалась, делала всё, что велят. Даже Тарас с Семёном перестали огрызаться, хотя косились по-прежнему.

Но главное – Алёна начала замечать странные вещи. Она вдруг поняла, что чувствует, когда у Марфы заболит поясница, ещё до того, как та пожалуется. Что знает, какая трава поможет соседской корове, которая занемогла. А однажды, когда у Семёна распухла рука после неудачного удара молотом, она, не думая, приложила к ране лист подорожника, смешанный с какой-то травой, и наутро опухоль спала.

– Ты как это сделала? – подозрительно спросил Семён, разглядывая почти здоровую руку.

– Не знаю, – растерялась Алёна. – Просто… рука сама потянулась.

Слух об этом быстро разнёсся по деревне. Бабы, ещё вчера требовавшие выгнать "нечисть", теперь начали исподтишка заглядывать во двор – то одна, то другая. Сначала просто глазели, потом стали подходить с вопросами.

– А правда, что она хворь снимает?

– А правда, что она травы знает?

– А пусть на моё дитя поглядит – кашляет который месяц, никакие снадобья не берут.

Марфа поначалу гнала их прочь, но Алёна попросила:

– Пустите, тётя Марфа. Я попробую. Вдруг помогу?

– Дура ты, – ворчала Марфа, но не препятствовала.

И Алёна помогала. Она брала больного ребёнка на руки, закрывала глаза, и перед ней словно раскрывалась картина – где болезнь засела, чем её выгнать. Иногда она просто шептала слова, которые приходили сами, иногда давала травы, которые указывала какая-то внутренняя сила.

Ребёнок перестал кашлять. У старухи, мучившейся ломотой в суставах, через два дня прошла боль. Парень, поранивший ногу косой, удивился, как быстро затянулась рана.

Слава об Алёне росла. И вместе с ней росло иное – подозрение. Старухи, ходившие к бабке Агафье, начали роптать: "Колдовство это, не иначе. Нечистая сила помогает".

Агафья только усмехалась в ответ:

– Колдовство не колдовство, а польза людям. И не вам, старым ведьмам, судить, кто как лечит.

Но в деревне уже зрело недовольство. Дарья, та самая сплетница, ходила по дворам и шептала:

– Видали? Кикимора-то наша знахаркой заделалась. Людей пользует. А вы подумайте: откуда у неё сила? Не иначе как Хозяин болотный помогает. Он её на люди послал, чтоб через неё нам порчу напускать. Всё, что она делает, – отрава одна!

И находились те, кто верил.

Однажды вечером к избе пришёл мельник – Алёнин отец. Его привела соседка, потому что сам он едва держался на ногах. Борода свалялась, одежда висела лохмотьями, от него разило перегаром так, что даже привыкшая ко всему Марфа поморщилась.

– Где она? – прохрипел мельник, вваливаясь в сени. – Где дочь моя?

Алёна вышла из избы и замерла. Перед ней стоял не тот крепкий, весёлый мужик, что катал её на телеге и учил определять погоду по облакам. Это был сломленный, больной старик.

– Батюшка… – прошептала она, шагнув к нему.

Мельник взглянул на неё и отшатнулся. В глазах его мелькнул ужас.

– Ты… ты не дочь моя… – забормотал он, пятясь. – Дочь моя утопла… А ты… глаза зелёные… нечисть… бесовское отродье…

– Батюшка, это я! Алёна! – она протянула руки, но он закричал и выбежал вон, чуть не сбив с ног подвернувшегося Семёна.

Алёна стояла, глотая слёзы. Вася подошёл, обнял её за плечи.

– Не надо, – тихо сказал он. – Он не в себе. Опомнится – поймёт.

– Не поймёт, – выдохнула Алёна. – Я для всех теперь чужая. Даже для него.

Той ночью ей снова приснился Хозяин. Он стоял по пояс в чёрной воде, протягивал к ней руки, поросшие тиной, и пел – ту самую песню, что когда-то заманила её в болото.

– Вернись, Алёна. Здесь твой дом. Здесь тебя никто не отвергнет. Здесь ты будешь царицей. А там, у людей, ты всегда будешь чужой. Всегда будешь одна.

Она проснулась в холодном поту. Рядом, как всегда, спал Вася – на полу, у её лавки. Протянула руку, коснулась его волос. Он пошевелился, открыл глаза.

– Что? Опять?

– Опять, – прошептала она. – Он зовёт.

Вася сел, взял её за руку.

– Не слушай. Ты здесь. Со мной.

– А долго ли? – горько спросила она. – Люди меня боятся. Отец отрёкся. Братья твои терпят только потому, что батюшка велит. Долго ли ты выдержишь?

– Всю жизнь выдержу, – твёрдо сказал Вася. – И не только выдержу – в церковь тебя отведу, повенчаюсь. Будешь моей женой. И никто не посмеет слова поперёк сказать.