Та, что пела на болоте

Катрин Лучезарная

Та, что пела на болоте

Пролог. Болотный свет

Деревня Ключи стояла на семи холмах, окружённая лесами, полями и слухами. Самым старым и самым страшным слухом было болото за Чёрным ручьём. Говорили, что там водятся не просто черти и трясины, а нечто иное, древнее, что помнит ещё те времена, когда первые люди только учились добывать огонь. Но никто не ходил туда проверять. Даже самые отчаянные охотники обходили стороной эту хлябь, полную гнилых пней и тумана.

Но иногда, в те редкие ночи, когда луна вставала полной и низкой, из-за болота доносился звук. Не вой, не плач, а пение. Тихий, тоскливый, такой чистый и прекрасный девичий голос, что у мужиков, случайно его слышавших, сердце щемило до слёз, а жёны потом ревновали к неведомой сопернице ещё месяц.

Звали это явление Кикиморой. Считали нечистью, наваждением, грехом. И запрещали даже думать об этом.

В деревне Ключи жил кузнец Пахом. Мужик он был крепкий, хозяйственный, с руками, полными мозолей, и с душой, закалённой в горне, как добрый клинок. Жена его, Марфа, была под стать – дородная, властная, державшая дом в кулаке. Росли у них три сына.

Старшие, Тарас и Семён, вышли в отца с матерью: коренастые, грубоватые, с тяжёлым взглядом и быстрыми кулаками. Помогали в кузне, славились силой, но и крутым нравом. Девки в деревне их побаивались, хотя и засматривались – женихи завидные.

А младший, Василий, уродился не в семью. Худой, светловолосый, с глазами такими синими и чистыми, что соседи иногда крестились, глядя на него – не подменили ли, мол, в детстве. Силы в руках особой не было, зато была чуткость непонятная. Он слышал то, чего не слышали другие: как трава растёт, как земля под утро вздыхает, как вода в ручье шепчет. Мог зайти в лес и вернуться с полными корзинами грибов там, где другие ничего не находили. Мог унять лошадиный испуг одним прикосновением. И смотрел на мир не как на добычу, а как на… живое существо.

Отец не корил его за мягкость – в кузне и для тонкой работы руки нужны. Но братья насмехались постоянно. «Васюха-бабий угодник», «Васюха-травник», «дурак святой». Вася терпел. Он умел терпеть. Он умел ждать.

Той весной случилась беда. Дочь мельника, Аленка, пошла за клюквой на болото и не вернулась. Искали три дня, обошли все топи – ни следа. Решили, утонула. Мельник запил, мельница встала, вся деревня загудела – не к добру это, не к добру.

Василий той ночью не спал. Он лежал на полатях и слушал, как за стеной свистит ветер. А потом услышал иное. То самое пение. Оно долетало до самой околицы, хотя ветер дул с севера, а болото было на юге. Голос был тонкий, жалобный, и в нём слышалась такая тоска, что у Василия сжалось сердце.

Он встал, накинул зипун и, стараясь не скрипеть дверью, вышел в ночь.

Луна была полной. Трава под ногами блестела от росы. Василий шёл на голос, как завороженный. Он пересёк Чёрный ручей по старому, шаткому лазу, миновал опушку и вступил в край, куда не ступала нога деревенского жителя уже много лет.

Здесь воздух был влажным и тяжёлым, пахло тиной и багульником. Туман стелился по земле белыми космами. А пение становилось всё громче, всё отчаяннее. И вдруг оборвалось.

Василий замер. Он стоял на краю небольшой поляны, где изо мха торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы. А на самой большой коряге, у самой воды, сидела Она.

Она была прекрасна. Не той деревенской, румяной красотой, а иной, пугающей и притягательной. Длинные, русые волосы спадали на плечи, спутанные, с вплетёнными в них болотными огоньками. Кожа была бледной, почти светящейся в лунном свете. Глаза – огромные, зелёные, с вертикальными зрачками, как у лесной кошки. Одежда – истлевшее, когда-то белое платье, изодранное в лохмотья.

Она смотрела на него без страха, с каким-то болезненным любопытством.

– Ты слышишь меня, – сказала она, и голос её был тем самым, что он слышал из деревни. – Ты первый, кто пришёл.

Василий не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, и в груди его разгоралось что-то странное, неведомое доселе. Не страх, не похоть, а острая, щемящая жалость, смешанная с восторгом.

– Ты… Аленка? – прошептал он наконец.

– Была, – горько усмехнулась она. – Теперь я… здешняя. Кикимора болотная. Нечисть. Тварь. Меня надо гнать, бить, убить осиновым колом, если сможешь. – В её голосе не было вызова. Была усталость.

– Зачем ты поёшь? – спросил Вася.

– Чтобы не забыть, что была человеком, – ответила она. – Чтобы хоть кто-то знал, что я не просто сгинула. Чтобы… – она замолчала, отвернулась. – Иди домой, пока не пропал. Я не хочу тебе зла. Но моя природа… она может.

Василий не ушёл. Он сделал шаг вперёд, прямо по мокрому мху, приблизился к ней почти вплотную. Протянул руку, но не коснулся. Только заглянул в эти страшные, прекрасные зелёные глаза.

– Как тебя звать теперь? – спросил он.

Она удивлённо посмотрела на него. Потом тихо ответила:

– Меня зовут… как и прежде. Аленой. Только люди забыли.

В этот миг луна скрылась за облаком. Туман сгустился, и видение исчезло. Когда свет вернулся, на коряге никого не было. Только тихо колыхалась вода, да где-то вдали вновь разнеслась тоскливая, прекрасная песня.

Василий вернулся домой под утро, мокрый, продрогший, но с таким огнём в груди, который не могло погасить никакое болото. Он знал, что завтра, как только стемнеет, пойдёт туда снова. Потому что там, среди трясин и туманов, ждала та, которую он только что обрёл и уже не мог потерять.

Глава 2. Тайные тропы

День тянулся нестерпимо долго. Василий ворочал угли в горне, подавал отцу тяжёлые молоты, чинил сбрую – и всё это словно во сне. Перед глазами стояли зелёные глаза с вертикальными зрачками, в ушах звенел тот самый голос, а в груди жгло странное, сладкое беспокойство.

– Ты чего сегодня, как варёный? – рявкнул Тарас, пихая брата плечом. – Мечтаешь, поди, о мельничихе? Так она теперь небось уже на том свете с русалками хороводит.

Семён противно захихикал. Отец Пахом метнул строгий взгляд на старших, но Василия не стал расспрашивать. Тот всегда был себе на уме, авось само пройдёт.

Но не проходило.

Едва солнце коснулось макушек леса, Вася засобирался во двор – дров наколоть, воды принести, дел по хозяйству всегда хватало. А сам краем глаза следил, когда мать уйдёт в хлев, а братья засядут ужинать. Как только вечерний туман пополз по низинам, он незаметно скользнул за околицу и был таков.

На этот раз он шёл смелее. Тропу к болоту он запомнил хорошо – она сама ложилась под ноги, будто вела его. Туман стлался гуще вчерашнего, но среди белой пелены, то и дело вспыхивали бледные огоньки – болотные свечи. В деревне говорили, что это души утопленников блуждают. Вася не боялся. Он чувствовал, что здесь его не тронут.

Алёна ждала его на том же месте – на коряге у тёмной воды. Но теперь она не пела, а сидела неподвижно, подобрав под себя босые ноги, и смотрела на отражение луны в болотной глади.

– Ты пришёл, – сказала она без удивления. – Я думала, приснится.

– Не приснилось, – ответил Вася, присаживаясь на соседний пень. Мох под ним был сырым, но он не чувствовал холода. – Я всё думал о тебе. Как ты тут одна… в темноте.

– Я не одна, – горько усмехнулась Алёна. – Со мной кикиморы, водяные, русалки. Только они не люди. Им не расскажешь, как пахнет свежий хлеб, как мать звала к ужину, как хотелось замуж… – Она запнулась, отвернулась.

– А зачем ты пошла на болото? – тихо спросил Вася. – Все говорят – за клюквой. Но клюкву собирают по осени, а весной тут только трясина.

Алёна долго молчала. В темноте её лицо казалось высеченным из лунного камня.

– За цветком, – прошептала она. – Говорят, в ночь полнолуния на болоте расцветает огненный цвет. Если его сорвать и принести домой, он приманит суженого. Самая красивая девушка в округе выйдет замуж за самого лучшего парня. Глупая я была, деревенская дура. Поверила бабкиным сказкам.

– И что? Нашла цветок?

– Нашла. – В её голосе послышались слёзы. – Только это был не цветок. Это была ловушка. Дух болотный, старый, злой. Он принял облик огня, заманил меня в самую топь, а когда я стала тонуть – предложил сделку. Жизнь в обмен на душу. Навсегда остаться здесь, хранительницей трясин. Я согласилась. Я не хотела умирать. А теперь… теперь я и не живая, и не мёртвая. Так, серединка на половинку.

Василий слушал, и сердце его разрывалось от жалости.

– А если… если я сорву этот цветок? Настоящий? – спросил он вдруг.

Алёна подняла на него изумлённые глаза.

– Дурачок. Цветок – это обман. Его нет. Есть только он – Хозяин болот. Он меня не отпустит. Я его собственность.

– А если договориться с ним?

– С духом? – Она горько рассмеялась. – Ты смешной. Люди с нечистью не договариваются. Её либо боятся, либо изгоняют. Либо служат ей, как я. Другого не дано.

– Но ты же человек, – упрямо сказал Вася. – Ты помнишь, как пахнет хлеб. Значит, в тебе ещё есть душа. Значит, можно что-то сделать.

Алёна посмотрела на него долгим, странным взглядом. В зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое.

– Зачем тебе это? Я для тебя – чужой человек. Даже не человек уже. Тьфу, нечисть болотная. В деревне скажут – с ума сошёл, проклянут, изгонят.

– А мне всё равно, – просто ответил Вася. – Ты красивая. И грустная. И поёшь так, что сердце заходится. Я не могу просто уйти и забыть.

В этот миг луна вышла из-за облака, осветив поляну серебряным светом. Алёна, словно не веря себе, протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, как лёд, но Василий не отшатнулся.

– Ты не боишься? – прошептала она.

– Нет.

– А зря. Во мне теперь сила болотная. Я могу заворожить, утопить, затянуть в трясину. Сама не захочу, а сила поведёт. Иногда я просыпаюсь и не помню, кто я. Только голос Хозяина в голове. Он говорит: "Топи их, топи, они все враги".

– Но ты же помнишь сейчас.

– Сейчас – да. Рядом с тобой – помню. Ты как… живой огонь. Прогоняешь туман.

Они сидели молча, глядя друг на друга. Ночь текла медленно, как болотная вода. Где-то ухнула сова, плеснула рыба, зашуршал камыш. Но здесь, на поляне, было тихо и странно покойно.

Перед рассветом Алёна вдруг встрепенулась.

– Уходи. Скоро взойдёт солнце. Днём я сплю, превращаюсь в корягу, в тину. Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Я приду завтра, – сказал Вася, поднимаясь.

– Не надо. Опасно. Хозяин может почуять.

– Приду.

Она не ответила. Только когда он уже скрылся в тумане, донеслось тихое:

– Приходи…

Утром Вася вернулся в деревню, когда первые петухи только начали перекликаться. Он был мокрый по пояс, в тине, с диким блеском в глазах. У околицы его перехватил Семён, возвращавшийся с ночного – они с братом рыбу тайком ловили в неположенном месте.

– Ты где шлялся, лешак? – присвистнул он, разглядев Васю. – На болоте был? Сдурел? Там же кикимора!

– Нет там никого, – буркнул Вася, отводя глаза. – Заблудился просто.

Семён не поверил. В его маленьких, колючих глазках зажглось нехорошее любопытство. Он промолчал, но про себя отметил: за младшим братом надо последить. Чует его сердце – встрял Васька в какую-то историю. А истории в их семье лишние никому не нужны.

Глава 3. Материнское сердце

Василий прокрался в избу, когда мать уже хлопотала у печи. Марфа, женщина с острым взглядом и ещё более острым чутьём, подозрительно оглядела младшего сына.

– Где был? – спросила коротко, не оборачиваясь от горшков.

– На реку ходил, – соврал Вася, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Рыбу смотрел, где перемёт ставить.

– Рыбу он смотрел, – фыркнула Марфа. – А чего порты мокрые по самый пояс? В росе, что ли, купался?

– Туман нынче густой, матушка. Весь вымок, пока бродил.

Марфа ничего не ответила, но, когда Вася прошмыгнул на полати, она долго смотрела ему вслед. Сын что-то таил. А она, как любая мать, чувствовала это сердцем. Но лезть с расспросами не стала – всему своё время.

День снова потянулся мучительно долго. Вася работал, не покладая рук, пытаясь заглушить беспокойство. Но мысли, то и дело возвращались к болоту, к зелёным глазам и холодным пальцам, коснувшимся его щеки. Он вспоминал голос Алёны – и сердце замирало.

К вечеру он заметил, что Семён за ним следит. Старший брат не подходил, не заговаривал, но, то и дело бросал колючие взгляды из-под насупленных бровей. Василий понял: надо быть осторожнее.

Он переждал до полной темноты. Дождался, пока отец захрапит на своей половине, братья угомонятся на полатях, мать притихнет за занавеской. И тогда, как тень, скользнул в ночь.

Луна ещё не взошла. Туман стоял такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Но Вася шёл уверенно – ноги сами находили тропу. Казалось, сам лес вёл его, раздвигал перед ним ветки, подстилал мох, чтобы не провалиться в топь.

Алёна ждала его на поляне. Но сегодня она была не одна.

Рядом с ней, на коряге, сидело нечто. Маленькое, горбатое, покрытое тиной и водорослями. Из твари торчали длинные, костлявые руки с когтями, а глаза горели в темноте красными угольками.

– Осторожно, – тихо сказала Алёна, поднимаясь. – Это Кикимор. Мой… сторож. Хозяин приставил.

Тварь зашипела, скаля пасть, полную мелких, острых зубов.

– Человек пришёл, – проскрипела она голосом, похожим на скрежет сухих веток. – Чужа-а-ак. Топи-и-ить?

– Не тронь! – Алёна шагнула вперёд, заслоняя Васю. – Он свой.

– Свой? – Кикимор склонил голову набок, разглядывая парня. – У людей нет своих на болоте. Люди – враги. Люди палки носят, огонь жгут, осину рубят.

– Он не такой. Уходи. Я приказываю.

Тварь нехотя сползла с коряги, но, прежде чем скрыться в тумане, бросила на Васю долгий, предупреждающий взгляд.

– Хозяин узнает, – прошелестела она. – Хозяин всё видит.

Когда Кикимор исчез, Алёна обессиленно опустилась на мох.

– Ты зачем пришёл? Я же просила! Теперь он доложит. Хозяин придёт. И тогда…

– И тогда что? – Вася присел рядом, взял её холодные руки в свои. – Пусть приходит. Я хочу с ним говорить.

– Говорить? – Алёна горько усмехнулась. – Ты не понимаешь. Это не человек. Это древняя сила, ровесница этих трясин. Он не слушает, он берёт. Ты станешь либо его добычей, либо его слугой. Третьего не дано.

– А если у него есть слабость? – не унимался Вася. – Всё, что живёт, всё чего-то боится. Или что-то любит. Даже нечисть.

Алёна посмотрела на него с удивлением.

– Ты странный. Самый странный человек, которого я встречала.

– Может, поэтому я тебя и нашёл? – улыбнулся Вася.

Впервые за всё время на её губах мелькнуло подобие улыбки. Печальной, робкой, но настоящей.

– Ты бы ушёл, – прошептала она. – Пока не поздно. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

– Не уйду.

Они сидели, молча глядя, как в тумане загораются бледные огоньки. Где-то далеко заухал филин, плеснула рыба. Алёна положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как от неё исходит холод, но не ледяной, а какой-то живой, трепетный.

– Расскажи мне о себе, – попросила она тихо. – О жизни, о людях. Я почти забыла, как это – быть среди живых.

И Вася рассказывал. О кузнице, о братьях, об отце с матерью, о деревенских праздниках, о запахе свежего хлеба и вкусе парного молока. Он говорил, а она слушала, и в её зелёных глазах загорались искорки памяти.

– Я помню, – шептала она. – Помню, как мать пекла пироги с черникой. Как мы с подружками венки плели на Ивана Купалу. Как в первый раз влюбилась… в проезжего молодца. Глупая была, думала, что он вернётся. Не вернулся.

– А теперь? – спросил Вася, замирая.

– Теперь… не знаю. Теперь во мне только холод и тоска. И ты. Ты пришёл – и холод отступил. Ненадолго, но отступил.

Луна поднялась высоко, осветив поляну призрачным светом. И вдруг воздух вокруг них задрожал. Вода в болоте забурлила, туман заклубился чёрными космами. Алёна вскочила, лицо её исказилось страхом.

– Уходи! Скорее! Он идёт!

Из глубины болота, из самой чёрной трясины, поднималось Нечто. Огромное, бесформенное, состоящее из тины, коряг и гниющих водорослей. В его глубине горели два огромных жёлтых глаза, полных древней, равнодушной злобы.

– Алёна-а-а, – пророкотал голос, от которого задрожала земля. – Ты ослушалась-а-а. Ты привела человека-а-а. Ты забыла-а-а, кто ты тепе-е-ерь?

Вася встал, заслоняя девушку собой. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя смотреть прямо в эти жёлтые глаза.

– Не тронь её! Это я пришёл сам! Я хочу говорить с тобой!

Гулкий, страшный смех прокатился над болотом.

– Говори-и-ить? Человек хочет говори-и-ить с Хозяином? Да ты смеш-ш-шной, человече. Я не говорю. Я беру. Я топлю. Я превращаю живых в мёртвых, а мёртвых – в слуг. Хочешь стать моим слугой, человече?

– Нет. Я хочу выкупить её.

Тишина повисла над болотом. Даже ветер замер. Хозяин, казалось, был озадачен.

– Выку-у-упить? – переспросил он медленно. – Ты смеешь предлагать мне выкуп за мою собственность?

– Она не твоя собственность. Она человек. А ты украл её душу обманом.

Глаза Хозяина вспыхнули ярче. Болотная масса всколыхнулась, выбрасывая щупальца тины. Алёна вскрикнула, но Вася не двинулся с места.

– Храбрый, – прошипел Хозяин. – Или глупый. Зачем она тебе, человек? Что ты готов отдать за неё?

Василий глубоко вздохнул. Он не знал, что ответить. Но слово вырвалось само, из самой глубины сердца:

– Всё. Свою жизнь. Свою душу. Себя всего. Отпусти её – и я стану твоим слугой вместо неё.

Алёна ахнула, рванулась к нему, но невидимая сила отбросила её обратно.

– Нет! Не смей! Вася, не смей!

Хозяин молчал долго. Потом захохотал – страшно, гулко, так, что с деревьев посыпалась листва.

– Инте-е-есно, – пророкотал он. – Давно мне так интересно не бы-ы-ыло. Что ж, человече, я подумаю. Приходи завтра в полночь. Я скажу тебе свой ответ. А сейчас – убирайся. И ты, Алёна, – в трясину. До завтрашней ночи чтобы ни один из вас не смел показываться мне на глаза.

Болото всколыхнулось, и чудовище начало медленно погружаться обратно в чёрную воду. Через минуту на поверхности остались только расходящиеся круги да тихий плеск.

Василий стоял, не в силах пошевелиться. К нему подбежала Алёна, схватила за руки.

– Зачем? Зачем ты это сделал?! Ты не представляешь, что это значит! Он согласится! Он обязательно согласится! Он любит такие игры! Ты станешь таким же, как я, или хуже – тварью болотной, без памяти, без души!

– Значит, будем вместе, – тихо сказал Вася. – Ты и я. Две твари болотные.

Алёна разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Слёзы её были холодными, но Васе казалось, что они жгут огнём.

– Я не позволю, – прошептала она сквозь рыдания. – Лучше я сама навеки в трясину, чем ты из-за меня пропадёшь.

– Поздно отступать, – ответил Вася, гладя её по спутанным волосам. – Я тебя нашёл. И не отдам.

Они простились на рассвете. Вася побрёл домой, разбитый, но счастливый той странной, отчаянной радостью, которая бывает только у тех, кто нашёл свою судьбу – пусть даже самую страшную.

А в деревне его уже ждали. Семён не спал всю ночь, следил за околицей. И когда младший брат, мокрый и счастливый, вышел из тумана, Семён усмехнулся злорадно.

– Попался, голубок, – прошептал он. – Завтра же всё отцу расскажу. И матери. Пусть знают, с кем их Васенька ночами водится. С кикиморой болотной!

В его маленьких глазах горел недобрый огонь. Старший брат не любил, когда кто-то нарушал деревенские порядки. А младший – тем более.

Глава 4. Семейный совет

Василий вернулся домой затемно, но спать не ложился. Он сидел на лавке, тупо глядя в стену, и думал только об одном: что скажет завтра Хозяин болота. В голове крутились слова Алёны: «Он согласится! Он обязательно согласится!» Значит, завтра в полночь его жизнь может измениться навсегда. И он уже знал свой ответ.

Утром в избе было шумно. Мать гремела ухватами, отец собирался в кузню, братья лениво выползали из-за печи. А Семён смотрел на Васю с таким видом, будто кота, сметану укравшего, застал.

За завтраком тишина лопнула.

– Батюшка, – начал Семён, отодвигая пустую миску, – а я вчерась ночью Васю видал.

Пахом поднял голову от стола. Марфа замерла с половником в руках.

– Где видал? – нахмурился отец.

– На болото он ходил. К кикиморе той самой, про которую вся деревня гудит. Я своими глазами видел – из тумана вышел, мокрый по пояс, счастливый, как жених после свадьбы.

Василий побелел. Он сжал ложку так, что костяшки пальцев побелели.

– Врёшь, – тихо сказал он.

– А пойдём к околице, следы покажу? – осклабился Семён. – Ты по росе шёл, следы-то остались. От самой деревни до Чёрного ручья. Думал, никто не увидит?

Тарас присвистнул. Отец медленно поднялся из-за стола. Он был мужик крепкий, но отходчивый, однако сейчас в его глазах загорелся недобрый огонь.

– Это правда, сын? – спросил Пахом глухо.

Василий молчал. Он не умел врать отцу. Никогда не умел.

Марфа вдруг выронила половник. Грохот упавшей посуды прозвучал как выстрел.

– Господи Иисусе, – прошептала она, хватаясь за сердце. – Ты что ж это удумал, Васька? К нечисти повадился? Опозорить нас хочешь на всю округу?

– Она не нечисть, – вырвалось у Василия. – Она девушка. Аленка, дочь мельникова. Она жива! Её прокляли, она там страдает, а вы тут…

– Цыц! – рявкнул Пахом, ударив кулаком по столу так, что миски подпрыгнули. – Молчи, дурень! Нечисть она и есть нечисть! Мельничиха сгинула, и поминать её надо как положено, а не с болотной тварью якшаться!

– Она не тварь! – Василий вскочил, глаза его горели. – Я её видел, я с ней говорил! Она помнит, как хлеб пахнет, как мать пироги пекла! У неё душа есть, хоть вы там что хотите говорите!

Тишина повисла в избе. Даже мухи перестали жужжать.

– Душа, – медленно повторил Тарас, переглянувшись с Семёном. – Слыхали? У кикиморы душа. А ты, братец, видать, влюбился в неё, как кот в мартовскую кошку.

Семён противно захихикал.

Пахом шагнул к сыну. Удар был тяжёлым – Василий отлетел к стене, из разбитой губы потекла кровь.

– Запомни, щенок, – прошипел отец, нависая над ним. – Нет там никакой девушки. Есть болотная нежить, которую извести надо. И если я ещё раз узнаю, что ты на болото ходишь – своими руками привяжу к телеге и увезу в монастырь, чтоб бесов из тебя выгоняли. Понял?

Василий молчал, глядя в пол. Кровь капала на грязные доски.

– Я спросил: понял?!

– Понял, – выдавил он сквозь зубы.

– То-то же. – Пахом выпрямился, тяжело дыша. – Семён, Тарас – глаз с него не спускать. Если на ночь глядя дёрнется – вяжите и в подпол до утра. Марфа, собери ему узел. Завтра с утра в город поедет, к дядьке Прохору, поживёт там до осени. Подальше от греха.

– Нет! – вырвалось у Василия. – Не поеду я!

– Поедешь, – отрезал отец. – Или ноги переломаю и сам отвезу. Выбирай.

Мать заплакала, уткнувшись в фартук. Семён с Тарасом довольно переглянулись. Василий сидел на полу, раздавленный, уничтоженный.

Ночью он не спал. Лежал на полатях, глядя в потолок, и слушал, как братья перешёптываются в углу, карауля его. Через маленькое оконце лился лунный свет. Тот самый свет, при котором она сидела на коряге и пела свои тоскливые песни.

«Я приду», – обещал он ей.

Но как прийти, если за ним следят в четыре глаза? Как выполнить обещание, если завтра на рассвете его увезут за тридевять земель?

Василий закрыл глаза. И в темноте, на границе сна и яви, он услышал её голос. Тонкий, печальный, он проникал прямо в душу:

– Вася… Вася… Я жду тебя… Сегодня полночь… Если не придёшь – он заберёт меня навсегда… Сделает бездушной тварью… Вася…

Он сел на полатях, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось, как бешеное.

Голос смолк. Но он слышал его. Совершенно точно слышал.

Василий посмотрел в угол, где дежурили братья. Семён дремал, привалившись к стене. Тарас клевал носом, но, то и дело вскидывался, оглядывая избу.

Выхода не было. Или почти не было.

Василий осторожно, стараясь не скрипеть, сполз с полатей. Нашарил в темноте старый отцовский тулуп, накинул на плечи. Потом подошёл к печи, где стоял ухват – тяжёлый, железный.

Он не хотел делать это. Но выбора не оставалось.

Удар был точным и страшным. Тарас охнул и сполз на пол, обмякнув. Семён открыл рот, чтобы закричать, но Василий уже навалился на него, зажимая рот ладонью.

– Тихо, – прошептал он, глядя брату в глаза. – Я не хочу тебя убивать. Но если ты крикнешь – я ударю. Понял?