Царь нигилистов – 2

– Чаадаев был сумасшедшим, – заметил Кавелин.

– До сих пор не сняли диагноз?

– Не отменили, – уточнила Раден.

– Когда мне рассказывают о таких сумасшедших, мне вспоминается стихотворение Беранже: «Чуть из ряда выходят умы, смерть безумцам – отчаянно воем». Кстати, это не значит, что я с ним во всем согласен. Да и письмо Чаадаевское знаю в пересказе. Кстати, если у кого есть – присылайте, буду благодарен. Терпеть не могу судить с чужих слов!

– Так какой билль о правах? – поинтересовался Чичерин. – Английский? Американский?

– Основная сфера интересов Бориса Николаевича – это конституционное право и парламентаризм, – прокомментировал Кавелин.

– Великолепно! – отреагировал Саша. – Просто прелестно. Заниматься конституционным правом в России – это что-то вроде изучения орхидей на северном полюсе. Но да, понимаю. Цветут и пахнут.

– Зато у нас взгляд со стороны, – заметил Чичерин. – Так что больше объективности.

– Ладно, вернемся к биллю о правах. Американский. Меня там подкупает одна формулировка. Не просто свобода слова. И не «свобода может быть ограничена только законом», как у французов. А «Конгресс не имеет права принимать какие-либо законы, ограничивающие свободу слова». Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов. Американцы идут дальше всех. Я по памяти цитирую. Все так, Борис Николаевич?

– С точки зрения фактов – да. Но даже «Декларация прав человека и гражданина» упоминает «злоупотребления свободой». Неужели вы думаете, что надо разрешить вообще все?

Глава 4

– Да, Борис Николаевич, именно так я и думаю: все разрешить, кроме цензуры. И это не по молодости лет, поверьте. Я много над этим размышлял.

– Слова могут быть очень опасны, – заметил Милютин.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Саша. – А некоторые теории еще опаснее слов. Но вот мы берем некое высказывание и нам надо решить, опасное оно или нет. Судьи кто, Николай Алексеевич?

– Государство. Затем и нужна цензура, чтобы бороться с опасными мнениями.

– Отлично, Николай Алексеевич! Просто пять с плюсом. Государство всегда право? Я не о России сейчас. Возьмем, например, Испанию времен святейшей инквизиции. Скольких ведьм они правильно сожгли? Скольких еретиков? Сколько евреев изгнали, посадив на корабли и отправив в открытое море?

– Это исключение. Уникальный случай.

– Не уникальный. Правильно устроили Варфоломеевскую ночь? А ведь король был «за». Или права была Мария Кровавая, устроившая преследования протестантов?

– Это религиозные войны. Я согласен с тем, что преследовать за веру нельзя.

– Неважно. Предмет спора совершенно неважен. Но, если у власти тиран, убийца и лжец, он объявит ложь правдой и правду ложью. И войну – братской помощью, и массовые убийства – освобождением. Но я больше, чем уверен, что, если бы в средневековой Испании, Франции времен Карла Девятого или Англии времен дочери Генриха Восьмого была свобода слова – ничего бы этого не было. Потому что правда, если ее специально не давить, найдет себе дорогу. И если ложь и правда равноправны – победит правда. А если есть тот, кто стремится заткнуть всем рот, объявить всех шпионами и закрыть все журналы – это верный признак того, что он на стороне лжи.

– А как же «возвышающий обман»? – спросил Чичерин. – Разве он не победит истину?

– Опасная штука, конечно. Надо отслеживать и бороться. Но поручать различать ложь и правду государству – последнее дело. Пока самая опасная, самая человеконенавистническая, самая черная и абсурдная теория в оппозиции – она не так опасна, как у власти. И против слова нужно бороться словом, против пера пером и партиями против партий. Но, если мы запретим то, что кажется нам опасным, мы только подарим этому вкус запретного плода, а у наших аргументов отнимем силу, потому что, если неизвестна мишень, непонятно против чего стрелы.

– Решение о запрете может принимать суд, – предложил Чичерин.

– Уже лучше, – сказал Саша. – Суд по закону судит?

– Да, – кивнул Борис Николаевич.

– А законодатели кто?

– Дальше понятно, – усмехнулся Чичерин.

– Именно так! Законодатели не более непогрешимы, чем правительство. Именно поэтому «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова».

– Вы за народное представительство? – спросил Борис Николаевич.

– Конечно.

– Но точка зрения западных либералов не для русского человека, – сказал Чичерин. – Для них свобода абсолютна, она – условие всякого гражданского развития. Для нас – признать это значит отречься от нашего прошлого, которое доказывает яснее дня, что самодержавие может вести страну вперед громадными шагами.

– Я с вами совершенно согласен, Борис Николаевич, – сказал Саша. – Может. Но сколько раз в нашей истории после прогрессиста у власти оказывался консерватор, а то и просто недалекий человек, который обнулял все достижения предшественника и тащил народ назад едва ли не быстрее, чем вел вперед предыдущий.

– Но в итоге двигались вперед.

– По сравнению с Западом?

– У нас другая история, – сказал Борис Николаевич. – Нельзя так прямо сравнивать. Представительное собрание способно только удаляться от крайностей. Оно мешает дурному законодательству, но не содействует и хорошему, а ведет к посредственному.

– Понимаю, о чем вы. Я бы сам хотел найти философский камень, изобрести алхимию и магию, которые бы позволили сдерживать тиранов, не препятствуя проводникам прогресса. И такая алхимия мне известна только одна – просвещение. Ну, я банален. И на выборах – образовательный ценз.

– Имущественный, – возразил Чичерин.

– Нет, – сказал Саша.

– Только тот, кто владеет имуществом, может иметь собственный голос и не быть орудием в чужих руках, – заметил Борис Николаевич.

– В этом, конечно, есть своя правда, – согласился Саша. – Но тогда мы отлучим от политического процесса интеллигенцию: юристов, писателей, студентов, преподавателей, врачей, которые зачастую не владеют имуществом, а арендуют его. А это самый активный слой. И если они не пойдут в парламент, они пойдут в революцию.

– Образование может сделать человека зависимым от того, кто помог его получить.

– От лоббистов мы все равно никуда не денемся, но это меньшее зло, чем терроризм.

– В чем вы правы, Ваше Высочество, так это в том, что образование без собственности – самая благоприятная почва для радикальных идей, – сказал Чичерин.

– Вот именно. А радикализм на тайных сходках гораздо опаснее радикализма в парламентах. Наемные работники, конечно, зависимы, а значит управляемы, и в этом большая опасность, но у них могут быть свои интересы, которые не менее опасно не учитывать.

– Радикализм в парламентах не так уж безобиден. Разгар страстей, сопровождающий борьбу партий, проникает в общество и рождает неприязнь и взаимную ненависть сторон. И народ распадается на враждебные лагери.

– Нет, – возразил Саша. – Пока есть свобода, не будет никакой ненависти. Вот, мы с вами, Борис Николаевич, придерживаемся различных взглядов: вы – за имущественный ценз, я – за образовательный. Что мы с вами стреляться пойдем? Да, ладно! Подискутируем – неважно в салоне, в журнале или в парламенте – а потом пожмем друг другу руки, обнимемся и вместе попьем чайку. Есть только одна ситуация, когда это не так, когда уже не спор, а война на уничтожение.

– Когда государство начинает бороться с брожением и подавлять партии, – предположил Чичерин.

– Совершенно верно! Точнее, когда государство начинает давить оппозицию, зачищать политический спектр и вытравливать все ростки свободы. Когда спорщики неравноправны. Когда один после этого спора уедет в Сибирь, а другой получит чин или орден. Вот тогда – да! Раскол, неприязнь и ненависть. Только спровоцировало ее правительство, а не гражданское общество.

– Ваше Высочество, – заметил Милютин, – Сегодня правительство либеральнее общества. Парламентаризм прежде времени. Земское самоуправление – да, городские думы – да, но не парламент. Вы ведь за освобождение крестьян?

– Естественно, – сказал Саша.

– С парламентом мы никого не освободим. Это трудно даже с губернскими комитетами. Так что ни демократии, ни конституции! Народное представительство сейчас будет только тормозом развития.

– Экономические реформы прежде политических, я уже где-то говорил об этом. Но после этого никуда мы не денемся от парламента. И лучше, если мы учредим его сверху, чем народ установит его снизу, сметя все на своем пути и полстраны залив кровью. И мне хочется верить, что правительство смирится с этим прежде, чем потерпит еще одно поражение в войне.

Саша, наконец, принялся за вторую чашку чая и уничтожил печеньку. Ему никак не удавалось застать чай горячим.

– А давайте попробуем? – предложил он. – Как у нас получится? Заболтаем ли мы все на свете?

– Попробуем? – удивилась Эдита Федоровна. – Как?

– Прямо сейчас. Вы знаете, что такое ролевая игра?

– Нет, – сказал Никса.

Брат весь вечер слушал внимательно, но теперь особенно заинтересовался.

– Это вроде театра, но без сценария, – объяснил Саша. – У каждого есть роль, но нет текста. Можно поиграть в какой-нибудь исторический сюжет. Например, во французскую революцию. Кто-то играет короля, кто-то Робеспьера. Но никто не обязан следовать исторической правде. Главное выиграть. Может быть у короля была какая-то более разумная тактика, при которой он был сохранил и голову, и трон.

– Переписать историю? – улыбнулся Кавелин.

– Почему нет? – спросил Саша. – Это же игра. Зато попробовать разные варианты и чему-то научиться.

– Ты хочешь поиграть во французскую революцию? – спросила Елена Павловна с другого стола, где героически отвлекала Зиновьева.

– Нет, – сказал Саша. – Я хочу поиграть в российский парламент. Скажем, прошло десять лет… Или больше. Крестьяне давно освобождены, но, наверняка есть проблемы: выступили на поверхность подводные камни, которых мы сейчас не видим. И вот был всемилостивейший указ об утверждении народного представительства, прошли выборы, и у нас первое заседание. Никса, что ты думаешь про то, чтобы царя сыграть?

– Ну, давай.

– Садишься во главе стола, и я у тебя должен быть по левую руку, а Николай Алексеевич – по правую.

– Наконец-то! – сказал Милютин. – А то все «красным» кличут.

– Николай Алексеевич, вы красный? Это совершенно невозможно! Если уж вы красный, то я ярко-алый с оранжевым. Но, знаете, мне слева тоже непривычно.

Поскольку стол был круглый, брат сел напротив окна.

Саша и так был слева, так что пересаживаться не пришлось, зато Милютин расположился напротив.

– Борис Николаевич, вы с нами? – спросил Саша.

– Хорошо, – кивнул Чичерин.

И присоединился к левым.

– Константин Дмитриевич?

Саша взглянул на Кавелина.

– Я, пожалуй, направо, – сказал бывший учитель Никсы.

– Вот это да! – поразился Саша. – Кого только у нас за либерализм выгоняют!

И посмотрел на Зиновьева.

– Николай Васильевич, не хотите усилить собой правый фланг?

– Вы, наверное, забыли, Александр Александрович, что я освободил своих крестьян почти одновременно с Ее Высочеством.

И он указал взглядом на Елену Павловну.

– Ну, вы за конституцию и народное представительство или против? – спросил Саша.

– Против, – вздохнул Зиновьев. – Россия до этого не доросла.

– Значит, направо, – сказал Саша. – И не примазывайтесь.

Зиновьев нехотя сел рядом с Милютиным.

– По-моему, у нас явный перевес на правом фланге, – заметил Никса. – Трое против двоих. Сашка, проиграешь!

– Сейчас мы это исправим, государь… все нормально, это по сценарию. Иван Сергеевич, вы как? С кем вы, мастера культуры?

– С противниками крепостничества, – сказал Тургенев.

И сел направо.

– Как будто со мной сторонники! – возмутился Саша. – Ну, что такое!

– И как будешь выкручиваться? – поинтересовался Никса.

– Легко! У нас есть еще один политический тяжеловес. Елена Павловна?

– Саша, – спросила Мадам Мишель, – в твоем парламенте будут женщины?

– Конечно. А что в этом удивительного?

– Ни в одном парламенте мира этого нет, – сказал Кавелин.

– Какое упущение! – возмутился Саша.

– Константин Дмитриевич прав, – согласился Чичерин, – участия женщин не допускает ни одно избирательное законодательство.

– Значит, мы будем первыми, – сказал Саша. – Вот, Никса… государь, смотрите, все уже почти, как в жизни. Оппоненты всегда рады найти какую-нибудь левую причину, чтобы не допустить усиления противника: пол, возраст, вероисповедание, национальность, цвет кожи, вероисповедание. Посылай их, знаешь, куда… В общем, есть подданные государя Николая Александровича и есть не подданные государя Николая Александровича, а остальное никого не волнует. Несть ни эллина, ни иудея.

– Здесь должны следовать аплодисменты, – заметил Никса.

– Здесь должна следовать Елена Павловна, – сказал Саша. – Ваше Высочество, вы готовы усилить собой нашу потрепанную жизнью фракцию?

Мадам Мишель встала с места, шурша шелками, подошла к столу. Чичерин пересел ближе к Никсе и освободил ей место, на которое она с немалым изяществом опустилась.

Саша полюбовался результатом.

– Ну, что, господа правые? Смотрите! Завидуйте!

– Чему же завидовать? – спросил Милютин. – Вас меньше. И одна дама.

– Николай Алексеевич, вы просто в плену стереотипов! Не пройдет и полутора веков, как премьер-министром Англии станет дочка бакалейщика.

– Почему бакалейщика? – улыбнулась Мадам Мишель.

– Не суть. Просто дама и не аристократка.

– Саша… то есть Александр Александрович, а ты не хочешь выпустить сборник твоих пророчеств? – спросил Никса. – Например: «Мир в ближайшие 500 лет».

– Я на пятьсот лет вперед не вижу, – возразил Саша. – Мой горизонт: 150. Максимум: 170. Нострадамус А.А. «Мир в ближайшие 150 лет». Великолепная идея!

Все заулыбались.

– Зря смеетесь, – сказал Саша. – Напишу обязательно. Главное успеть до моего дня рождения. Из соображений безопасности.

– Настолько радикально? – спросила Елена Павловна.

– Надеюсь, что воспримут, как фантастику, – сказал Саша.

– На Луну полетим? – усмехнулся Тургенев.

– Сразу видно писателя, – прокомментировал Саша.

– Просто у Сирано де Бержерака есть книга «Государства и империи Луны», – объяснил Иван Сергеевич.

– Литераторы всегда делают самые точные предсказания, – заметил Саша. – Ну, полетим, конечно! Вообще никаких сомнений. Правда, американцы. Но я постараюсь это изменить.

– Жду книгу, – улыбнулся Никса. – На свободное место, кого?

– Свободное место для Герцена Александра Ивановича, – сказал Саша. – Просто он в отъезде.

– Начнем? – спросил Никса.

– Между правыми и левыми нужно расстояние не менее двух длин шпаг, – заметил Саша. – У нас немного меньше. Ладно! И парламент игрушечный. Ни у кого огнестрельного оружия с собой нет?

Никто не признался.

– Так, Никса, – продолжил Саша, – то есть Николай Александрович, твоя… то есть ваша задача, чтобы мы друг друга не перестреляли.

– Вы же говорили, что в свободном обществе нет такого накала страстей, – напомнил Чичерин.

– В обществе нет, – сказал Саша. – А в парламенте все может быть. До кулаков.

– У папá получается, – заметил Никса. – Я имею в виду примирение сторон.

– Папá сложно, потому что он не знает, кого у него сколько, – сказал Саша. – Вроде общество за прогресс, а создали губернские комитеты – о-па, а там одни крепостники. А в парламенте все видно. Сорок процентов, скажем, консерваторов, сорок – либералов, а этих ужасных социалистов – вообще, всего двадцать. Но они злые, молодые, активные – так что все равно придется считаться.

– Чтобы парламент был голосом общества, а не мнением меньшинства, надо, чтобы это обеспечивал избирательный закон, – заметил Чичерин.

– Подписываюсь под каждым словом, – сказал Саша. – Фейковый парламент никому не нужен.

– Фейковый? – переспросил Борис Николаевич.

– Декоративный, обманный, фальшивый, – пояснил Саша. – Никого на самом деле не представляющий. Много таких будет. Ну, я в книге, которую обещал, про 150 лет, напишу обязательно. Может быть, даже в отдельной главе: «Имитационная демократия».

Саша попытался отпить чаю, но он предательски кончился.

– Я, кстати, хватил, конечно, когда сказал, что имитация народного представительства никому не нужна, – продолжил Саша. – Она нужна скатывающейся в авторитаризм власти для дискредитации идеи парламентаризма. Вот, мол, сидят эти ваши депутаты, деньги получают, ничего не делают и принимают абсолютно все безумные законы, которые им спускает власть. Зачем этих дармоедов кормить? Может лучше сэкономить и обойтись вовсе без парламента?

– Лучше обойтись с самого начала, – заметил Милютин. – Сейчас это не главное.

– Сейчас не главное, согласен, – кивнул Саша. – Но скоро будет главным. Представьте себе избирательный закон, из которого выкинуты целые группы населения со своими интересами. Женщины, например. Или какие-нибудь сектанты. Или носители определенных политических взглядов. Все! Информация, которая еще просачивается в правительство, уже порядком искажена. Если нет парламента – искажена еще больше. А если нет ни свободы печати, ни свободы собраний, ни свободы слова – искажена абсолютно. Потому что ни одно самое лучшее третье отделение объективной информации не даст, поскольку они чиновники, и им нужно угодить государю.

– Не все чиновники таковы, – возразил Милютин.

– И много таких, как вы? – поинтересовался Саша.

Милютин скромно улыбнулся.

– Вот именно, – сказал Саша. – Поэтому в полностью бюрократической системе качество принятия решений катастрофически падает. Примерно, как в последние годы правления дедушки. При всем моем к нему уважении. Это же надо поссориться со всем миром и развязать войну! Думаю, если бы он получал информацию не только от спецслужб и полиции, и понимал страну, которой правит, многих бед можно было бы избежать.

– Спецслужб? – переспросил Кавелин.

– Специальных служб, – пояснил Саша. – Третьего отделения и разведки.

– Лучше уж честное самодержавие, чем несостоятельное народное представительство, – сказал Чичерин.

– А по мне так лучше быть богатым и здоровым, – усмехнулся Саша. – Состоятельное народное представительство плюс честное и ответственное правительство.

– И как к этому прийти? – спросил Милютин.

– С первого шага. Да, эта дорога в тысячу миль.

– Итак, Александр Александрович, как называется ваша партия? – спросил Никса.

Саша встал.

– Конституционные демократы, государь, – сказал он. – Иначе «Партия народной свободы». А рядом, еще левее, должны быть социал-демократы. Но у их лидера дела в Лондоне.

Никса взглянул на Кавелина.

– Константин Дмитриевич?

Кавелин посмотрел на Милютина.

– Нас до сих «друзьями «Колокола»» называли, – сказал он. – Но Александр Иванович у нас теперь на противоположной стороне. И слава Богу!

– Еще «партией петербургского прогресса», – заметил Кавелин.

– О! – сказал Саша. – Все, пропечатано! «Партия прогресса» – это отлично!

– Угу! – улыбнулся Никса. – Справа – «Партия прогресса», слева – «Партия народной свободы». Какой будет первый шаг, Александр Александрович?

Глава 5

– Наш товарищ по левому блоку, господин Герцен, меня спрашивал, нужны ли мне золотые орешки с изумрудами, чтобы не было изб, а были одни палаты. Нет, обойдусь. Я даже в госбюджет постараюсь не залезать. Понадобится всего несколько системных решений. Первое: защита собственности. Только, если собственность не может быть отнята произвольно, есть смысл на нее работать.

– Государь тоже не может отобрать собственность? – поинтересовался Никса.

– Государь прежде всего, – сказал Саша. – С разбойниками и мошенниками мы и сами справимся. Второе: развитие промышленности. Точнее всяческая поддержка частной инициативы и промышленных предприятий. Сельское хозяйство – это хорошо, но не за ним будущее.

– Рост промышленности ведет к росту революционных настроений, – заметил Зиновьев.

– Я знаю, – парировал Саша. – Но искусственное сдерживание этого роста ведет к поражениям в войнах. Против роста революционных настроений есть другие лекарства, с меньшим числом побочных эффектов. Поэтому третье: всеобщее образование. Начальное – бесплатно, для всех. Среднее пока для талантливых или имеющих возможность платить, высшее – для самых талантливых или платежеспособных.

– И из каких средств вы собираетесь оплачивать обучение талантливым и самым талантливым, не залезая в казну? – поинтересовался Милютин.

– Есть несколько источников, – сказал Саша. – Во-первых, и в гимназиях, и в университетах могут быть коммерческие места, за счет которых и можно оплачивать обучение талантливым. Во-вторых, благотворительные фонды. Скажем, мечтает какая-то дама, чтобы было побольше женщин-врачей и основывает фонд, скажем «Женское образование». Туда жертвуют деньги другие дамы, а может, и не только дамы, деньги фонда пускают в оборот, а на проценты выдают стипендии студенткам.

– Студенткам? – переспросил Зиновьев.

– Да, а что? – удивился Саша.

– Александр Александрович, вы собираетесь принимать в университеты женщин? – спросила Елена Павловна.

– Я собираюсь принимать в университеты всех: независимо от пола, национальности, вероисповедания, происхождения и прочей хрени.

Зиновьев был настолько в шоке, что даже не отреагировал на слово «хрень».

– Вообще все искусственные препоны на пути получения образования должны быть устранены, – сказал Саша. – Кого у нас, кроме женщин, не принимают?

– Евреев ограниченно, – сказала Кавелин. – И старообрядцев – совсем.

– Какой идиотизм! – воскликнул Саша. – Нет! Они еще спрашивают, откуда взять деньги! Да они к нам рекой потекут. Кроме политической воли вообще ничего не нужно.

– Университет не выдержит, – заметил Кавелин. – Там мест не столько.

– Построим новый корпус, – сказал Саша.

– Десять новых корпусов, – усмехнулся Милютин.

– Отлично, Николай Алексеевич, что бы я без вас делал! Конечно десять корпусов. Оксфордский университет – это целый город со множеством кампусов и колледжей. Московский Университет на Воробьевы горы придется частично переносить, он у Кремля не уместится.

– Почему на Воробьевы горы? – спросил Кавелин.

– Ну, место хорошее, красивое, есть, где развернуться.

– Герцен оценит, – заметил Константин Дмитриевич. – У него какие-то романтические воспоминания есть о Воробьевых горах.

– Ну, недаром же он в нашем левом блоке.

И Саша посмотрел на пустой стул рядом со своим.

– А из каких денег вы собираетесь начальное образование финансировать? – спросил зануда Милютин. – Для всех! Ваше Высочество, вы здесь не то, что не залезете в бюджет, у вас от казны вообще ничего не останется.

– Согласен с вами, Николай Алексеевич, это самая дорогая часть проекта. Тем, у кого вообще нет никакого образования, трудно объяснить его ценность. Наверное, и правда без казны не обойтись. Но начать можно и с помощью гражданского общества. Вообще, там, где может справиться гражданское общество, государство лучше не привлекать. Можно выдохнуть и сказать спасибо. Только не давить! Не выпалывать все его ростки, где только можно: мало ли что там выросло. Без нас! А мы не контролируем и не совсем понимаем, что это: чертополох или розы. Не трогать! Удобрять, укрывать от мороза и из леечки поливать.

– Государство все испортит? – усмехнулся Милютин. – Почему государство не привлекать?

– Потому что у государства нет других денег, кроме средств налогоплательщиков. Для масштабных проектов понадобится повышение налогов, а повышение налогов затормозит развитие экономики. Так что этот путь только в случае крайней необходимости. Тем более, что, как я понимаю, освобождение крестьян – это весьма затратный проект.

– Да, – кивнул Милютин. – Бывшим владельцам надо выплатить выкупные платежи, и это должно взять на себя государство.

– Угу! И проект окупится только тогда, когда сможет резко бросить экономику вверх. А это случится, если интересы крестьянства будут учтены, иначе мы получим вместо крепко стоящих на ногах миллионов мелких сельскохозяйственных предпринимателей – миллионы нищих.

– Для этого не обязательно у них спрашивать, можно собрать статистику.

– Угу! Есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика. Дядя Костя недавно делился впечатлениями о статистических данных, которые им с папá присылают.

– Ваше Высочество, я с вашего позволения вам пришлю исследование цен на Нижегородской ярмарке, подготовленное в нашем ведомстве, – сказал Милютин. – Чтобы вы изменили свое мнение о статистике. Вы насколько расположены читать такие вещи?

– Я очень расположен их читать. Давно у Константина Николаевича выпрашиваю, но он мне присылает в основном аналитику, хотя и не без статистических данных. Я теперь хоть знаю, сколько стоит траву скосить.