Царь нигилистов – 2

– Александр Александрович, – вмешался Зиновьев. – А вам не кажется, что распространение образования, особенно среди низших классов, само по себе ведет к росту революционных настроений? Это еще хуже, чем промышленность.

– Смотря чему учить и как относиться к образованному классу. Если образованным людям у нас будет хорошо и свободно, если они будут уважаемы, и никто не будет ущемлять их права, то ни в какую революцию они не пойдут. Зачем? Что они там потеряли? Нужно быть очень злым, чтобы ради неких идей на каторгу идти. Да, с образованными людьми придется считаться: холить, лелеять, давать финансирование, чины, ордена и дворянство, отпускать в Ниццу и не мешать читать "Колокол". Но окупится десятикратно.

– Александр Александрович, вы ошибаетесь, – сказал Зиновьев. – Так называемый образованный класс – это не дворянство. Ни традиций, ни воспитания, ни представлений о чести. Развалят они Россию.

– Я не ошибаюсь, Николай Васильевич, – возразил Саша. – Я знаю. Недостаток образования для ведения войн, это еще хуже, чем ограничения промышленности. Это еще Крымская показала с нашим парусным флотом, который ни на что лучшее не сгодился, кроме как быть затопленным у входа в Севастопольскую гавань. Потому что в обществе не было достаточно образованных людей, чтобы понять, что время его прошло. Война будущего – это не война гусар, которые красиво скачут с шашкой наголо и отлично фехтуют, это война машин: кораблей, ружей и пушек. Даже Бородинское сражение было битвой артиллеристов. Войн следует избегать, но быть готовыми. Кстати, дипломатия – тоже занятие не для узколобых. Ну, и социальные лифты должны работать без перебоев и ни на каких этажах не останавливаться.

– Социальные лифты? – переспросил Милютин.

– Возможность подняться наверх из самых нижних слоев общества. Для этого система образования должна быть унифицирована, и разные ее части стыковаться друг с другом. Чтобы поступить в университет можно было и после гимназии, и классической, и реальной, и после, например, коммерческого училища. А в гимназию после церковно-приходской школы. Чтобы нигде не было тупиков.

– Саша, ты собираешься крестьян в университеты принимать? – спросила Елена Павловна.

– Конечно, если они талантливы.

– Я сейчас выстраиваю систему музыкального образования, – сказала Мадам Мишель. – На тех же принципах. Думаю, весной откроем Императорское музыкальное общество и музыкальные классы. Прямо здесь, во дворце. А брать будем всех, без различия сословий.

– А Императорское математическое общество у нас есть? – спросил Саша.

– Нет, – сказала Елена Павловна.

– Музыка – это прекрасно, – сказал Саша, – но математика нужнее. Будущее за математикой, физикой и инженерным делом. А талант к математике – это тоже талант, не меньше, чем к музыке. Так что хорошо бы нам устроить сеть физмат школ, то есть физико-математических. Интересно, у Константина Николаевича, в Константиновском дворце, есть свободные комнаты?

– У меня есть, – сказала мадам Мишель.

– У Елены Павловны здесь еще курсы сестер милосердия, – заметил Никса.

– Прямо во дворце? – спросил Саша.

– Да, – улыбнулась мадам Мишель.

– Ну, не могу же я вас на чердак выселить! – сказал Саша.

– Да, какой чердак! Можно освободить правый флигель.

– Правда? Тогда назовем, например, «Первый Санкт-Петербургский физико-математический лицей имени Магницкого». Надо будет придумать задания позаковыристей и пройтись с ними по гимназиям и всяким там кадетским корпусам. Для начала. Потом спустимся ниже. Но надо же, с чего-то начинать.

– Я даже знаю, кого я попрошу помочь с заданиями, – сказала Елена Павловна.

Саша посмотрел вопросительно.

– Академика Остроградского, – сказала Мадам Мишель.

– Теорема Гаусса-Остроградского это его? – спросил Саша.

Почему-то никто не ответил.

– Ну, как! – удивился Саша. – Интеграл напряженности по замкнутой поверхности равен заряду внутри поверхности, деленному на эпсилон нулевое. Я ее правильно помню?

Последовала немая сцена.

Первым пришел в себя Зиновьев.

– Александр Александрович, откуда?

– Читал где-то, – улыбнулся Саша. – Все-таки меня всегда удивляло, почему гуманитарная эрудиция ценится в обществе, а математическая – нет. Почему в светской беседе считается правильным обсуждать произведения, скажем, господина Тургенева, а не академика Остроградского?

– Никто не сможет поддержать беседу, – сказала Елена Павловна.

И слегка обняла Сашу за плечи.

И тут у Зиновьева зазвонил брегет. Он вытянул его из кармана за цепочку, откинул золотую крышку и посмотрел на циферблат.

– Половина одиннадцатого, – провозгласил он. – Нам пора домой.

– Ну, и что? – спросил Саша. – Время детское.

– Еще полчаса! – взмолился Никса.

– Я и половины концепции государства всеобщего благосостояния не успел изложить! – возмутился Саша. – Защита собственности – первое основание, поддержка промышленности – второе, всеобщее образование – третье, социальные лифты – четвертое, развитое гражданское общество – пятое, а нужно еще медицинское страхование, пенсионное страхование, страхование от несчастных случаев и страхование по безработице.

– Это уже откровенный социализм, – поморщился Кавелин.

– Ничего подобного, Константин Дмитриевич! – сказал Саша. – Социализм – это общественная собственность на средства производства. Никогда, даже в страшном сне я не буду защищать этот неэффективный экономический инструмент. Все, что я изложил, – это черты социального государства. А социалист – это тот, кто сельскую общину защищает.

– Александр Александрович! – перебил Зиновьев. – Нам пора идти.

– Когда у меня будут дети, я не буду запрещать им слушать интеллектуальные разговоры хоть до утра, потому что это гораздо полезнее сна, – заметил Саша.

– Вы в основном говорите, а не слушаете, – сказал гувернер.

– Говорить тоже полезно, – возразил Саша, – чтобы учиться формулировать свои мысли, совершенствовать ораторское искусство и развивать уверенность в себе.

– Вам ее надо развивать? – поинтересовался Зиновьев. – Куда уж!

– Николай Васильевич, великие князья могут переночевать здесь, во дворце, – предложила Елена Павловна.

Саша посмотрел на нее с благодарностью.

– Это очень любезно с вашей стороны, Ваше Императорское Высочество, – сказал Зиновьев. – Но у меня есть определенные обязанности, я не могу покидать моих воспитанников.

– Вы можете остаться с ними, – предложила Елена Павловна.

– Мне кажется, что было бы неудобно так обременять вас, – возразил Зиновьев. – Покорнейше прошу прощения, но для нас и так уже слишком поздно.

– Покорнейше прошу прощения, но есть такое замечательное русское слово «самодур», – заметил Саша.

Никса прыснул со смеху.

Зиновьев гневно посмотрел на Сашу, потом на Никсу и начал подниматься с места.

Брат встал вслед за ним.

– Елена Павловна, мы в высшей степени благодарны вам за приглашение, – вздохнул Никса, – но…

Он развел руками.

И позвал брата.

– Саша!

Саша и не думал вставать.

– Не стоит того, – сказал Никса.

– Если мне портят вечер, я хотя бы должен понимать за что, почему, и в чем великая цель, – заметил Саша.

– Государю вряд ли понравится, если мы останемся здесь на ночь, – объяснил Зиновьев.

– Ладно, – сказал Саша, – я переживу. А гитара в чем провинилась? Она дама нежная, к путешествиям не приученная, ехала в душном вагоне в смраде от паровоза. Тряслась в дороге, рискуя испортить настройку струн. Без чехла! И главное, зачем? Хотя бы одну песню!

– Новая? – спросил Никса.

– Ага! – кивнул Саша.

– Николай Васильевич, вы позволите? – спросила Елена Павловна.

– Хорошо, – смирился Зиновьев. – Но только одну. И только ради вас, Ваше Высочество.

Саша чуть отодвинулся от стола, поставил гитару на колено, немного поправил настройку.

«Прощальная 3» была одной из его любимых песен Щербакова.

И он начал петь:

– В конце концов – всему свой час.

Когда-нибудь, пусть не теперь,

но через тридцать-сорок зим,

настанет время и для нас -

когда на трон воссядет зверь,

и смерть воссядет рядом с ним,

и он начнёт творить разбой,

и станет воздух голубым

от нашей крови голубой…

Но наша кровь, кипя в ручьях,

придёт в моря теченьем рек

и отразится в небесах,

пусть не теперь, но через век.

Всему свой срок. Бессмертья нет.

И этот серый небосвод

когда-нибудь изменит цвет

на голубой, и час придёт.

И попрощаться в этот час,

когда б ни пробил он, поверь,

не будет времени у нас,

мы попрощаемся теперь…

Последовали аплодисменты, даже не очень жидкие.

– Саша, можешь еще раз? – попросила Елена Павловна.

Зиновьев возражать не стал, может и его зацепило?

И Саша спел на бис. жется, зацепило Никсу, судя по восхищенному выражению светло-голубых глаз.

«Песня написана в 1988-м, – думал Саша. – Ну, откуда он знал!»

Саша встал. Удостоился объятий Елены Павловны, и они с братом под конвоем Зиновьева направились к дверям. Мадам Мишель вышла их провожать.

Уже прохладно, в чистом небе – тонкий серп луны, неровно горит газ в фонаре у входа, и этот девятнадцатый век, Михайловский дворец и милое вольнодумное общество Елены Павловны кажется тихой гаванью по сравнению с ужасами, цинизмом и преступлениями 21-го века.

– Саша, в следующий четверг у меня будет Евграф Петрович Ковалевский, – пообещала Елена Павловна. – Возможно, тебе будет интересно.

– Министр образования, – подсказал Никса.

– Еще бы! – сказал Саша.

– Он еще начальник цензурного ведомства, – заметил Зиновьев.

– Да? – усмехнулся Саша. – Значит, не будем говорить об отмене цензуры, он же сам себя не отменит, для него будет другой проект. Как раз за неделю набросаю.

– Физико-математические школы? – спросила Елена Павловна.

– Физмат – это само собой, – сказал Саша. – Но система образования не может висеть в воздухе, ей нужно прочное основание.

– Всеобщее начальное образование, я помню, – улыбнулась Елена Павловна.

– Это конечно, – кивнул Саша. – Но и это не первое. России нужна программа ликвидации безграмотности. В том числе для взрослых.

– Бедная казна, – вздохнул Зиновьев.

– Причем здесь бюджет? – спросил Саша. – Волонтеров можно привлечь, благотворителей, некоммерческие организации, добровольные общества. Все равно надо сначала протестировать, как пойдет.

– Если Александр Александрович будет излагать еще один проект, мы отсюда до рассвета не уедем, – сказал Зиновьев.

– В общем, буду рад пообщаться с министром, – сказал Саша. – Но, похоже, учредить физмат школы мне будет легче, чем ликвидировать неграмотность.

– Конечно, – сказала Мадам Мишель. – Одну школу организовать легче, чем обучить полстраны.

– Кстати, Елена Павловна, а у вас промышленники бывают на ваших вечерах? – спросил Саша.

– Пока нет. Тебе нужен кто-то конкретный?

– Мне нужны. Первое: какой-нибудь производитель часов. Фабрикант, заводчик, подойдет даже хозяин мастерской. В России вообще часы делают?

– У Бреге есть представительство в Петербурге, – вспомнил Зиновьев.

– Торговое представительство? – спросил Саша. – Мне нужно производство. Хотя бы отверточное.

– Отверточное? – переспросила Мадам Мишель.

– Это, когда что-то собирают из привозных деталей.

– Узнаю, – сказала Елена Павловна.

– Не пожалеет, – обнадежил Саша.

– Второе, – продолжил он, – мне нужен фабрикант или промышленник, который производит брички, омнибусы, возки, ландо, в общем, что-то ездящее. На худой конец каретный мастер. Я хочу сделать необычный заказ.

– Братья Фребелиусы, – сказала Елена Павловна. – Они делали кареты для коронации Саши, твоего папá.

– Отлично! Можно мне с ними поговорить?

– Что-нибудь придумаю, – пообещала Мадам Мишель.

Зиновьев посмотрел осуждающе, но промолчал.

– И наконец мне нужен музыкальный мастер или фабрикант.

– Ты хочешь еще одну гитару? – спросила Елена Павловна.

– Нет, мне нужен производитель пианино.

– Дедерихс, Шредер, Беккер, – не задумываясь, выдала она.

– Одни немцы, – заметил Саша.

– Для тебя это важно? – спросила Мадам Мишель. – Кто говорил: "Несть ни эллина, ни иудея"?

– Для меня это неважно, – сказал Саша. – Но обидно. Кто лучший?

– У Беккера, пожалуй, самый красивый звук, – сказала Елена Павловна. – Но самый красивый декор у Дидерихса.

– Для меня важен не звук и не отделка, а механика, – возразил Саша. – У кого самый совершенный механизм?

– Спрошу, – пообещала Елена Павловна. – Ты хочешь встретиться со всеми одновременно?

– Желательно по отдельности. Хотя бы час на каждого.

И Саша вспомнил, что так и не успел поговорить с папá о том, о чем собирался еще утром. Даже написать не успел!

– Кстати о Бреге… – сказал Зиновьев.

Достал часы и покачал головой.

– Одиннадцать.

Елена Павловна вздохнула и поочередно обняла любимых внучатых племянников.

Домой ехали в ландо Мадам Мишель, ибо поезда до Петергофа уже не ходили.

Никса сел напротив, рядом с гувернером, и в этом был какой-то тайный смысл. Саша по ходу движения, они – против. Брат так ездить не любил. Чего бы не сесть рядом?

К тому же молчал до самого выезда из города.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – не выдержал Саша.

– Да, нам надо серьезно поговорить.

Глава 6

– Прямо здесь будем говорить? – спросил Саша.

– Да, – сказал Никса. – Прямо сейчас.

– Что не так?

– Саш, зачем я тебе нужен?

– Интересная постановка вопроса! То, что ты мой брат, и всякую там херню, вроде родственных чувств, дружбы и морального долга мы за скобками оставляем? Не нуждаемся в лишних гипотезах?

– Александр Александрович, выбирайте выражения! – осадил Зиновьев.

Саша поднял левую руку ладонью вверх, ребром на гувернера.

– Николай Васильевич, боюсь, разговор настолько важен, что лексика уже не важна.

– Пока не нуждаемся в гипотезах, – невозмутимо ответил Никса. – Объясни логически.

– И это после всего? После того, как я вытряс из Мадам Мишель деньги на лабораторию Склифосовского?

– Она дала? – спросил Никса.

– Пообещала. Но думаю, что даст.

– Не удивительно, – заметил брат. – У нее дочь умерла от чахотки.

– Причем здесь чахотка? – тихо спросил Зиновьев.

– Николай Васильевич, ей-богу, не до вас! – оборвал Саша. – Дайте нам с братом спокойно трон поделить. Судьба страны решается.

– Любишь ты все обратить в шутку, – усмехнулся Никса.

– Какие уж шутки! Ты меня прямо обвиняешь в предательстве!

– Я просил логически, а не эмоционально, – сказал брат.

– Затмеваю, да? – предположил Саша. – Ок. Могу уйти в тень, прикинуться ветошью и не отсвечивать, молча стоять за твоим плечом, уехать в Италию и больше не возвращаться. Но будет ли это лучше для всех или только для твоего душевного спокойствия?

– Да ты застрелишься! – хмыкнул Никса.

– Какая разница! Ты можешь, конечно, на мне оттоптаться! Втоптать в грязь, заткнуть рот. Ты – цесаревич. Папá тебя послушает. Боюсь, что с удовольствием. Я и его раздражаю. Только ты от этого не вырастешь, останешься там, где ты сейчас. И я не один такой. Со всеми будешь поступать по рецепту Фразибула?

– Это который сбивал колосья?

– Который ходил по полю с тростью и сбивал колосья, выросшие выше других.

– Я тебе задал вопрос, а ты все время уходишь, – сказал брат.

– Про то, что у тебя лучше с харизмой, я тебе в первый день сказал.

– Саш, харизма – это не внешность.

– Ты во многом лучше меня.

– Это лесть, – сказал Никса. – Выносим за скобки.

– Да не лесть это, а констатация факта! Вот, Николай Васильевич, вы бы кого из нас предпочли в качестве государя?

– Николая Александровича, – не задумываясь, сказал Зиновьев.

– Угу! – хмыкнул Саша. – Видишь, Никса, у тебя сразу сторонники.

– Николай Васильевич, а почему? – спросил брат.

– Так по закону, – ответил Зиновьев.

– Николай Александрович почему-то решил, что меня зовут Ромул, а не Александр, – сказал Саша. – Так что закон за скобки!

– Мне бы не хотелось жить на вулкане, Александр Александрович, – объяснил Зиновьев.

– Вот, что бывает, если народу дать слово, – сказал Саша. – Никакой благодарности! Сразу на другую сторону!

– Давай немного издалека, – предложил Никса. – Ты же с самого начала все знал, да? Я имею в виду историю с микроскопом. Единственной целью было показать мне клетки Пирогова?

– Не совсем. Я просто связал два факта: твои язвы и…

– Я понял, – прервал Никса.

– А про клетки Пирогова я впервые услышал от Склифосовского, – закончил Саша.

– Ты говоришь, что я обвиняю тебя в предательстве, – сказал Никса. – Это не так. Ты зачем-то хочешь меня спасти. Похоже, вполне искренне. Зачем? Тебе достаточно просто ничего не делать, и никто больше не будет препятствием для твоих планов.

– Ты и так не будешь препятствием.

– Почему?

– Потому что ты достаточно умен, чтобы прислушиваться к моим советам.

Никса усмехнулся.

– Ну, хорошо. Препятствием не буду. Но нужен-то зачем?

– Если цесаревичем стану я, это сразу на порядок сузит пространство моей свободы, – сказал Саша. – Я сейчас могу выказывать какие-то крайние взгляды и занимать самую левую нишу легального политического спектра. Ну, да головомойка от папá обеспечена. Но вряд ли он пойдет дальше слов. Ну, Сашке же не править! Ну, и черт с ним – пусть треплется. А если править? Боюсь, я так легко не отделаюсь. И дело даже не в папá. Народ тоже не след шокировать. Кому же захочется жить на вулкане?

– То есть ты мною прикрываешься?

– Не очень красиво звучит, но что ж поделаешь, если эмоциональных объяснений ты не принимаешь?

– Это работает, пока жив папá, потом тебе не понадобится прикрытие.

– Зато тебе понадобится помощь. Особенно, если мы не найдем лекарства. Сколько у нас сейчас население?

– Семьдесят четыре миллиона.

– Супер! Ты помнишь такое вещи! А будет больше. Ты представляешь себе ответственность за 80 миллионов человек? Особенно, если ты не совсем здоров.

– Зачем же ты так упорно хочешь найти лекарство? Я перестану в тебе нуждаться.

– Тебе не понять. Есть в Библии. Почитай, может, вычитаешь.

– Странно, что ты веришь во что-то, кроме разума.

– Представь себе! Тебе надо самому расти понимаешь, не меня пытаться заткнуть, а расти самому.

– Саша, у меня будет к тебе одна просьба, точнее предложение… – сказал Никса.

– От которого я не смогу отказаться?

– Отказаться сможешь. Пока. Но тогда ты больше не брат мне.

– Да все, что ты хочешь!

Никса кивнул.

– Я услышал, – сказал он.

Отвернулся к ночному лесу, несущемуся назад вдоль дороги. И поднял глаза к звездам над ним.

– Саш, а кто тот зверь, о котором ты пел? – спросил он. – Ты или я?

– Это просьба?

– Конечно, нет. Просьба не сейчас.

– Я рад, что ты собираешься жить долго, но не ты и не я. Ты не захочешь, а я тут же, от греха, дам билль о правах, и мне не позволят.

– Ты это серьезно относительно американской свободы слова? – спросил Никса.

– Абсолютно. Если к власти приходит человек с собственной легитимностью, он может легко подмять под себя парламент. Поэтому парламент вообще не должен иметь право ограничивать гражданские свободы. Чтобы Зверь, который воссядет на трон, не смог уничтожить гражданское общество.

– Значит, гражданское общество тебе тоже затем, чтобы ограничивать власть монарха? – спросил Никса.

– Чтобы ограничивать власть потенциальных тиранов.

– Что такое собственная легитимность?

– Авторитет, независящий от закона и обычая. Например, человек войну выиграл, экономику поднял, умеет хорошо говорить зажигательные речи.

– Понятно, – сказал Никса. – Твой случай.

– Да какая у меня собственная легитимность!

– Саша, не лицемерь! Все ты прекрасно понимаешь.

– Я не лицемерю. Они в восторге вовсе не от того, что я говорю, а от того, сколько мне лет. Если я через пять лет буду говорить тоже самое – это уже никого не впечатлит.

– Представил. Все равно смело.

– Для того, чтобы что-то смелое сказать, много ума не надо. Ничего, кроме смелости.

– А для теоремы Гаусса?

– Теорема Гаусса – это вообще элементарная вещь.

– Интеграл по поверхности?

– Тебя учили высшей математике?

– Нет, пока.

– А что ты тогда вообще комплексуешь? С первого раза запомнил!

– Но не понял, что это.

– Очень просто. Проще только производная. Что такое производная знаешь?

– Слышал где-то.

– Это скорость изменения функции.

– Гм… – сказал Никса.

– Тогда начнем с предела последовательности. Николай Васильевич, у вас листочек есть?

– Листочек есть, – сказал Зиновьев. – Только что вы сейчас увидите?

– Факт, – согласился Саша.

И посмотрел на совершенно черный лес и чуть более светлое небо над верхушками деревьев.

– Ничего не увидим. Но предел последовательности – это настолько просто, что можно и без листочка.

К Петергофу Саша добрался до теоремы о двух милиционерах, которая у него на ходу превратилась в теорему о двух полицейских.

– Вот, Никса, есть три последовательности. И каждый член второй последовательности больше соответствующего члена первой и меньше третьей. Как двое полицейских на узкой улице, которые ловят преступника.

– Поймают?

– Если преступник между ними, то обязательно поймают. То есть, если две крайних последовательности сходятся к одному и тому же числу, то и средняя сходится к тому же числу.

Да! 179-ю школу не пропьешь. Даже, если потом всю жизнь занимался юриспруденцией.

– Понял? – спросил Саша.

– Да, – кивнул брат.

– С осени у нас уроки?

– С середины сентября.

– Расскажешь это преподу, он упадет.

– Преподу?

– Преподавателю. Кто у нас будет по матеме?

– Сухонин, полагаю. Сергей Петрович. Вряд ли что-то изменится.

– Он обречен, – сказал Саша.

Никса и правда был неплох. Саша подумал, а не применить ли к брату метод Константинова, по которому их учили в 179-й. И с тоской вспомнил листочек под названием "Предел". С эпиграфом: "Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать...." и задачки, вроде "Доказать теорему Коши".

Потянет интересно?

– А доказывать сам будешь, – сказал Саша. – Что я тебе нанялся репетитором работать!

– Попробую, – сказал Никса.

Ландо въехало в парк Александрия и свернуло к Фермерскому дворцу.

– Николай Александрович, Александр Александрович, я буду вынужден доложить государю о вашем разговоре, – предупредил Зиновьев.

– Николай Васильевич! Если бы я хотел, чтобы это ни в коем случае не дошло до папá, я бы нашел способ поговорить с Сашей наедине, – заметил Никса.

***

Борис Николаевич Чичерин вернулся домой до рассвета.

Зажег свечи. Тени от подсвечника, чернильницы и перьев заколебались на столе.

Достал журнал в светлом кожаном переплете. Проставил дату.

"Посетил очередной четверг у Ее Императорского Высочества, – записал он. – Младший Великий князь поражает. – Когда вы с ним разговариваете, полное впечатление, что он ваш ровесник. Отличная ясная речь, яркие, четкие формулировки. Неплохая начитанность. Я студентов таких мало видел, не то, что гимназистов.

В то же время крайний радикализм некоторых суждений обличает в нем отрока. Чего только стоит абсурдное требование избирательных прав для женщин!

Здесь же важно не только право, но и способность! Никто ведь не выступает за то, чтобы дать избирательные права детям!

Ратовать за участие женщин в политике – это совершенно не понимать предназначения их пола. Что, впрочем, простительно для подростка его возраста.

То же о праве женщин на обучение в университетах. Полный абсурд! Вроде полетов на Луну.

В Цюрихе и Берне это есть, но только вольнослушательницами. И не на все факультеты! Медицинский я еще могу принять, но Великий князь не говорил об ограничениях. Он что их на физико-математический факультет собирается принимать? Кто же их учить согласится!

Вместе с тем, Великий князь Александр Александрович напомнил мне другого сторонника женского равноправия: Джона Милля, который в шесть лет написал свои первые работы по истории, до десяти прочитал основные диалоги Платона, а в двенадцать начал изучение высшей математики.

Но до этого лета Великий князь не проявлял выдающихся способностей и считался, куда менее талантливым, чем его старший брат.

Тем более удивительна, совершившаяся с ним перемена

Как же жаль, что не он…"

***

После возвращения от Елены Павловны Зиновьев места себе не находил.