Ненаписанные бумажные письма с фронта

– Куда вы меня тащите, мужчина?

– Не тащу, а настойчиво приглашаю на чашку кофе! И не куда-нибудь, а в «Техникум». Он рядом. Я – Юрий. А вас как величать?

– Элина.

– Мы в восхищении, – он галантно распахнул перед ней двери модного ресторана, – прошу вас, королева!

Так начался этот странный роман, объяснять который она не бралась сама себе. Юра оказался экс-сотрудником одного сложного трехбуквенного ведомства, подавшимся, судя по окружавшей его оправе из вещей и стилю жизни, в какой-то очень большой бизнес. И первое время ей казалось, что это какая-то игра мироздания в двойников: абсолютно разные, они были так похожи с тем, другим, который не герой… Они сыпали одинаковыми цитатами из одних и тех же фильмов. Так же цепко смотрели на мир. Просто тогда ей казалось, что тот, другой, мягко и незаметно окружает ее заботой, оберегая и словно защищая от любой опасности. Юра же бесцеремонно вторгался в ее личное пространство, заявляя свои права на то, на что не имел их вовсе, пытаясь подчинить, сломать и присвоить.

Но Эле было все равно. Он казался ей не лучше и не хуже любого другого варианта. Принцесса уехала в Европу на неопределенный срок, друзья разбежались при слове «развод» как ошпаренные. На Новый год она собиралась с единственно оставшимися в тихую горную деревню где-то в Альпах, где по привычке они, как и предыдущие 10 лет, забронировали шале на целые новогодние каникулы. Все было предсказуемо и понятно.

– Я улечу на какое-то время, – однажды в октябре сообщила она Юре. – Недели на две-три.

Накануне им с теперь уже бывшим мужем наконец-то вручили долгожданное свидетельство о разводе. Все было кончено, но ожидаемого облегчения это не принесло: свобода или нет, ей было уже все равно. Что-то поломалось в настройках той весной на Усачевском рынке. Что-то очень важное, и его невозможно было починить имеющимися в наличии подручными средствами. «Мне просто нужно время, – решила Эля, – и покой. И что-нибудь новое, новые нейронные связи. Я никогда не была на островах, не видела океан. Самое время это исправить…»

– Далеко? – на том конце провода были недовольны.

– Пока не знаю. Острова какие-то… Может, Куба, Мальдивы. Доминикана еще есть.

– Полетели в Тай. На Пхукет. Я там все знаю. – У Юры не было сомнений в том, что она запляшет от восторга, услышав о его готовности составить ей компанию. – Я забронирую отель.

Ей было действительно все равно, и они улетели в Таиланд.

«Господи, какой кошмар, я сошла с ума, потащилась в Тай через два месяца знакомства!» – Сидя в аэропорту, Эля вспоминала этот короткий роман и его финал на острове с ужасом. Ухаживания на первом этапе были красивы. Поездка же превратилась в пытку. Никакой картинной любви на море не вышло, одна сплошная ошибка. Примерно сразу стало понятно, что ошибкой было само знакомство. Не говоря уже обо всем остальном. Привыкший к тому, что он лучше всех все знает, Юра-Вуиттон занял все ее личное пространство полностью. Он постоянно был чем-то недоволен и что-то требовал. Диктовал, что носить и как говорить. А она хотела только одного – чтобы он исчез. В отеле, где они проводили «медовый месяц», на третий день она сняла отдельный номер и съехала, мотивируя это тем, что не может спать под его храп. На самом деле она вообще не могла спать, понимая, что рядом лежит абсолютно чужой и неинтересный ей человек. Который недоволен ее отношением к нему 99 % времени. В оставшийся процент они просто не видятся – он нашел партнеров по теннису, а она каталась по экскурсиям, не вылезая из джипа знакомых парней, порекомендованных в качестве местных гидов подругой Дашей.

«Я же все про себя знала, – думала она в машине по дороге к Большому Будде. – Знала, что не смогу стать ему никем, кроме случайного попутчика. Не нальешь воды в полный стакан. Не выкинешь из сердца то, что оно выбрало само».

У Будды монах, вязавший веревочки, вдруг поднял глаза, посмотрел на нее и улыбнулся. Словно прочитав ее мысли. «Пусть какая-то из дорог приведет меня к нему, пусть я буду ему кем угодно, но – буду, – тихо шептала Элина про себя. – И какая бы она ни была, та дорога, пусть я буду нужна людям…»

Веревочка развязалась в аэропорту. Намерение пошло в реализацию. Где-то за многие тысячи километров улыбнулся старенький монах. Он видел тысячи людей и судеб. Но такой – никогда. И даже предположить не мог, что так бывает. Но с мудростью, берущей начало пять тысяч лет назад, он по-буддистски ничему не удивился, когда увидел картинку. На фоне роскошных отелей, ровных дорог, в запахе дорогого парфюма и облаке кружев, шелков и мехов вдруг явственно проступили воронки от снарядов, поднялась красная душная пыль, смерть замахнулась косой, собирая жатву, а в центре картинки внезапно появилась эта девушка в каком-то странном костюме цвета болота. На груди у нее был патч с забавной, почти мультяшной картинкой: сердце, сачок, девочка, бабочки… И монах видел, как затихали войны, как разворачивались, не долетев до этой девочки, пули и снаряды, как откуда-то вышел ей навстречу огромный мужик в похожем костюме. Он хромал и готов был за нее встать против всего мира.

«Будда выбрал ее», – вдруг мелькнула у него мысль и тут же унеслась: к нему протягивались другие руки, люди шли и шли к монаху, шепча про себя такие однотипные желания. Все они были про одно – иметь. И только ее – про отдавать.

«Умножение делением», – последнее, что мелькнуло в его голове, и вновь мысли обратились внутрь, к созерцанию тишины, пока руки делали свое такое привычное дело.

Она почти задремала на этом стуле в аэропорту, как вдруг резко распахнула глаза. Он шел по залу, синие джинсы, черное пальто. В руке пакет. В глазах – что-то тщательно скрываемое от всех.

– Ты приехал… – Она обняла его за шею и зарыдала.

– Я приехал. – Он аккуратно провел рукой по ее щеке. – Пакуйся в свои пуханы и поехали домой. Утро уже…

В машине они молчали. Она вспоминала, как накануне поездки позвонила ему.

– Давай мириться.

– Элусик, так мы не ссорились, ты чего… Случилось что? Подъедем, решим.

Набирая номер, она была уверена только в одном. Он нужен ей. Неважно, в каком качестве: друга, брата, случайного прохожего, человека с эффектом попутчика, наплевать. Просто нужен – и все. Сгодится любая социальная роль, любое общепринятое название. Дать уйти ему из ее жизни было непозволительной роскошью.

Он приехал вечером. Помог загрузить в машину зимнюю резину и забрал теплые вещи. Пообещав, что встретит ее по прилете в Москву из жарких стран.

– Если сам не смогу, пришлю кого-нибудь из ребят. Но постараюсь сам. Ты во сколько прилетишь?

– Ночью, почти утром уже.

– Тогда встречу почти точно.

Эта встреча не оставила Юре-Вуиттону шансов.

Дома он помог ей выйти из машины, закатил чемоданы в дом, отказавшись от кофе, обнял ее, легко чмокнув в щеку, и растворился в утренней ноябрьской темноте. Она рухнула в кровать. Все было кончено. Предстоял тяжелый процесс сборки себя из ничего заново. И первое, что она планировала сделать на следующий день, – это положить на стол руководителю агентства заявление об увольнении.

«Я должна все поменять, вообще все. И найти то, чем могу быть по-настоящему полезна людям». С этой мыслью Эля погрузилась в тяжелый беспокойный сон.

#ненаписанныебумажныеписьмасфронта

Кэтчер – Князю

«Мой дорогой Князь! Они говорят, мы состоим из воды, крови и еще массы какой-то неудобоваримой органики. Но что они знают о нас?

Христос и Будда подошли к познанию состава человека ближе всего: страхи и желания, нанизываясь на костный скелет, формируют все остальное. Если вдуматься, то лишь они – абсолютны. Остальное подчинено их воле. Мы худеем, толстеем, играем с длиной волос, ногтей, даже цветом кожи, глаз, мы способны изменить в себе абсолютно все, подчиняясь лишь двум вещам: страху и желанию. Не буду расшифровывать, ты понимаешь меня по началу слов в незаконченных предложениях. Эта аксиома – как универсальный трафарет: приложима абсолютно ко всему.

Война, на которой мы заблудились, тоже суть порождение двух китов нашего примитивного поверхностного сознания. Мы хотим – нам не дают. И мы начинаем хотеть еще сильнее. Так сильно, что вот уже все исчезает в мареве алчной страсти. Недостижимое кажется прекрасным, будь оно миллион раз уродливо. И мы идем брать силой. Две благороднейшие истины, но кто дойдет до следующих двух?

Страхи и желания должны подогреваться. Маркетинг существует даже на войне. Хотя нет, не даже – он там расцветает, как мухоловка на хорошо политой тропической грядке. Царит на экране, страницах газет, в окнах браузеров. Материальную часть милитари-маркетинга обсасывать неинтересно. Интересно – о том, как он заставляет людей генерить в себе еще больше страха, ужаса и отвращения, порождая темные желания. Технологи умов и душ давно на контракте у демонических эгрегоров Вселенной, они хотят еды, больше еды. Они и есть Голем – бесконечная жажда без шанса насытиться. Они забирают одного, чтобы за ним подтянулась толпа. Единственный способ не стать их кормом – не вовлекаться. Не вовлекаться, даже когда новости рождаются за твоим порогом. Когда они уже на нем, не вовлечься невозможно практически, не будучи за шаг до просветления, но до – у тебя всегда есть выбор.

Иногда я вижу, как ты сидишь где-то далеко от меня и твое воображение рисует тебе картинки одну страшнее другой. В свете новостей оттуда, куда я мотаюсь слишком, на твой взгляд, часто. Ты тогда самоустраняешься и говоришь сам себе: все придумано, ничего нет, любви нет, это просто эпизод. Не зная, что я давно уже выкупила все твои расклады.

Если ее нет, то что тогда происходит эти семь лет? Что заставляет нас сходить с проторенных орбит и вопреки всем физическим законам гравитации подниматься навстречу друг другу? И почему тогда, в то время как те, кто лишь пару лет как прикоснулся к ужасам войны, несут мне, словно кот жирную крысу хозяину, самые смачные ужасы без купюр? А ты, который видел столько, сколько не вынесла бы психика новых героев, приносишь в мою жизнь волшебство, сказку? Огни елки, запах свежих цветов, вкусный шоколад, красивую экипировку и отель в горах. Потому что: «Тебе надо отдохнуть. Я так сказал. Я так хочу».

Отдохнуть от усталости, принесенной не тобой. Что это? Страхи и желания? Или мы все-таки преодолели эту гравитацию низких частот?

Не спалось. Слова шли сами. Шлю тебе отрывок, пока не зная, каким будет начало и конец.

«…тот, который однажды постиг и ушел, молчанием выстелив дорогу к свету, нам оставит лишь педали скорости, седьмой стих и не даст зацепиться за эту планету ни руками, ни памятью, ни крючками иллюзии принадлежности. И пока ты старательно не замечаешь мой ник в своем списке контактов, я задыхаюсь под утро от слез и от нежности…»

Глава IV

За год до войны

– Знакомьтесь, это Борис. Боря, это Эля, я рассказывала тебе про нее.

– Добрый вечер, синьорины. – От косяка отделился силуэт невысокого молодого мужика в черной водолазке и черных же джинсах. – Проходите, раздевайтесь. Чаю?

Элина не знала, хочет она чаю или нет, путаясь в подоле длинной белой шубы с красным шелковым подкладом.

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалеристской походкой…» – мелькнуло в голове. Шуба никак не хотела отделяться от шерстяного костюма и радостно искрила. Наконец церемония снятия верхней одежды была завершена, и две девушки сели за стол переговоров. Борис поместился во главе стола. На котором чудесным образом возникли чай, розетки с облепиховым вареньем и конфеты.

– Варенье мне в госпиталь привозили, – вскользь сообщил Борис и закашлялся. – До сих пор от трубок кашляю.

– Что случилось? – Похожая на цыганку Вика изобразила вежливый интерес.

– Шальная пуля, – улыбнулся мужик, – но пока мимо.

Эля молчала, рассматривая комнату. Стол, стулья. Шкаф со стеклянными дверцами. За ними на полках лежали погоны, медали, ордена. Три «мужика». Кобура. Какие-то шевроны, грамоты.

– Рассказывайте, – обратился к ней Борис.

– В общем, ситуация очень неприятная и странная…

Ситуация действительно была странная и неприятная: спустя год после развода на пороге дома, который она продолжала снимать, возник бывший супружник и потребовал вернуть его же рукой отписанный ей автомобиль. Отписанный в обмен на подписи на документах о том, что все долги – пополам. Машина была ее способом связи с внешним миром, единственным средством передвижения и обязательным условием для жизни за городом. Ну и работы. Отдавать не хотелось совершенно. Прошлый год, вместивший в себя кошмары пандемии, ужасы локдауна, стал в жизни Эли чуть ли не лучшим за все прожитые. Оставшись одна, в изоляции, в доме между лесом и рекой, она много гуляла, знакомилась с собой заново и удивлялась тому, как прекрасна на самом деле эта жизнь. Оказалось, что учиться жить одной совершенно не нужно, ведь это самое естественное состояние. И пустить в свое одиночество можно лишь однажды и лишь одного, того, кто не нарушит его, сделав красоту и гармонию твоей личной вселенной еще совершеннее. Два мира, две вселенные, не сливающиеся воедино, но умножающие друг друга в разы. Но ее вселенная была одна. Вторую безнадежно унес тот, кто однажды отказался делить с ней свой мир, сказав: «Я герой не твоего романа…» А значит, оставалось только одно – получить максимум кайфа от своей собственной жизни, не пытаясь разделить ее с кем бы то ни было. Все чаще на ум приходили философы древности, Омар Хайям и глупые цитаты из «ВКонтакте».

Появившийся было после тайского трипа Юра-Вуиттон еще раз подтвердил все истины. Появился он не просто так, а с прицелом на совместную работу. Принес проект и попросил продать. Об оплате услуг Элины договорились на словах. За три месяца все было сделано. Но денег не последовало. Спустя еще месяц после завершения сделки, в разгар локдауна, Юра позвонил и пригласил ее выпить кофе на вынос в местной кофейне. Там вручил конверт с десятой частью обещанного. На вопрос – как так вышло, ответил: я твою работу не оценил в оговоренную сумму. Элине было так мерзко смотреть на его сморщенную, как у древнего старика, рожу, что хотелось то ли плюнуть в нее, то ли плеснуть горячим американо, то ли просто уйти и постараться забыть о его существовании. «Как я могла подумать, что они хоть чем-то могут быть похожи?! – недоумевала она, слушая, как Юра-Вуиттон чешет какую-то ересь о дальнейшей совместной работе. – Я тогда, видимо, совсем повредилась умом…» Додумав эту несложную мысль, она развернулась, и, не прощаясь, пошла к машине.

– Ты куда? Мы не закончили!

– Мы давно закончили, Юра. Нам и начинать не стоило.

– Я не понял, ты меня кидаешь, что ли?

– Юра, человека кинуть нельзя. А ты и не человек. Ты… – она усмехнулась, – ты, Юрочка, штаны от Брунелло Кучинелли. Изрядно поношенные, такие и кинуть не жалко. Ну вот хотя бы в стирку.

Эля села в машину и захлопнула дверь перед его носом. Изумленный, он подергал за ручку, удивился, что заблокировано. Что-то продолжая говорить, отошел на шаг. Эля дала по газам, и Юра-Вуиттон растаял в дымке уходящей весны. Хотелось верить, что навсегда.

Лето прошло в работе. Осенью поспели плоды. Работы становилось все больше. Смыслов не прибавлялось, но за время, проведенное наедине с собой, она научилась извлекать их из самого факта жизни. Зачем-то живем. Зачем – потом поймем. Делай что должен.

Явление бывшего мужа стало неожиданным и тревожным. Требовало осмысления. Подумав, она решила машину отдать и закончить раз и навсегда с этой историей. Но вмешалась судьба в лице новой приятельницы Вики. И на сцену вышел Борис, бывший опер, бывший сотрудник спецслужб, а ныне – действующий совладелец агентства по оказанию различной степени тяжести услуг населению в рамках исключительно правового поля. Борис был абсолютно не похож ни на кого из известных ей людей. К его склонности рассказывать истории, которые потянули бы скорее на жанр фэнтези и от которых Стругацкие и Лукьяненко заплакали бы и подрались, она привыкла быстро. Еще быстрее – к тому, что он все время был где-то рядом. Суд с бывшим мужем закончился с разгромным счетом в ее пользу, точнее, в пользу адвокатов Бориса. Машина осталась при Элине, а Элина при машине. С Борей их связала какая-то странная дружба, которая не походила ни на дружбу, ни на роман, хотя со стороны выглядела и тем и другим одновременно. Они ужинали, много разговаривали – точнее, говорил Борис, намолчавшийся за эти годы, обретя в лице Элины благодарнейшего из слушателей. Она же смотрела на этого совсем еще мальчика и недоумевала, как одного человека за столь короткое время могла так потрепать и побросать жизнь. От трех орденов Мужества до камеры-одиночки в Кировском ИТК. И что из этого было правдой, а что художественным вымыслом? Она не задумывалась тогда. Ей нравилась эта игра, и Эля с удовольствием в нее включилась.

– Ты с ним хоть спишь? – Цыганистая Вика была тактична, как понос на балу.

– Вика, это совершенно не твое дело. Но чтобы тебя не порвало от любопытства – нет.

– Почему? Он тебе что, не нравится?

– Не в этом дело. Он другой. Ему не нужны люди рядом, ему нужны слушатели.

– Как и тебе.

– Мне слушатели не нужны, мне самой слушать нравится. Может, когда-нибудь на пенсии я напишу по его истории книгу. О человеке со странным позывным, прошедшим к 30 годам все доступные ему войны. Он и здесь их продолжает, ты заметила? Вся его жизнь – война…

Сказав это, Элина вздрогнула. Где-то когда-то она уже думала этими же словами про другого человека. Год назад, разговаривая с Принцессой. Когда та сказал ей, с пониманием и теплотой обняв за плечи: нет никакой «другой», Элечка, есть одна сплошная война. Он же снайпер, сказала Принцесса, командир, настоящий офицер, из старой гвардии. Он всегда там, где нужен. И всегда – где-то рядом…

Параллелей не хотелось. Хотелось допить кофе и отвязаться от назойливой Вики.

Непонятная дружба продолжалась до осени. Встречи становились реже, рассказы – жиже. Пару раз скатались в Питер. Там была сплошная работа – к нему постоянно приезжали какие-то мутные люди, но как будто в чинах и званиях. Вникать было лень, и она гуляла по Биржевому мосту, набережным, каталась на пароходиках и пила кофе в уютных кофейнях статного имперского города на Неве. Стараясь ни о чем не думать и не строя никаких планов дальше, чем на день вперед. Осенью она улетела на теплые райские острова. Одна. А по возвращении на ее голову упало страшное известие: папа был тяжело болен. Мир снова сделал кульбит. Она набрала знакомый до боли номер.

– Ты можешь отвезти меня в аэропорт?

– Эллусик, что случилось?

– Папа умирает. Я хочу его увидеть.

– Я не в Москве, девочка. Очень хотел бы, но я далеко…

Следующий звонок был Борису.

– Ты мог бы приехать? Я сегодня не могу оставаться одна, совершенно не могу…

– Конечно. Я приеду, помогу тебе.

Но не приехал никто. Папа умер. Она улетела. А вернувшись через месяц, худая и осунувшаяся, услышала от друга Вани, что Бориса арестовали за какие-то махинации, которые то ли были, то ли нет. Но факт оставался фактом: домашний арест, без телефона, доступ только через адвокатов. Она позвонила его сестре.

– Я могу приехать?

– Это очень нежелательно, Элина, ты же понимаешь…

Она понимала. Разница религий, культур, разница в возрасте почти в пропасть, разница в менталитете. Его семья не понимала их связи, считая ее порочной, а объяснять про слушателя и рассказчика было лень. Эля снова осталась одна. Свернувшись клубочком в центре огромной кровати в крошечной квартирке, куда она переехала, когда осатаневший экс-супруг начал ночами срывать номера с автомобиля и вызывать бесконечные наряды полиции, Элина пыталась додумать какую-то ускользающую мысль. В этой мысли были слова «война», «проводник» и что-то очень размытое, что-то говорящее: чтобы быть ближе, надо стать частью его мира. Кого его и какого мира, не нашлось сил додумывать. И она уснула. Шел декабрь 2021 года. Скоро Новый год. Последний мирный Новый год в ее жизни. Но тогда она этого еще не знала.

#ненаписанныебумажныеписьмасфронта

Кэтчер – Князю

«У японцев есть выражение: «Ичи го – ичи ё», что буквально переводится как «Один шанс – одна встреча» – или ценность неповторимости момента. Мы не умеем быть счастливыми здесь и сейчас, всегда что-то откладывая на потом. И этому нам предстоит учиться всю жизнь через сослагательное наклонение. Оно, кажется, именно для этого и придумано.

Ичи го… Будь просто счастлив, не говори: «Позже!», сделай сегодня все, на что хватает сил, и насладись процессом, результатом, ощути послевкусие поцелуя, расслабленность каждой клеточки тела, тепло кожи любимого человека, удивись, какие холодные у нее ноги, у него – горячие руки, как смешно, по-кроличьи твоя одна такая на всю Вселенную дергает носом, когда в него попадает дым благовоний, какие на самом деле у него мягкие волосы, аккуратно лежащие на голове, словно шапочка. Будь счастлив тому, что он сейчас есть – и есть с тобой, благодари его и себя за выбор. Ичи ё…

Той ночью, глядя шестой час на одну серую галочку, я даже плакать не могла, так мне страшно было, представляешь? Я придумала миллион планов на дальнейшее существование, где уже нет моей любимой песочницы, нет книг, радости, чувства безопасности. Но ни один из планов не подходил. В каждом из них я просто брела по миру в тумане, ничего не ища, ни на что не реагируя. Доживая как-то через силу.

В общем, к 7 утра я почти физически ощутила надвигающееся сумасшествие – и очень испугалась. Не возможности сойти с ума, а своей реакции на собственные иллюзии и фантазии.

Когда-то, когда впустивший меня на войну уходил на БЗ и пропадал со связи, я тоже плохо спала, сидела на кухне, строила планы «без», но там все было не так безнадежно. Все героическое такое было – и почему-то где-то на периферии сознания высокий сильный офицер, лицом чем-то похожий на Кевина Костнера, брал за руку перед самыми титрами и уводил куда-то, где было нестрашно и снова радостно. Просто потому, что мое подсознание знало, что этот «офицер» реально существует. А сегодня ночью оставались только гребаная пустота, полный вакуум.

К шести утра торг с небесной канцелярией достиг апогея. Я предлагала все, что имею, и была согласна на любое развитие, где ты – живой и галочек станет две. Пусть даже ты женишься на злейшей из моих завистниц. Лишь бы живой. Где-то усмехнулся в густые усы добрый Боженька из детских сказок. «Она думает, мне нужны ее миллионы», – проскрипел он голосом Джигарханяна. И экран телефона, переведенного в режим сна до 9 утра, вдруг вспыхнул.

«Пупсик, ты чего не спишь? Спи давай. Связи не было, работаем…»

И торговаться сразу расхотелось. Отдать тебя я была готова только Родине – и то с условием, что иногда она будет возвращать тебя в уютное тепло нашей квартиры.

А это еще была просто Москва. И о следующей командировке пока никто не заговаривал…»

Часть 2

Война

Глава V

Осенний день неожиданностей не предвещал. Так же как и в оставшиеся 364 дня, куда-то ехали, летели, спешили люди, так же играла музыка в соседних поселках, текли реки и золото касалось листвы. Осень, словно аккуратный художник, примеривалась, подбирала краски, тонкими кистями делала набросок на чуть начинающей тускнеть зелени, чтобы потом размашистыми штрихами за одну ночь раскрасить мир, наполнив его золотом, багрянцем, ускользающим до весны теплом. Эля сидела на балконе, задумчиво глядя, как солнце, уходя за горизонт, окрашивает небо в цвета лаванды и чайной розы. В руке был телефон. Казалось, красота заката ее абсолютно не волнует – да и просто она его не видит. Так глубоко в себя был направлен ее взгляд. Она словно что-то взвешивала, просчитывала, к чему-то примерялась мысленно. Наконец, словно решившись, открыла сообщения, выбрала в контактах «Димка Утес» и стремительно, словно выпустив пулеметную очередь, что-то напечатала. Выдохнула и нажала кнопку «Отправить». Посидела еще минут пять, снова на что-то решаясь, и открыла следующее окно. «Борис». Пулеметная очередь, кнопка «Отправить». Все было сделано, оставалось только ждать.

С Утесом они познакомились зимой, после ее возвращения из Таиланда. Тот, который не герой романа, в ответ на какую-то ее просьбу дал контакт и прислал его то ли встретить, то ли проводить. Утес был монолитен, как скала, и напоминал древнего языческого бога войны и немного – медведя. Гора мышц и тонны спокойствия. Они подружились сразу. Вместе ездили стрелять, праздновали Масленицу, он провожал ее в путешествие по горам Кавказа, встречал, отвозил. Элина Заворовская искренне полюбила этого немногословного парня с лицом, словно высеченным из камня. С тем, другим, они были дружны больше 20 лет, с самой первой встречи все в тех же горах Северного Кавказа, в одной республике, где много лет горели пожары войны и розни, угрожая захватить огнем джихада все вокруг. Когда-то встретились и больше не расставались, проходя бок о бок все горячие точки. Они были неповторимы в своем деле, лучшие сабунимы на этой местности – и оба знали это. Относились к этому знанию по-разному. Но – знали и никогда не говорили об этом с ней. Однажды Утес проявил чудеса понимания. Разговор зашел об общем друге.