Чудесные рождественские истории из мира искусства

– Даже не сомневайся – допустят. Я там уже поговорил… Да и с чего бы не допускать, когда ты ни в чем не виноват? Я говорю тебе – даже не думай о том что отстранят, Дим. Это исключено. Абсолютно исключено! Ты пилот хороший – я бы даже сказал высшего класса… Если бы вправе был выдавать категории. Я, вообще, знаешь, в парочке тех моментов, когда ты сегодня отдал распоряжения сразу – в своем случае до-оолго ещё соображал! – смеется Владимир Андреевич. – А ты молодец – не растерялся. Вот только и случай это был посложнее чем у меня… Гораздо сложнее. Хотя и похож тоже очень. Ты хороший пилот, Дима. Очень. Так что считай что свой первый полет в качестве первого – ты провел со знаком плюс. Это я тебе как опытный человек заявляю.

– Спасибо. Только… Я не первый… И не моя это даже заслуга. Владимир Андреевич, знаете… Я знал это раньше, и знаю теперь ещё лучше – я никогда, никогда не смогу быть первым…

– Ну почему же, Дим?.. Ты всё отлично…

– Нет… Я не в том смысле – обычном, а… Я никогда не смогу распоряжаться сам, за главного. Никогда. Всегда только… Бог. Понимаете – Он всегда главный. Он – первый пилот. И никто больше. Только с Ним я смогу летать, если вообще смогу. Только… Иначе – нельзя. Без Бога – я и все мои решения – ничто. И это счастье – что Он есть… Я, сам по себе, никогда бы не смог быть главным. И если бы сейчас… Не знаю… Я бы с ума сошел, если б все это было только в моих руках и…

– Я понимаю… – задумался Владимир Андреевич. – Понимаю.

***

Когда они прилетели – а это было уже в ночь на Рождество – в аэропорту встречала Владимира Александровича с дочерью жена, а Диму – Даша. Они не видели друг друга в зале ожидания, ведь обеим сейчас ни до кого не было дела – только скорей бы увидеть родных, пока они ещё живы, если, конечно, и этот полет не закончится как-нибудь нехорошо. После того как на миг потеряешь, хотя бы лишь в воображении, думая о том, что могло случиться, дорогих тебе близких – то после – мгновение даже их жизни ты ценишь как самую драгоценную вещь. И пока ещё в памяти свежи страшные сценарии, которые вот-вот могли воплотиться в реальность – ты ждешь и жаждешь даже первой встречи так сильно, как жаждал бы, наверное, и в случае их воплощения.

Даша тотчас же, лишь только завидев Диму с его спутниками, кинулась к нему через весь зал и повисла на шее так, будто уже никогда больше в жизни не думает отпускать. А жена Владимира Андреевича рядом расцеловала мужа и дочь, после чего отдала ему небольшой подарочный пакет с выбранными для Димы к Рождеству подарками.

Когда Даша его наконец отпустила и принялась поскорее с трепетом вручать свой подарок – коробочку с той самой игрушкой – жена Владимира Андреевича первой узнала девушку, немало удивившись. А следом – и Даша узнала в ней ту незнакомую женщину, что купила открытку сегодня. И эта открытка была вручена, тоже, Диме, который стал улыбаться уже наконец, заразившись улыбкой от всех этих чудесных и таких добрых людей, и даже повеселел хоть немножко, когда они, все вместе, отправились вызывать такси и разъезжаться по домам, чтобы завтра, как договорились, встретиться ещё раз и вместе отметить Рождество. А это – как знал уже по опыту Владимир Андреевич – очень хороший знак…

Игрушка из ЦУМа, подаренная Дашей – крохотный глиняный самолетик, украшенный листьями падуба, в эту торжественную праздничную ночь был повешен на веточку их домашней красавицы-елки, а открытка – поставлена в шкаф на почетное место за стеклянной дверцей. Их Дима всегда теперь будет хранить так же бережно, как и жизни людей, что доверятся ему ещё не раз однажды, как и свою хрупкую тихую Дашу, которая прижалась к нему так испуганно сегодня и долго ещё не могла спать, будто сейчас его, заснув, потеряет, как и свою твердую веру, которая стала ещё чуть-чуть крепче сегодня. Как и свою любовь к жизни, к миру, к людям, к ней – Даше – и к своему главному, всегда первому Пилоту.

Поэт, болезнь и муза

Коля – с виду простой человек. Вот Вы встретите его где-нибудь в жизни на улице и подумаете – ну, обычнейший юноша. Может быть, в лучшем случае только, заметите что он ещё очень приятный довольно-таки молодой человек и весьма симпатичный, но возможно решите что он, ну ни рыба ни мясо. И будете правы. Ведь он – нечто большее. Как и всякий, кто хоть душою стремится возвыситься над обыденностью, над привычной нам, ограниченной лишь тремя доступными восприятию измерениями реальностью. Он умеет возноситься в мир искусства, где хоть только на чувственном уровне, но все-таки можно коснуться и измерений других – многочисленных. Когда Коля, обыкновеннейший Коля в котором особенного ничего нет, начинает творить – он становится тотчас же необычным. Такие люди как он в минуты его необычности зовутся в нашем мире поэтами. Но только их представляют себе зачастую такими серьезными взрослыми дядями с суровым взглядом, или наоборот – пылкими красавцами юношами с глазами переполненными печалью и отстраненностью, похожей на волны туманных озер, встревоженных ветерком легкой болезненной влюбленности – но никак, почему-то, не обычными, вот такими как Коля, людьми. А ведь между тем – мимо Вас легко может пройти в этом мире поэт, что ужасно сутулится, поэт что неловко всегда запинается когда говорит, поэт что отличнейше шмыгает носом. Поэты бывают, скажу я Вам, разными. И от внешности их – очень мало чего в этом деле зависит. Ведь не наружностью ты сочиняешь стихи, и не харизмой своей подбираешь ты рифмы. Порой даже случается так, что самые чистые, трепетные и полные красоты строки рождаются у людей, что в реальной, обыденной жизни смешны и нелепы отчасти. Они и находят, быть может, порою желание творить красоту в самой несуразности собственной жизни – тогда как красивый и без всяких стихов человек (то есть знающий что он красив – а я твердо убеждена в том что все мы на свете красивы по-своему, но вот только по разным причинам одни из нас чувствуют это с рождения всеми фибрами, а другие – усиленно отрицают) и так уж доволен собой и своим существованием – не хочется ему больше совсем ничего в существовании этом своем улучшать.

Но Коля, скажу я Вам, в эти последние дни, стал уж даже и внешне особенно сильно похож на поэта – такого, каким Вы, возможно, себе его и представляете: болезненно пламенный взгляд, задумчивая бледность и четко очерченные скулы, обтянутые задумчиво бледной этой самой кожей, а волосы – слегка взлохмаченные, вьющиеся – отросшие, одним словом, чуточку больше, чем это считается культурным в современном мире, но вот для образа возвышенного, отреченного всего земного, печального и пылкого служителя муз – как раз-таки самые что ни на есть подходящие. Вот только ещё пера у него нет – того огромного, пышного – словно выпавшего из нежного крыла музы – какое обычно в сознании нашем сопровождает собой идеальнейший образ поэта. Только несколько есть в арсенале дешевеньких шариковых ручек. А так – в остальном – ну типичный же байронический юноша! Но, виновато теперь в этом его изменении образа – с привычного абсолютно и будничного на такой вот, немыслимо поэтический – не только одно лишь искусство. Во многом вмешалась в его внешний вид и простуда. Хотя эти двое в последние дни его жизни шли, можно сказать, рука в руку. Он заболел – ещё где-то числа двадцать восьмого, а так как сейчас один в городе, куда лишь недавно приехал учиться и чуть подрабатывать – то и сидит себе дома спокойно все дни аж до самого до шестого, которое у нас с Вами на этих страницах как раз-таки наступило уже именно сегодня. К числу этому, больше совсем по болезни своей не имея возможности выйти куда-нибудь подработать, студент и поэт Николай почти полностью наконец-то остался без пропитания. В шкафу ещё есть чай и сахар, а в холодильнике – чуточка меда, что был ещё в самые первые дни простуды его приобретен. Да, в общем-то, это и все. Есть, собственно, и не хочется в эти дни в основном – потому что простуда лютует, не оставляя и аппетиту в его организме свободного места. Но и исскуство лишает желания есть сейчас тоже не меньше. Ведь так оставшись на несколько дней дома без всякого обязательного к исполнению дела, да к тому же ещё находясь и на зимних каникулах, когда обучение в ВУЗе поставлено временно на стоп – Коля с ранее незнакомой ему страстью и самозабвением бросился в раскрытые объятия творчества и отдал себя ему лишь одному всецело. Его поглотила как раз в эти дни блестящая идея поэмы о девушке, что никогда раньше не существовала на свете, но все же, вдруг появившись под Новый год в его мыслях – теперь жила, и нужно сказать, полноценной своей жизнью, в больном, но способном как раньше – ещё до болезни – и даже теперь ещё чуточку более образно мыслить, воспаленном сознании. Она родилась и уже прожила внутри целую жизнь – так похожую чем-то на жизнь его собственную. Он знал – кто она и как выглядит, какие у нее волосы и взгляд, какой характер, мысли, судьба и даже имя. Он, кстати, нарисовал на тетрадке весьма даже точный портрет её цветными карандашами, и сам много раз уже удивлялся тому – насколько же он хорошо получился! Так раньше не мог он изображать и реальных людей, которых множество раз в жизни перед собою видел, а уж тем более – человека, что появлялся лишь в воображении. О ней он рассказывал и в стихах – словами поэмы он тоже пытался нарисовать ее точный портрет, да ещё куда более глубокий чем на обычном рисунке – тот, что отображает не только лишь внешние, осязаемые черты, но и чувства. Он, в появлявшейся на свет из под пера (шарикового, конечно же) так быстро и пылко поэме, писал эту новую жизнь с таким чувством и рвением, словно сам ее проживал. Он любил эту новую жизнь как свою и даже чуточку больше, ведь в нее он вложил только лучшие самые из своих качеств.

Поэма его, если вкратце, рассказывала будущему читателю о девушке по имени Кира. (Иначе ее просто никак не могли звать, ведь лишь это чудесное имя прекрасно рифмуется со столь необходимыми Коле для описания этой прекраснейшей новой литературной жизни словами как мира, квартира, зефира и лира.) И девушка эта, как повествуется на страницах его нового поэтического произведения, работает ветеринаром, а ещё волонтером становится в нерабочее время. Она, если сказать сразу о главном – безмерно добрая, милая и наивная, ранимая и тихая, забавная и одинокая – вот то, что, в целом, о ней он знал. И ещё очень много чего знал хорошего. Он знал также то, что живет она в мире одна – совершенно одна на съемной маленькой городской квартирке (о чем свидетельствуют и следующие строки поэмы:

"…Лишь одинокая квартира,

Тебя встречает вечерами,

И ты здороваешься, Кира,

В прихожей только с зеркалами")

Она – владелица пышных, в кудряшку – мельчайшую завитушку такую ванильную, светленькую – волос (о чем, в свою очередь свидетельствует строфа:

"И кудри пышные златые,

Как будто облако зефира,

Кудряшкой мелкой завитые

Ты над собою носишь, Кира…").

А ещё – она обладательница чудеснейшего глубокого синего, но и прозрачного между тем цвета глаз (о чем мы с Вами можем судить из следующего отрывка:

" Глаза – что два больших сапфира -

Так часто плачут по ночам…

Я так хотел за них бы, Кира,

Отплакать все на свете сам!..")

А самое главное что он знал о своей героине – так это то что так любит теперь эту вооброжаемую девушку, как никогда, никого из людей на свете ещё не любил – даже себя. Об этом он чуть не сказал было в строках, что я приведу для Вас следующими:

"И это имя, знаешь, Кира,

Так, как ничье, как никогда,

Моей души волнует лиру

В такие злые холода…"

Но все же о собственных чувствах он постарался в произведении своем умолчать, и только лишь передать их читателю по возможности через создание образа героини, насколько это только можно более прекрасного и жалобного. Его выдуманная девушка Кира страдала и превозмогала свои страдания, любила других, что ее никогда и не думали любить, терпела лишения как физические, так и душевные, ради того только чтобы хоть кому-нибудь сделать добро, а сама оставалась совсем никому не нужна и до ужаса одинока. Над образом этим за дни своей зимней болезни пролил уже Коля не мало слез, да и крови, которою сердце его обливалось внутри раз за разом, при работе над каждою новой строфой – сперва за письменным столом, а после – когда уже сил оставалось все меньше – под одеялом и на подушке. Ведь сильная температура нагрянула уже вот буквально вчера, и с последними строками поэмы пришлось ему уйти из-за стола и лечь в постель, размышляя над рифмой уже из-под теплого одеяла. Безумно болело в груди у него в эти последние пару дней как от мыслей про девушку, её судьбу и её беды, так уж и просто, наверное, от простуды как таковой – самой по себе. Но простуды вмешательства Коля не признавал в себе, прямо-таки, до последнего – ему казалось что все это: только о ней. И озноб – про нее, и все нарастающий жар, и давящая боль в груди, и его романтичная бледность, и даже, наверное, кашель. Ее жизнь, существующая лишь на бумаге – в отдельном блокнотике не пружинке – теперь стала Коле роднее всех жизней на свете, и наконец он оставил ее, эту жизнь, на открытом финале: готовую к счастью и к горю, но так и не решившись ей собственноручно определить на бумаге ни одного ни другого. Он мог бы ей подарить-написать человека в конце, что ее бы любил и оберегал – заботливого, чуткого, понимающего – одним словом настоящего принца на белом коне, с которым она больше и бед бы не знала, но… Чувствовал Коля, что если напишет такого ей принца – то после ведь все-равно изорвет сам же в клочья бумагу: ведь страшно же будет он к ней ревновать. Поэтому лучше уж было оставить открытым финал и теперь уже дальше подумать о том, как бы выжить в сложившихся трудных условиях самому. Ведь ситуация, кажется уж, теперь становилась критической. Поесть было нечего, а лекарств дома тоже совсем никаких. С постели встаешь – голова страшно кружится и все тело горит. До ближайшей ведь даже аптеки и магазина в таком состоянии не дойдешь. А если бы даже и дошел – то не купишь там ничего: деньги кончились. Он ещё несколько дней, зимних, долгих, назад закупился на все остававшиеся тогда средства продуктами, и дома сидел с тех пор, полностью и всецело захваченный сложной судьбою своей героини, окунаясь со всем сердцем в детали которой, совсем забывал о деталях судьбы собственной. Теперь же, когда эта литературная сложная судьба была, вроде бы, как бы, дописана до того самого момента, где он и планировал завершить ее описание – своя собственная вновь возвратилась в сознание и сразу же забила там тревогу. С волнением Коля заметил что состояние его хуже некуда и что, может быть, не придумай сейчас он чего-нибудь – так его строки найдет под подушкой уже кто-нибудь тот, кто придет после долгих дней отсутсвия от него вестей вскрывать квартиру. Он хотел было что-то придумать, сообразить, предпринять… Но усилившийся к этому времени жар и слабость ему не давали уже и на то достаточных шансов – он то и дело опять из насущных практических мыслей о жизни своей и ее сохранении – переносился в чудесные думы о Кире и о ее выдуманной истории, а также о всех своих выдуманных к ней чувствах, да так и лежал, улыбаясь, в постели, и думал о том, что она для него, вероятно, была в этой жизни последним лучом ясного света, что озарил его, эти, финальные дни. Такой сильной стала к вечеру шестого температура, что Коля уже и не думал о том как идти в магазины и как позвонить в скорую – а только о том – что же в жизни своей он успел, вообще, ценного сделать, а чего не успел… и достоино ли он, вообще, свое время здесь, на земле этой, в целом, истратил?.. Сейчас, уже часам где-то к пяти, внутренне мужественно он готовился к худшему и смиренно прощался с судьбой, хотя все же и оставлял ещё где-то внутри себя маленькую надежду на то что и без средств к существованию, и без единого знакомого человека в этом городе, ему способного помочь – он все же выберется каким-нибудь чудесным образом, и, опять встав на ноги, донесет, все же, самостоятельно свое выстраданное зимнее творение хоть до какого-нибудь достойного издательства. Случилось в последние эти часы чудо (без всяких там шуток: действительно чудо) с душой Николая. Когда больше средств для решения проблем его в мире совсем никаких не осталось – он начал молиться, хотя не был, в общем-то, религиозным человеком – чем многие из поэтов грешат – но все же, решил наконец-то попробовать. И состояние его духа в моменты последние эти таким было странно возвышенным и поэтичным, когда осознал он себя на пороге другого, куда более совершенного мира, что воззвание к высшим силам в нем родилось так же искренне, откровенно и пламенно, как только до этого строки о Кире рождались ещё в его сердце, болезненным нашептанные вдохновением. Он никогда раньше толком не верил в Бога, но вот теперь – когда и в существование девушки, коию сам на бумаге ещё только что изобрел, смог поверить так, словно где-то она существует и правда – то уж и в существование Бога, о котором не только он сам в мире знал, и которого вовсе не сам ведь придумал – поверить казалось совсем не таким уж и бредом. Душа Николая впервые приблизилась к Богу в тот час, когда, показалось ему, уж уходит совсем от людей… И, открывшись уже Небесам, душа эта так радостно и так чисто в минуты полнейшего телесного истощения и болезни молилась о счастье – своем и других (тех людей, например, что, возможно прочтут его строки, которым порадуются, если все же он выживет и дойдет до издательства) – что казалось: совсем это новый теперь человек. Уже не обычный совсем человек, не поэт даже вовсе – а душа, что открылась для новой, чудесной, возвышенной жизни. Не сразу, однако, уже и после этого вспомнил наш Коля, не будучи в прошлом религиозным человеком, что ведь Рождество наступает теперь – но уж вот когда вспомнил – так стал ещё чище, светлее радоваться, и по-детски открытая в эти "последние", как он думал, минуты его душа, затрепетала от счастья внезапного этого открытия – казалось теперь что все-все не случайно. Теперь в его жизни родился Христос – для него именно, в нем именно впервые – и вот: Его Рождество в этой именно жизни, совпало, оказывается, и с тем Рождеством что встречают столь многие в мире. Если Кира пришла в его жизнь сладкой болью, сама будучи выдуманным персонажем – то Бог, будучи абсолютно реальным, пришел в его жизнь чистым счастьем. И Коля, как плохо ему бы сейчас ни было – ощутил что ещё никогда раньше так не был счастлив, спокоен и чист, как нынче – найдя эту новую для себя возможность: к Богу обращаться. В этом чудесном новом состоянии духа – в самом здоровом из всех, что только были в его жизни когда-либо, и в этом ужасном состоянии здоровья – самом болезненном из всех, что с ним только случались – Коля наш и услышал внезапный звонок в дверь. Он не поверил в звонок этот вовсе сперва – ведь никто к нему точно не мог бы прийти в этот час. Но звонок повторился. Потом зазвенел в третий раз. А уже после этого, в понимании театрального мира последнего точно, звонка – повторился ещё и в четвертый. После пятого Коля уже все-таки принялся кое-как, через силу, вставать и идти потихонечку к двери. Возможно что все это просто ему сейчас кажется?.. Конечно – ведь состояние здоровья тяжелое, а при большой температуре, известно – случаются глюки. Но… Даже и в этом ведь случае стоит из вежливости хоть подойти и открыть? Глюкам ведь тоже негоже стоять у двери и трезвонить – как будто бы там, в его стареньком тусклом подъезде, зимою не холодно. Пускай уж зайдут и погреются хоть. Коля поплелся по комнате кое-как, а она все плыла и плыла вокруг, словно в летнем расплавленном воздухе наблюдаемая над водоемом. Звонки, между тем, продолжались и продолжались, а значит – к нему либо, правда уж, кто-то пришел из людей, либо просто галлюцинации, все же, попались настойчивые. Наконец дотащив себя кое-как до двери Коля открыл ее и…

"Ну конечно. Все ясно… – подумал он. – Это, видимо, острая стадия. Я совсем никуда не ходил, а лежу сейчас дальше, по-прежнему, под одеялом, а все это мне только видится… кажется… Ну конечно…"

В дверях перед ним, с пакетами полными продуктов, стояла девушка. И кто бы Вы думали?.. Кира конечно же. Таких жутких галлюцинаций Коля, каким бы он мнительным ни был, и сам не ожидал от себя. Нет, он думал, конечно же, что умирает – но чтобы настолько?!. Что ж… Эти предсмертные странные видения… если подумать… то все же они… очень даже… весьма и весьма они… даже приятные. Самые-самые даже, наверное, из возможных приятных. Он никогда и не думал что может вот так, краем сознания – тем, что ему самому неизвестен – так сильно себя уважать и ценить, да ещё и баловать эдакими дивными видениями, как то что стоит сейчас прямо перед ним в дверях квартиры. Он о таком-то и в мыслях подумать не мог!.. Чтобы пришла к нему девушка из мечты, да ещё и продукты, которых теперь совсем нет, в изобилии притащила!

"Как же ты, Коля, собака такая, оказывается, себя любишь!.. – поражаясь искренне сам себе и своей собственной фантазии сказал он, рассмеявшись мысленно, – Ну ты и жук!.. Да и не удивительно теперь что стихи ещё пишешь. Фантазии – хоть отбавляй! Нет, я слышал, конечно, что может какой-то искусственный интеллект генерировать изображения реалистичные – но чтобы вот так вот – мой собственный?!. Ээ-ээх ты!.. Красота! Она даже лучше, чем раньше мне представлялась… Очаровательная-аа!.. Ну безумно!.."

Меж тем, пока Коля стоял, улыбаясь во весь рот, и разглядывал девушку с неподдельным любованием – его дивное видение в большой вязаной шапке, на которой ещё таял снег – розовощекое с мороза, немножко растрепанное и запыхавшееся – растерянно тоже глядело на автора своего из дверного проема.

– Здравствуйте… – неуверенно спросила ожившая муза поэта.

– Здравствуйте!.. – улыбаясь немыслимо радостно ей кивнул Коля, и дальше продолжил ею любоваться – оглядывая с головы до ног.

– Простите пожалуйста… А-аааа Николай?.. – заглянула она с сомнением в комнату мимо Коли. – Здесь живет? Вы не могли бы позвать?

– Да! Конечно! – радостно кивнул Коля и засиял ещё больше, довольный до ужаса: она ещё и говорит! Да таким сладким, миленьким голосом!.. Чудо! – Чудесно! – так и сказал он даже вслух, – Просто чудесно! Вам Николая, да? Это я.

– Вы Николай?.. – очень сильно тогда удивилась муза, а глаза у нее от этого стали ещё чуточку больше, и от того – ещё чуточку даже красивее.

– Да. – ещё раз, довольный сверх меры, кивнул Коля, – А Вы – дайте я угадаю… Кира… Да? – улыбается ей молодой человек абсолютно радушно. И даже чуть-чуть рассмеялся в конце.

– Да… – кивнула Кира. – Да, извините, значит я не ошиблась. – отмерла девушка и поскорее прикрыла за собой дверь, – Просто… Вы извините – я растерялась немного, потому что… Ну… Вы такой молодой… – она поставила аккуратненько сумки на пол и дальше продолжила объяснять, – Но Вы, наверное, сильно больны, да?.. – с жалостью наклонило хорошенькую головку видение. – Поэтому в магазин сам не можете даже сходить?

– Да! Конечно! – отчитался, довольный до ужаса Коля. – Я очень, очень сейчас болен! – заявил он торжественно, – Поэтому-то и вижу здесь Вас! Здорово!..

– Оо-оой… Надо же… – покачало видение головой, – А я тут ещё и мешкаю, извините… Вот, здесь Ваши продукты… Смотрите – здесь фрукты, тут рыба и творог… – принялась заботливая муза проводить ему экскурсию по пакетам, – Это яйца, кефир… Картошка здесь… Вот… А это – вот, это те пирожные я взяла, которые Вы, вроде бы, просили. Это же они?.. Все правильно? – встревоженно уточнила девушка.

А Коля вдруг от души рассмеялся – чуть ни до слез: сознание сгенерировало ему ещё и любимые его самые в мире корзиночки с кремом до кучи!

– Д… Да!.. – через смех наконец подтвердил он, не переставая с блаженной улыбкой разглядывать Киру. – Спасибо большое! Вы чудо!

– Я… – смешалась и покраснела муза, – Я… Спасибо большое. Я старалась. Мне… Что-нибудь нужно ещё? Вам, может быть, чем-то помочь, пока я не ушла?.. Вы говорите – не стесняйтесь… Я могу. Может быть нужно в аптеку сходить, раз Вы?..

– Нет-нет!.. Не надо пока уходить! – заверил ее Коля, – Останетесь пожалуйста хоть на чуть-чуть! Вдруг мне станет совсем плохо – а тут хотя бы Вы… С Вами… не так страшно… Побудьте чуть-чуть, ладно?.. Ведь Вам же спешить совсем некуда?

– Ну… Вообще-то, конечно, да… – испуганно кивнула муза, – Я не спешу – Вы последний сегодня… Но… Вам, что, очень сильно, прямо, плохо?.. Да?.. Может быть тогда скорую вызвать?

– Да нет – не трудитесь! – расплылся, опять же, в блаженной улыбке Коля, – Не тратьте то время, что Вы существуете, на такие банальные бытовые мелочи!.. Ваше существование та-ко-е чудесное!.. Как жаль что я скоро уже Вас совсем не увижу… Пойдемте, пожалуйста, просто на свет – там он у меня в комнате чуточку ярче, и сядете, просто со мной посидите ещё, хорошо?..

– Ну… – растерянно и обеспокоенно глядя на своего автора кивнуло видение по имени Кира. – Да… Хорошо.