Царь нигилистов – 2

«Ну, читал Тарле, читал, – прокомментировал про себя Саша. – Ещё в школе». То ли из «Наполеона» Тарле, то ли из «Нашествия Наполеона на Россию» он помнил про статую в тоге.

Под статьей (или фельетоном что ли?) Герцена имелась иллюстрация, где Саша при помощи Никсы и генералов запускал небесный фонарик. Против исторической правды авторы погрешили, предпочтя ей красивый символизм. Собственно, Саша был в центре композиции, а фонарик стартовал с его воздетых вверх рук.

Ну, да! Ну, да! Не ставят светильник под спудом.

Под рисунком была надпись: «Мы несколько переосмыслили рисунок, опубликованный в «Таймс»».

Что это еще за рисунок?

Впрочем, несложно догадаться. И Саша резко понял, что ему нужно переговорить с папá, и чем быстрее, тем лучше.

Четверг. Первая половина дня. Царь наверняка занят, и врываться на совещание прямо скажем, не стоит.

И Саша взял лист бумаги и перо.

Но написать ничего не успел, потому что пришел Никса.

И на стол перед Сашей лег третий экземпляр «Колокола» рядом с двумя первыми.

– Уже прочитал? – спросил брат.

– Еще бы!

– Честно говоря, завидую, – признался Никса.

– По этому поводу я уже нарвался на неприятный разговор с папá.

– И что ты ему сказал?

– Что в общем и целом изложено верно, но про тронную речь придумал не я.

– Я тебя не упрекаю, – сказал Никса, садясь рядом.

– Клянусь, что у тебя никогда не возникнет ни малейшего повода меня в этом упрекнуть.

– Поменьше бы ты клялся, – поморщился брат.

– Учту, – пообещал Саша. – Но знаешь, я там не все понял. Что это за «выстрел в ночи»?

– Философические письма, – объяснил Никса. – Точнее одно письмо Петра Чаадаева.

– Чаадаев? Адресат Пушкина?

– Человек, с которого началось западничество.

– Да? А письмо ты читал?

– Нет, оно запрещено, – проинформировал Никса.

– В этой стране хоть что-нибудь не запрещено?

– Папá многое разрешил. Я не читал письмá, но примерно знаю, что в нем, мне Кавелин рассказывал. Письмо опубликовал журнал «Телескоп» в середине тридцатых. Журнал тут же закрыли, редактора сослали, цензора уволили. А Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства, он теперь душевнобольной.

Саша поднял большой палец вверх.

– Да, это сильно! – восхитился он. – Душевнобольной по распоряжению правительства. Карательная психиатрия, как она есть. В психушку пихнули? На цепь посадили? Лауданумом пичкали по три раза в день?

– Нет, домашний арест.

– Ну, это наш белый и пушистый дедушка! Тишайший государь, душка Николай Павлович.

– Правда, каждый день Чаадаева должен был посещать психиатр, – заметил Никса.

– А! Ну, нужен же интеллектуальный собеседник. А то взвоешь под домашним арестом.

– Были разрешены прогулки.

– Очень великодушно! Да, а ведь могли бы и в Алексеевский равелин. Никса, сволочь, не томи! Заинтриговал меня дальше некуда. Что было в письме-то?

– Чаадаев утверждал, что Россия не внесла никакого вклада в мировую культуру, что не дала миру ни одной идеи и ничего у него не взяла.

– Всего-то? Ну, в середине тридцатых – может быть. Ломоносов, Державин, Пушкин. Еще даже не Лермонтов. Можно раздумчиво покачать головой и, скрепя сердце, согласиться. В смысле, хорошо, но мало. Но девятнадцатый век полностью все изменит. Что там было еще крамольного?

– Что католицизм лучше православия, поскольку пытается менять мир и строить царство божие на земле, а не замыкается в мистицизме и не ограничивается молитвами и постами. Что жаль, что христианство приняли от Византии, а не от Рима.

– Честно говоря, подписываюсь под каждым словом.

– Так… – сказал Никса.

– Но я где-то читал, но протестантизм еще лучше. Поскольку протестантская этика очень способствует росту производства и развитию капитализма. Так что надо было не только принять христианство от Рима, но и не забыть вовремя признать учение Лютера. Ну, или Кальвина.

– Ты серьезно, Саш?

– Абсолютно. Только папá не говори. Чаадаев жжёт.

– Там еще про русскую историю, где все тускло и мрачно, лишено и силы, и энергии, и которую ничего не оживляло, кроме злодеяний и ничего не смягчало, кроме рабства, испокон и поныне – один мертвый застой.

– О, как! Ничего мы потрогаем эту трясину острой палкой. Глядишь, и очистится от тины и гнили.

Саша задорно посмотрел на брата.

– Никса! А знаешь, зачем пишутся такие тексты?

– Есть какой-то тайный смысл?

– Еще бы! Это типичнейший вброс говна на вентилятор.

– Вентилятор?

– Ну, такая штука для охлаждения воздуха, вроде, ветряной мельницы.

– А! Кажется, что-то слышал.

– А теперь представь себе, что на крылья ветряной мельницы кто-то бросил вагон говна.

– Эээ…

– Вот! Те, на кого попало, тут же начинают сраться друг с другом, поминутно поминая автора. А автор смотрит на это, потирает ручки и огребает много комментов, перепостов и рейтинга.

– Комментариев?

– Ну, да!

– Перепост – это что?

– Ну, распространять начинают скандальный текст: перепечатывают, пересказывают, от руки переписывают. А рейтинг…

– Рейтинг я понял. Оценка?

– Ну, да, численная оценка популярности.

– С этого письма начался спор славянофилов и западников, – сказал Никса. – Западники были за, а славянофилы – против.

– С ума сойти! Это ж надо так вбросить! На несколько десятков лет… если не сотен. Но ему, конечно, еще с эффектом Стрейзанд подфартило. Запретили же!

– Стрейзанд?

– Это американка одна. В общем смыл в том, что чем больше ты запрещаешь информацию, тем эффективнее она распространяется. Потому что сам запрет – хорошая реклама.

«Вот действительно! – подумал Саша. – Ну, кто бы знал о шамане Габышеве и его великом походе, если бы данного религиозного деятеля не отправили в психушку?»

– Ну, вот зачем запретили? – продолжил Саша. – Вред-то какой? Автору удовольствие, интеллигенции – развлекуха. А там, может, и истина какая-нибудь родится в этом споре. Удобрение же! Все должно расти.

– Ты что считаешь: вообще ничего не следует запрещать?

– Никакую информацию.

И Саша бросил выразительный взгляд на стол.

– Посмотри на этот полностью запрещенный «Колокол»! Раз, два, три.

– Кстати, откуда столько? – поинтересовался брат.

– Ты, дядя Костя и Мадам Мишель. Кстати, она звала в гости. Ты как?

– К Елене Павловне? С удовольствием.

После обеда от Мадам Мишель пришло письмо с приглашением на сегодня, на восемь вечера, для него и Никсы.

С великими князьями отправился Зиновьев.

Николаю Васильевичу явно не нравилась идея провести вечер в этом вертепе демшизы, но ничего не поделаешь, все-таки государева тетя. Отказаться нельзя.

Саша прихватил гитару. Зиновьев посмотрел осуждающе, вздохнул, но возражать не стал.

Поехали на поезде со станции Новый Петергоф. Сели на деревянные скамьи в вагоне.

Все-таки Саша никак не мог привыкнуть к равнодушию царской семьи к уважаемой службе ФСО. На поезде, блин! Царские дети! И даже не в отдельном вагоне.

Что-то из родного двадцать первого века. Скажем, королева Нидерландов объезжает на велосипеде свои владения.

Ситуация почти привычная. Ну, электричка и электричка. Правда, едет медленно, и дым от паровоза периодически задувает в окна.

Зато можно любоваться придорожными пейзажами. А там метки приближающейся осени: пряди желтых листьев горят в шевелюре берёз, созревают красные грозди рябины, скошенные нивы собраны в высокие стога, а на лугах – пожухлая, выгоревшая за лето трава.

– На вечерах у Елены Павловны основной язык французский? – спросил Саша.

– Русский, – ответил Никса. – Но могут, конечно, перейти. Она неплохо знает английский. Папá мне рассказывал, что, когда она только приехала в Россию и учила русский язык, он говорил с ней по-русски, а она по-английски.

– Понятно, – сказал Саша. – Ну, что, Николай Васильевич, на язык Сен-Жюста? Надо же мне оправдывать свое прозвище.

Зиновьев поморщился, но на французский перешел.

Саша надеялся на некоторый прогресс. Письмо Александра Павловича из книги Корфа было проштудировано и выучено наизусть. И Беранже прочитан наполовину.

До самого Питера обсуждали погоду, приближение осени и немного Герцена и его статью. Зиновьев клялся, что не читал, так что Саша ее старательно пересказал. Под насмешки брата по поводу прононса.

Ладно! Если вокруг будут говорить по-французски, он, наверное, большую часть поймет. А отвечать можно и по-русски. В крайнем случае, Никса под боком.

У Петергофского вокзала их ждал экипаж от Елены Павловны.

Не золотая карета: ландо, как ландо. Но герб на дверце присутствовал.

Михайловский дворец был построен в скучном классическом стиле и показался смутно знакомым. Кажется, Саша его уже видел, когда там в будущем, в прошлый раз приезжал в Питер.

Они вышли из экипажа и пошли к зданию.

И тут Сашу осенило: Русский музей!

Тётин лакей повел их не к главному входу, а свернул направо, к двухэтажному флигелю.

Зиновьев насупился.

– Это же морганатический вечер, – успокоил Никса. – Они всегда здесь.

Открылись высокие двери, и гости оказались в помещении, выдержанном в бело-золотых и коричневых тонах: белые стены, наборный паркет темнеет на полу, сияет позолота на потолочном плафоне и спинках мебели. Обивка нежно-сиреневого окраса.

Хозяйка встретила их собственной персоной.

Обняла сначала Никсу, потом Сашу. Объятия Елены Павловны были теплыми, мягкими и уютными. Она уже начала полнеть и напоминала учительницу на пенсии. Ну, или даже преподавательницу вуза. Внимательные умные глаза, высокий лоб, строгая прическа. В образ не вписывалось жемчужное ожерелье, богатое платье с кринолином и некоторая порывистость движений.

Черное кружево поверх белого атласа, лиловые банты – тетя носила траур по умершему несколько лет назад мужу, которого, говорят, никогда не любила. И он отвечал ей полной взаимностью.

Открылись еще одни двери: в комнату, где собралось некое общество: человек пятнадцать.

Саша шагнул внутрь, и все взгляды обратились к нему.

Глава 3

Хозяйка указала взглядом на круглый стол в центре комнаты. Здесь за самоваром, вареньем, конфетами и печеньками (от Госдепа) собрались гости Мадам Мишель.

Все встали.

Только, когда Никса милостивым жестом руки, позволил сесть, до Саши дошло, перед кем вставали. «Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют», – вспомнил Саша. Чуть вслух не процитировал.

Первое, что бросилось в глаза – обилие гражданской одежды. В Петергофе Саша ее и не видел почти. Разве что Балинский, аптекарь и публика на железнодорожной станции. Здесь в военной форме были только они с Никсой.

Один из гражданских заулыбался и подошел к ним. Брат пожал ему руку.

– Это Константинович Дмитриевич Кавелин, – представил Никса. – Мой бывший учитель.

Лицо Кавелина казалось сделанным ленивым скульптором, не любившим кропотливой работы: крупный нос, лоб с выступающими надбровными дугами. Под выбритыми щеками и тяжелым раздвоенным подбородком – черная бородка.

Из брутального образа выбивались круглые в тонкой оправе очки и глубокие умные глаза. А за не слишком изысканной внешностью чудилась внутренняя сила, прямо староверческая какая-то, словно костер в срубе.

– Много о вас слышал, Константин Дмитриевич, – сказал Саша.

И пожал его большую ладонь.

С Кавелиным подошел еще один гость в тройке, галстуке с брошью под белым накрахмаленным воротничком и цепью от часов поверх жилета.

– Это мой ученик Борис Николаевич Чичерин, – представил Константин Дмитриевич.

Ученик был лет на десять моложе учителя, то есть выглядел на тридцатник. И все, что было в Кавелине слишком, в Чичерине – правильно, аристократично и изысканно. Этакий хипстер девятнадцатого века. Впечатление портила фамилия большевистского наркома, зато полностью исправляло имя и отчество того единственного президента России, за которого Саша когда-то голосовал. Там, в будущем.

Пожали друг другу руки, подошли к столу.

Прочих гостей представляла строгая дама за тридцать.

– Баронесса Раден, – шепнул Никса. – Не помнишь ее?

– Нет, – тихо сказал Саша.

– Фрейлина Елены Павловны. Это ее квартира.

К баронессе обращались «Эдита Фёдоровна».

Саше запомнился еще один господин лет сорока: Николай Алексеевич Милютин. Николай Алексеевич носил галстук бабочкой и бакенбарды. Имел тонкий нос, близко посаженные глаза и высокий лоб. Казался аристократичнее Кавелина, но меньшим денди, чем Чичерин. Фамилия Милютин ассоциировалась с крестьянской реформой.

У его соседа лицо казалось знакомым.

– Иван Сергеевич Тургенев, – представила госпожа Раден. – Писатель.

– Я знаю, – улыбнулся Саша.

И пожал руку классику.

Все сели. Баронесса налила чай. Поставила розеточки с клубничным вареньем для Саши и Никсы.

– Ваше Высочество, вы что-то читали из моих книг? – спросил Тургенев.

– Конечно, – сказал Саша. – «Отцы и дети».

Иван Сергеевич помрачнел.

– Я опять что-то перепутал? – спросил Саша. – Извините ради Бога, если не ваше.

– Не мое, – сказал Тургенев.

– Откуда-то помню название, – объяснил Саша.

– Хорошее название, – проговорил Иван Сергеевич.

– Дарю, пользуйтесь. «Записки охотника»… ваше?

– Да, Ваше Высочество.

– Отлично! В точку. Я, правда, очень давно читал. Меня не предупредили о том, что вы здесь будете, а то бы я подготовился. «Муму» – ваш рассказ?

– Да.

– О! Самый страшный рассказ в русской литературе. Честно говоря, я считаю, что тот, кто покоряется тирану является его сообщником.

Саша окинул взглядом присутствующих. Все молчали.

– Я помню другую историю, – сказал Саша. – Не помню откуда. Она не такая жесткая. В общем, жил-был верный холоп, всю жизнь прослуживший барину. Звали холопа, кажется, Яков. И у него был племянник, который решил жениться на крестьянской девушке, на которую и барин глаз положил. Хотя у барина были парализованы ноги. И отдал помещик племянника в рекруты. Яков две недели пил горькую, а потом отвез барина зимой в лес и повесился на его глазах. Но утром продрогшего помещика нашли охотники. Честно говоря, концовка мне не нравится. Было бы справедливее, если бы не нашли.

Саша честно не помнил, откуда история. Уже не из Радищева ли? Или это Некрасов?

– Не всегда возможно не покориться тирану, – заметила госпожа Раден.

– Не буду спорить. Я как-то побаиваюсь судить. Не все обладают стойкостью Василия Шибанова, и я сам не уверен, что я ею обладаю.

– Когда мне было чуть больше лет, чем Николаю Александровичу, со мной тоже случилась не самая красивая история, – сказал Милютин. – Но я запомнил ее навсегда. Мне было тогда 16 лет, я впервые надел фрак и поехал на утренний бал в дворянское собрание. Была масленица. Суббота. И мороз минус двадцать пять. Однако в санях и в шубе я вовсе не чувствовал холода. В назначенный час я был на балу и танцевал до 6 часов. Потом поехал обедать в одно знакомое семейство. После обеда опять затеяли танцы, а потом был ужин. Так что домой вернулся часа в четыре утра. И на другой день встал поздно. И только за завтраком мать описала мне, насколько жестоко я обошелся со своим кучером, которого в страшный мороз 15 часов продержал на козлах. Так моя мать показала мне всю темную сторону крепостного права, ставившего человека в полную зависимость от 16-летнего повесы.

– Не обморозился кучер? – поинтересовался Саша.

– К счастью, нет.

– Тогда оправданы, Николай Алексеевич, тем более, что неумышленно. Вы уже сочинили ваш пятидесятый псалом? Как он называется? «Записка об освобождении крестьян»? «Проект отмены крепостного права»?

– Есть наброски, – сказал Милютин.

– Пришлите мне, хорошо?

– Да, конечно.

– Константин Дмитриевич, – обратился Саша к Кавелину. – Вы тоже. Я, к стыду своему, вашу полузапрещенную записку до сих пор не прочитал.

– Государь этой публикацией был не вполне доволен, – осторожно заметил Кавелин.

– Так я же для себя прошу, а не для папá, – сказал Саша. – Нас здесь больше двенадцати?

– Да, – подтвердила баронесса Раден.

– Значит, по теории вероятностей должен найтись один предатель. Но это точно буду не я.

– Пришлю, – сказал Константин Дмитриевич.

– Иван Сергеевич, – обратился Саша к Тургеневу, – пока я не забыл. Можете мне прислать ваши «Записки охотника»? Я перечитаю, а то совсем не помню. И «Отцов и детей», когда напишите. Обязательно с подписью, это же неотъемлемое право автора – портить книги. И еще, чтобы не устроить себе сепсис, вскрывая трупы, надо мыть руки раствором хлорной извести. До и после. Может быть, вам понадобится для книги.

Тургенев посмотрел с некоторым удивлением, но кивнул.

– Хорошо, Ваше Высочество.

– А по поводу вашего кучера, Николай Алексеевич, у этой истории есть и другая сторона. Вы ведь не обязаны были думать за него. Наверняка, у этой проблемы было какое-то простое и взаимовыгодное решение, чтобы и молодой повеса остался доволен, и кучер не замерз. Но кучеру надо было вам сказать, что проблема вообще существует. Рабство плохо не только само по себе, оно приучает к пассивности и отучает думать. И внешнее освобождение не отменяет этого рабства в душе.

Саша отпил чаю, который уже начал остывать.

– Думаю, что американцы очень зря ввозили черных рабов, – продолжил он. – Их освободят, но они еще долго останутся рабами и будут тянуть страну назад, требуя заботы о себе вместо свободы. И у нас будет то же. Никуда не денемся! Такое изживают веками. Через заблуждения, разочарования, поражения и покаяние.

Рабами, конечно, править легче. Но вести их за собой нельзя. Они никуда не пойдут рядом с вами. Их можно только подгонять сзади и расстреливать отступающих. Они никогда не станут вашими соратниками. Их можно обмануть, но не убедить. Они вообще не понимают, что это за убеждения такие, и в чем их ценность. С ними получится разрушить, но не получится построить.

Саша погрузил ложку в варенье. Попробовал, но тут же отвлекся.

– Александр Иванович мне бы уже десять раз возразил, – заметил он. – У меня от него одного обратная связь? Больше никто не решится доложить про мороз в минус 25 градусов?

– Это такой приговор русскому народу… – предположил Чичерин.

– Почему же только русскому? Не думаю, что англичане были чем-то лучше нас до Великой хартии вольностей.

– Народы различны, – возразил ученик Кавелина. – То, что подходит одному, не подойдет другому.

– У русских просто нет опыта свободы, – сказал Саша. – Ну, почти нет. Давно и беспощадно задавили.

– Англичане – торговая нация, – сказал Чичерин. – Это совсем другой опыт.

– А чем Новгородцы не были торговой нацией?

– Это не главное направление русской истории.

– Угу! Случайная тупиковая ветвь, – поморщился Саша. – Мне тут Герцен намекнул, что в моем возрасте сказки надо читать, а не о политике рассуждать. Хороший совет, между прочим. Помните сказку про Садко? Как Садко решил скупить все товары новгородские. Три дня пытался, но утром смотрит: опять все лавки полны. И понял он, что не одолеть ему города. Пока город свободен, города не одолеть. И это касается не только торговли.

– Одолели, – заметил Кавелин.

– Огнем и мечом, – кивнул Саша. – И не одолели, а убили. Ни торговли, ни богатства, ни развития. Где он, Великий Новгород? Затхлая провинция империи! Убили инициативу, убили предприимчивость, и, убив свободу, убили душу. Зато собрали земли русские. Благо бы для прогресса. Но нет! Для азиатского рабства!

– Не надо было собирать? – осторожно спросила Раден.

– Смотря с какой целью. У империи есть свои преимущества: отсутствие внутренних границ, в том числе таможенных, защита от внешних врагов, объединение ресурсов. Чем Соединенные Штаты – не империя? Это сейчас они смотрятся далекой провинцией, но все изменится за каких-то лет сто. Выйдут в лидеры мира. И это потому, что кроме преимуществ империи, у американцев есть свобода.

– У них есть рабство, – подключился Милютин. – Ваше Высочество, вы забываете про черных рабов.

– Не забываю. Суд Линча, безграничная власть плантаторов, произвол. Несчастных негров вешают и секут ни за что, ни про что. Хотя, честно говоря, чья бы корова мычала. У них рабы – хотя бы уроженцы черной Африки, а у нас – свои родные соплеменники и братья по вере. Не беспокойтесь о черных рабах, Николай Алексеевич. Я ведь правильно запомнил?

Милютин кивнул.

– Ваше Высочество, а что за «суд Линча»? – спросила Эдита Фёдоровна.

– Линч – то ли судья, то ли полковник в Штатах, который вешал черных без суда и следствия, – объяснил Саша. – Американских рабов освободят в течение 5-7 лет. Когда у них к власти придет президент – принципиальный противник рабства, южные штаты объявят о независимости. Что спровоцирует гражданскую войну.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Чичерин.

– Предполагаю, – объяснил Саша. – Предсказывать не так сложно. Достаточно логики и информации. И понимания того, что мир меняется. Спустя пять лет он будет не таким как сейчас. Все просто: южным плантаторам выгодно рабство, северным промышленникам – нет. Но после того, как отменят крепостное право даже в далекой России, неприлично будет рабство сохранять. Так что будет война севера и юга.

– Все-таки у нас раньше? – улыбнулся Милютин.

– Да, у нас раньше, – сказал Саша. – Причем обойдемся без гражданской войны, хотя встанет это в копеечку. Во всех смыслах: и в прямом, и в переносном.

– Почему вы так думаете? – усмехнулся Кавелин.

– Простейшая аналитика. Никакого снисхождения святого духа, никаких явлений богородицы, никакого спиритизма. Главный комитет работает, губернские комитеты работают, редакционные комиссии работают.

Саша загнул один за другим три пальца и показал всем результат:

– Не думаю, что это затянется больше, чем на три года.

– А почему без гражданской войны? – спросила Раден.

– Потому что папá – достаточно осторожный человек, и умеет согласовывать интересы различных партий. Крестьянские бунты будут, конечно. Поскольку крестьяне – единственная сторона сделки, чье мнение вообще не принимают в расчет.

– Крестьяне слишком не развиты, чтобы их мнение можно было принимать в расчет, – заметил Чичерин.

– Думаю, что не настолько, чтобы не понимать свой интерес, – предположил Саша. – Государственного мышления от них никто не потребует. А так, боюсь, решение будет не самым идеальным. Мы думаем, что наш кучер замерзает в минус 25, а ему, может, водки надо и борща с краюхой хлеба. Но его никто не спросил.

– И как у них спросить? – поинтересовался Милютин.

– Кроме губернских комитетов учредить крестьянские, – сказал Саша. – Пусть даже на основе ненавидимого мною сельского общества. До отмены крепостной зависимости вреда от него не так много, как будет после. И пусть вырабатывают свои предложения. Найдется у них хоть один грамотный на общину или попá придется звать?

– Попá, – сказал Кавелин. – В большинстве случаев.

– Попы-то хоть все грамотные? – спросил Саша. – А то дядя Костя поверг меня в полный шок рассказом о неграмотной помещице.

– Будем надеяться, – вздохнул Милютин.

– У меня есть статья о необходимости сохранения сельской общины, – сказал Константин Дмитриевич. – Прислать?

– Конечно, – кивнул Саша. – Изучу. То, что в этом вопросе я один против всех, я уже понял. Но я готов выслушивать аргументы, хотя предупреждаю: переубедить меня трудно.

Никса усмехнулся.

– Знаете, идеи моего брата только на первый взгляд кажутся безумными, – сказал он. – Он сейчас дюжину раз повторит про ликвидацию общины, про участие крестьян в обсуждении проектов эмансипации, про единственный западный путь – и вы перестанете удивляться, потом начнете принимать всерьез, а потом это окажется правдой. Я уже несколько раз в этом убеждался. Правда ведь не то, что нам нравится. И даже не то, к чему мы привыкли.

– Здорово, что ты это понимаешь, – сказал Саша. – Мало кто понимает. Большинство всегда предпочтет нас возвышающий обман.

– Государь не может себе этого позволить, – сказал Никса. – Слишком велика цена ошибки.

– У тебя получится, – сказал Саша.

И допил простывший чай.

– Еще? – спросила Раден.

– Да, конечно. Честно говоря, когда я ехал сюда, я ожидал, что мне зададут те же вопросы, которые задал Герцен в своей статье. Я даже готовился. Я бы ему обязательно ответил, если бы не позиция папá по поводу «Колокола».

– Очень верная позиция, – заметил Милютин. – «Колокол» враждебен России.

– Да, ладно! – усмехнулся Саша. – Да я готов об заклад биться, что Герцен так понимает патриотизм. Ну, что там враждебного? Пара шпилек в фельетоне обо мне? Я не обидчивый. К тому же на фоне сравнения последовательно с Христом, Петром Первым и Чаадаевым – грех обращать внимание на такие мелочи.