Последний маг полуночи: Пепел рассвета. Том I

– Так ты боишься? – выпалил Марадей, в его глазах вспыхнул старый, знакомый огонь. – Боишься, что все останется как есть? А те «глупцы», кто осмелится поднять голову, сгниют во льдах Багр-Рана?

– Мне близка идея суверенитета, – продолжил Георгий, не поддаваясь на провокацию. – Наше взаимодействие с Нафарконом уже давно – формальность. Дорсет самодостаточен. Нам не нужны союзы ни с архари, ни с кем еще, чтобы процветать еще сотни лет.

– Тогда я не слышу в твоих словах ни «да», ни «нет»! – голос Марадея набрал громкости, отдаваясь эхом в высоком потолке.

– Ты всегда славился умением просчитывать ходы, Марадей, – Георгий впился в него пристальным взглядом. Его глаза, обычно теплые, стали острыми, как льдинки. – Даже магрим, что приплыл с тобой… Это ведь не жест союза с ними? Это предохранитель. На случай если твой маг полуночи снова сорвется с цепи. Верно?

– Ты тоже не терял своей проницательности, Георгий, – усмехнулся Марадей, но в его улыбке не было веселья.

– Дорсет не выступит открыто против Галдуриона, – голос Георгия стал твердым как гранит его гор. – Но и мириться с произволом мы не намерены. Мы начнем с дипломатии. Будем вести переговоры с Яго. Не чтобы кланяться, а чтобы выиграть для тебя время.

– Зачем?

– В битве за Таргинор ты видел лишь верхушку айсберга, – Георгий отвел взгляд, глядя в потухший камин. – Белогор был консерватором. Он лишь приоткрыл крышку арсенала. Яго… он откроет его нараспашку. Тебе нужно нечто равное. Просто сила мага полуночи – это таран. А против хорошо укрепленных ворот нужны еще и отмычка, и осадная башня.

– Технологии Дорсета были бы кстати, – тихо сказал Марадей, и в его голосе впервые прозвучала не требующая, а почти просящая нота.

Марадей тяжко вздохнул, и этот звук был полон горечи понимания. Он сидел с пустыми руками. И в этой беспомощности он ясно осознавал: одним, даже самым сильным магом, эту войну не выиграть. Яго бросит на удержание власти все, и цена будет измеряться не в территориях, а в тысячах жизней.

– Есть несколько… скрытых точек на карте, – неожиданно начал Георгий, и его голос приобрел заговорщический оттенок. – На севере, в российской глуши, далекой от глаз и Галдуриона, и архари, лежит Ладос. Ледяные маги. Сильные. И, по слухам, они обнаружили или вывели новую фракцию…

– Ладос мне известен, – парировал Марадей, – но они отшельники. Они не станут вмешиваться.

– Рано или поздно алчные пальцы Яго дотянутся и туда. Им нужен тот же статус, что получил Талласарион. А у тебя есть живой аргумент – маг полуночи, способный перевесить чашу сомнений.

– Здесь, в Дорсете, этот аргумент не сработал, – горько бросил Марадей.

– Потому что мы слишком давно и глубоко в игре, – Георгий встал и подошел к старой, пожелтевшей карте мира, висевшей на стене в резной раме. – Если Ладоса мало – в горах Тибета есть анклав. Песчаные маги. «Пустыня на крыше мира». Веками скрывались, заключив союз с камнеломами и даже с горсткой нимрангов. С ними тоже стоит поговорить.

– Даже если так… – засомневался Марадей, – на одни только путешествия уйдут недели, если не месяцы…

– И наконец, – продолжал Георгий, не слушая, – в дебрях Амазонии затерялись древние лесные маги. Они тоже жаждут признания. Предки Витарии, если не ошибаюсь, оттуда родом?

– Витарии с нами больше нет, – пробормотал Марадей. В его голосе прозвучала старая, незаживающая боль.

– Используй это, – азартно настаивал Георгий. – Расскажи, как новый канцлер стирает с лица земли все, что отказывается склонить голову. Это их шанс.

– Ты не слышишь, Георгий! У меня нет на это времени! – голос Марадея сорвался, выдав отчаяние.

– Ты такой же нетерпеливый, как твой отец, – покачал головой Георгий улыбнувшись. В его улыбке промелькнула тень былой дружбы. – Хорошо. Я поделюсь с тобой одной… технологией.

Марадей замер. Впервые за весь этот тягостный разговор в воздухе повисло нечто осязаемое, нечто, имеющее вес.

– Морские норы, – произнес Георгий, и слова эти звучали как магическая формула. – Наш секрет. Позволяет сократить время на перемещение в минуты. Мы охраняем эту тайну пуще собственных границ. Но в рамках… нашего негласного согласия, я дам тебе доступ. И вот это…

Он легким взмахом руки, едва заметным жестом, очертил в воздухе дугу. Карта на стене вздрогнула, словно от прикосновения. В трех точках – на севере России, в сердце Тибета, в зеленом море Амазонии – вспыхнули крошечные, но яркие огоньки, подобные маякам. Затем карта сама собой сорвалась со стены, зависла в воздухе, сжалась и свернулась, превратившись в плотный, размером с ладонь, свиток пергамента. Он плавно перелетел через кабинет и мягко опустился на столик перед Марадеем.

– Дорсет придет на помощь, если мы увидим, что чаша весов склоняется в твою пользу, – объявил Георгий. В этом заявлении вновь зазвучала холодная, губернаторская решимость. – Но до того момента мы будем хранить нейтралитет – как в отношении политики Яго, так и в отношении твоего… набора добровольцев.

– Это… обнадеживает, – Марадей, наконец, позволил себе слабую, усталую улыбку, его пальцы сомкнулись вокруг теплого пергамента.

– Это не значит, что мы согласны воевать, – сухо, без обвинений, проговорил Георгий. – Это значит, что мы поможем добить зверя, если ты сумеешь загнать его в капкан. И после этого Дорсет перестанет быть формальной автономией. Мы станем независимым государством. Таким же, каким стал Талласарион. Таким, каким должны были быть всегда.

Эдария шла по заснеженной улице, ступая в отпечатки Марка, что шел впереди. Ее взгляд невольно прилип к его затылку, к темным, чуть вьющимся на морозе волосам. Со спины он казался таким сильным, таким нерушимым – ее скалой, ее единственной опорой в рушащемся мире. И в то же время таким родным, будто она знала каждую линию его тела с самого детства, будто в нем одном был заключен весь ее сжавшийся до точки мир. Но под этой хрупкой теплотой, прямо под сердцем, тлела тяжелая, ноющая рана – леденящая пустота, где должны были быть родители. В глубине души она уже понимала: их здесь нет. Но признать, что они могли исчезнуть, раствориться в хаосе портов Галдуриона или стать еще одной безликой потерей в этой войне… она отказывалась.

Невесомые хлопья снега плавно опускались на ее ресницы, таяли в темных прядях волос. Она подняла лицо к небу, и вдруг ее пронзило странное, леденящее ощущение: это снег, а пепел. Будто где-то далеко, за пределами этой ледяной крепости, что-то огромное и важное дотла сгорело, но ни запаха гари, ни отсветов пламени не было. Лишь призрачное эхо катастрофы, осевшее на ресницах. Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Ты меня избегаешь? – услышала она его голос, и, обернувшись, увидела улыбку Марка. Он остановился, и снежинки тут же начали таять на его плечах.

Эдария всмотрелась в его серо-зеленые глаза, и снова – тот же навязчивый образ. Серый оттенок в их глубине, холодный и безжизненный, как пепел, который она уже видела повсюду. Она заставила себя улыбнуться в ответ, переведя взгляд на его нос, на поджатые от холода губы, на темную щетину, пробивающуюся на щеках и над губой – признак усталости, взросления, постоянной спешки.

– Тебе надо побриться, – сказала она мягко, и ее пальцы, почти без ее воли, потянулись к его щеке, нежно коснувшись колючей кожи.

– Они растут все быстрее, будто спешат, – отмахнулся он, но не отпустил ее руку. Вместо этого он поймал ее холодные пальцы в свою ладонь, поднес к губам и утопил в нежных, теплых поцелуях. В этом жесте была такая простая, такая человеческая нежность, что у Эдарии на мгновение перехватило дыхание.

Один из Отсекателей, шедший впереди на почтительном расстоянии, невольно смягчился, увидев это. Но тут же, словно вспомнив инструкцию, выпрямился, его лицо вновь стало каменной маской. Он резко, почти незаметно, сложил знак и растворился в воздухе в магии прозрачарования, оставив лишь легкое дрожание магии, чтобы не смущать гостей и не привлекать лишнего внимания на оживленной улице.

Улица плавно уходила вниз, следуя изгибу крепостной стены. Деревянные домики, встроенные в скалу ярусами, цеплялись за нее, как ласточкины гнезда. Жизнь здесь била ключом, не обращая внимания на высоких гостей.

Дети, закутанные в яркие шарфы, с визгом носились на деревянных санках с небольшой горки, их смех был чистым и звонким, как колокольчик. Неподалеку молодая пара, остановившись у резного крыльца, что-то оживленно обсуждала, и мужчина, смеясь, смахнул снежинку с носа своей спутницы, а та, покраснев, прижалась к его плечу. Эдария замерла, наблюдая за ними.

В ее груди что-то сладко и мучительно сжалось. Она представила, как могла бы вот так же жить здесь, с Марком. Без войны, без бегства. Просто жить. Идти на рынок, спорить из-за пустяков, смеяться над падающим снегом.

– Марк, – ее голос прозвучал тише шума улицы. Она остановилась, заставляя его обернуться. – Посмотри на них. Посмотри на этот город.

Он повернулся, его взгляд скользнул по играющим детям, по счастливой паре, по дымящимся трубам и теплому свету в окнах.

– Они… живут, – сказала Эдария, и в этом слове была целая вселенная смыслов. – Они не воюют. Они просто… живут. Может… – она сделала шаг к нему, а в ее глазах, таких синих и серьезных, отразилось все небо Дорсета. – Может, нам стоит остаться здесь? Хотя бы ненадолго. Это место… оно другое. Оно кажется безопасным. Сильным. Может, здесь можно спрятаться? Или… договориться? Не обязательно же идти войной на Яго. Можно просто… перестать бежать.

Она говорила это, зная, что это невозможно. Зная, что в нем уже зажжен фитиль, который не погаснет. Но ей нужно было сказать это. Как будто это был последний раз, когда она могла предложить ему другой путь – путь без пепла, без крови, где единственной битвой была бы битва со снегом за порогом их собственного, теплого дома, встроенного в скалу.

Марк слушал ее, и в его глазах, таких ясных и твердых, не было ни колебания, ни тени сомнения. Он не отпустил ее руку, но его пальцы слегка сжались, не больно, а словно пытаясь передать через прикосновение то, что не могли выразить слова.

– Эдария, посмотри на них еще раз, – его голос был спокойным, но в нем звучала сталь. – Они живут, потому что их стены высоки, а льды непроходимы. Они могут позволить себе нейтралитет. – Он сделал шаг ближе, заслоняя ее от ветра. – Но эти стены не остановят Яго навсегда. Сегодня он занят Галдурионом. Завтра, когда упрочит власть, он вспомнит о тех, кто отказался склонить голову. О Дорсете. О каждом, кто прячется.

Он обвел взглядом улицу, по которой они шли, этот оазис спокойствия.

– Эта жизнь, которую ты видишь… – он кивнул в сторону смеющейся пары, – она хрупка. Как тонкий лед на озере. Ее можно сохранить только одним способом – сломать руку того, кто занесет над ней кувалду. Пока мы не остановим Яго, никто не будет жить спокойно. Ни здесь, ни где бы то ни было.

Эдария смотрела на него. В ее груди что-то медленно, неумолимо оседало, холодное и тяжелое, как камень на дно колодца. Она слышала правду в его словах. Видела ту же убежденность, что горела в нем с тех пор, как все началось. Но вместе с правдой приходило и другое понимание, что путь к этому «будущему», о котором он говорит, будет вымощен не этим уютным снегом, а пеплом и потерями. И что на этом пути не будет места вот таким тихим утрам, таким нежным прикосновениям на людной улице.

– Значит, война… неизбежна? – прошептала она таким тихим голосом, что его едва не унес ветер.

– Она уже идет, Эдария, – в глазах Марка вспыхнула знакомая, страшная решимость. – Мы лишь должны ее закончить. Чтобы у таких, как мы, – он сжал ее руку, – было право на эту улицу. На этот снег. На жизнь без оглядки. – Он наклонился ближе, и его дыхание, теплое, смешалось с морозным воздухом. – Мы победим. Я обещаю тебе. Мы победим, и тогда… тогда у нас будет все это. Навсегда.

Он говорил это с такой непоколебимой верой, что на мгновение ей самой захотелось в это поверить. Увидеть в его словах не угрозу, а обетование. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, этот камень на дне колодца лишь стал тяжелее. Его уверенность звучала как приговор их сегодняшнему дню, этой хрупкой, украденной у войны нежности.

Она не отпрянула. Не заплакала. Вместо этого она подняла на него глаза и улыбнулась. Улыбка была чуть грустной, но теплой, искренней. Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи.

– Я верю тебе, – сказала она просто. И это была правда. Она верила в него. В его силу. В его решимость.

Но в то же время она будто прощалась. Прощалась с призраком той жизни, которую только что нарисовала в своем воображении: с этим городом, с уютным домом в скале, с утрами, когда единственной заботой была бы его небритая щека. Она прощалась с этим тихо, по-взрослому, не подавая виду, чтобы не отягощать его и без того неподъемную ношу еще и своей тоской по миру, которого, возможно, никогда и не было.

– Тогда давай хотя бы сегодня просто погуляем, – в ее голосе снова зазвучала легкость, которую она заставила себя найти. – Пока еще есть время просто… идти.

Георгий и Марадей пришли на ужин и обнаружили стол пустующим: Марка и Эдарии все еще не было. Краас, стоявший в углу подобно темному изваянию, лишь покачал головой на предложение присоединиться – магримы питались редко, их метаболизму хватало плотной трапезы раз в несколько дней. Он почтенно откланялся и удалился.

Стол был накрыт с той же спартанской практичностью, что и завтрак. Пар от глубоких мисок с тушеным мясом и корнеплодами тянулся к потолку, наполняя помещение густым, земляным ароматом. В центре возлежал исполинский осетр, запеченный в корке соли, его чешуя отсвечивала при тусклом свете. В корзинках дымились свежие лепешки, а в графинах с темным напитком плавали целые ягоды и веточки трав, как в алхимическом зелье. Овощи, нарезанные неровно, будто второпях, лежали в широких блюдах, напоминая скорее отходы с чьей-то кухни, чем полноценную закуску.

– Как раз кстати, что Эдарии еще нет, – начал Георгий, усаживаясь в кресло с тихим скрипом кожи. – Анализ ДНК завершен. И есть две новости. Одна… сложнее другой.

– Выбора, как обычно, нет, – усмехнулся Марадей, занимая место напротив. – Начинай с любой. Или подождем остальных?

– Лучше, если узнаешь это первым, – Георгий положил перед ним стопку плотной бумаги с сухими строчками заключения.

Марадей впился в текст, проглатывая строки. Озабоченность в тоне Георгия была не наигранной – значит, они наткнулись на что-то, что выходило далеко за рамки простых поисков.

– Не может быть… – прошептал Марадей, отрываясь от последней страницы. – Значит, Эдария у нас…

Он не успел договорить. Двери в столовую распахнулись, впуская струю морозного воздуха и двух запоздавших гостей. Марк и Эдария вошли с лицами, покрасневшими от холода и, казалось, от смеха. Они выглядели непривычно легкими, почти беззаботными – впервые за долгие недели.

– Простите, – проговорил Марк, отряхивая с рукава искрящийся снег. – Совсем забыли о времени.

– Ничего страшного, мы тоже только начали, – Георгий поспешно забрал бумаги со стола, его улыбка была натянутой, как струна.

– Что это у вас? – с любопытством спросил Марк, заметив, как изменились их лица.

– Результаты анализа, – гладко ответил Георгий, жестом приглашая их к столу. – Как вам Квинкул?

– Потрясающее место, – искренне, почти с восторгом произнес Марк, отодвигая стул для Эдарии. – Совершенно не похож на Нафаркон…

– Что там с анализом? – перебила Эдария, впившись взглядом в Георгия.

Тот многозначительно посмотрел на Марадея, поймал едва заметный кивок и убрал бумаги за спину. Эдария не сводила с него глаз, и в ее взгляде читалась лишь одна надежда – на хорошую весть.

– Твоих родителей здесь не было, – выдохнул Георгий. – Если они тебя не удочеряли, ДНК говорит, что никто с твоими корнями, кроме тебя самой, через барьер не проходил.

– Она вылитая мать, конечно, не удочеряли, – вмешался Марк. – Марадей, где они могли быть тогда? – Он перевел взгляд на дядю.

– В Амартане… – тихо проговорила Эдария. – Может, не успели уехать?

– Из портов Нафаркона в Дорсет каждый день уходит с десяток судов, – начал Георгий. – Мы возим руду, товары. Они могли быть на любом из них.

– Надо вернуться! – Эдария повернулась к Марку. Ее глаза, наполненные слезами, не просили, они умоляли. – Вдруг они там? В плену? Может, просто остались в нашем доме?

– Марадей? – серьезно, почти по-военному, обратился к нему Марк. – Мы можем…

– Исключено, – перебил Георгий. – Ни тебе, ни Марадею сейчас в Галдурион нельзя. Даже тенью.

– Почему? – Марк вскипел.

Он снова сжал кулак, и по побелевшим костяшкам пробежала серебристая искра, короткая, злая.

– Ты – главный разыскиваемый персонаж в Нафарконе и, конечно же, во всем Галдурионе, – спокойно, будто констатируя погоду, ответил Георгий. – Марадей, уничтожив пару продажных люминаров и открыто выступив в Талласарионе, тоже подписал себе приговор.

– Но что тогда делать? – воскликнул Марк. – Мы не можем просто бросить их!

– Тактически верным будет, – начал Георгий, обменявшись быстрым взглядом с Марадеем, – отправить туда Эдарию одну.

– С Краасом, – продолжил Марадей, словно дочитав мысль губернатора. – Если что-то пойдет не так, ее можно будет выдать за жертву похитившего ее магрима.

– Но я не могу отпустить ее одну! – Марк закипал. – Я должен быть с ней. Иначе сойду с ума…

Он схватил Эдарию за руку, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Это не та рискованная авантюра в пустыне с Камираном. Это путь в самое логово. И одна она не справится.

– Ты нужен мне, чтобы вести переговоры с другими анклавами, – Марадей поднялся, обошел стол и встал перед племянником, положив тяжелую ладонь ему на плечо. – Да, ты говорил, что устал быть оружием, политическим козырем… – он тяжело вздохнул, – и я не хочу снова делать тебя этим. Но без тебя мне не убедить союзников. Без тебя у нас нет шансов даже за стол переговоров сесть.

– Значит, отложим! – Марк не сдавался. Он резко сбросил руку дяди и перевел горящий взгляд на Георгия.

– Они правы, Марк, – Эдария сжала его руку так крепко, что кости хрустнули. – Ни тебе, ни Марадею туда нельзя. Вспомни, о чем мы говорили сегодня… Это опасно для всех.

Марадей развел руки, показывая, что она уже все понимает.

– Но тогда я не найду себе места! – вырвалось у Марка. На его глазах выступили слезы, которые он даже не пытался скрыть.

– Я отправлю с ними пару Отсекателей, – попытался вставить слово Георгий. – Легенда, которую предложил Марадей, правдоподобна. Отсекатели будут сопровождать их как экипаж одного из наших судов.

– Но путь все равно займет недели! – не унимался Марк.

– С нашими технологиями – нет, – выдохнул Георгий, пододвинув к себе тарелку и начав есть, четко давая понять: обсуждение окончено. Он и так предложил больше, чем следовало, ради одной девушки, убеждающейся, что с ее семьей все в порядке.

– Все правильно, Марк, – Эдария пыталась его урезонить, ее голос стал тихим, но твердым. – У нас будет связь. Я найду способ дать о себе знать. Как только смогу. Просто… отпусти меня. Я должна убедиться.

Марк выдохнул. Вся эта затея казалась ему неправильной, но в глубине души холодная, расчетливая часть сознания понимала: Марадей прав. Война, в которую они вступили, не терпит эмоций. Только холодный расчет и движение вперед, даже если это движение разрывает сердце.

– Отправляетесь на рассвете, – заключил Георгий, не поднимая глаз от тарелки. – С магримом проблем не будет?

– Я беру это на себя, – глухо ответил Марадей, возвращаясь на свое место. Аппетит к нему, разумеется, не вернулся.

Глава 3. Море волнуется

Яхта с низким, мощным ревом разрезала свинцовую гладь океана, оставляя за кормой кипящий, пенный след. Ее уносило в открытую, пустую даль, где небо сливалось с водой в сплошную серую хмарь. Казалось, сами волны, гонимые чужой магической волей, расступаются перед форштевнем судна, торопясь скрыться прочь от всех берегов, от всего знакомого. Несмотря на чудовищную скорость, приданную морскими магами Талласариона, корпус держался стойко, лишь с легким, угрожающим скрипом реагируя на нагрузку, для которой не был создан.

На холодных лавках у борта, лицом к убегающей пенной дорожке, сидели Сарид и его отец, Сабир. Их позы были неестественно прямыми, плечи – каменными. Между ними висела терпкая тишина – плотная, тяжелая стена из невысказанного, той самой отцовской заботы, что всегда являлась слишком поздно и в самой неудобной форме.

– Ты ведь на ней женишься? – спросил Сабир, не глядя на сына.

– Не до этого сейчас, – резко ответил Сарид. – Война на носу. Не до свадеб.

Сабир медленно перевел взгляд на нос яхты, будто и вправду искал там приближающуюся беду.

– Лесной маг. Из семьи канцелярских крыс Галдуриона, – пробормотал он. – Уверен, это надолго?

– Папа, – голос Сарида стал тверже. – Сейчас все рушится. Старые правила не работают. Мы просто вместе. И этого достаточно.

– Но она не наша, – пробормотал Сабир. В его упрямом профиле читалась усталость двадцати лет, проведенных в ледяной пустоте.

– Ты двадцать лет был в отрыве от всего! – в голосе Сарида прорвалось раздражение. – Мир изменился. Маги песка женятся на ком хотят. Мир от этого не рухнул.

– Не назвал бы это миром, сын, – Сабир поджал губы. Седые волосы в его бороде резко блеснули на фоне темных волн. – Мы с матерью… мы как призраки здесь. Застряли в прошлом, которого уже нет.

Он скривился, подавив стон. Нога, отрубленная под Таргинором, медленно отрастала под магией Тины. Это был мучительный, болезненный процесс: кость и плоть, вынужденные расти против природы. Боль была чистой и неумолимой.

Сарид заметил, как побелели костяшки пальцев отца. Заметил, как тот напрягся, пытаясь отвлечься от жгучей боли.

– А она тебе ногу растит, – сказал Сарид. В его голосе прозвучала странная смесь: гордость за Тину и старая, детская обида. – Ей все равно, кто ты. Враг, друг, песчаный маг… Она просто помогает. И я люблю ее. Уже давно.

Последние слова повисли в воздухе, тихие и обжигающие.

– Значит, любишь, – Сабир, наконец, посмотрел на него. – Твою мать я тоже встретил в Академии. И мы сразу возненавидели друг друга. Со всей глупостью юности.

Сарид отвернулся. Ему не хотелось слышать эту историю. Боялся, что их прошлое окажется слишком ярким, слишком правильным, и его собственная, выстраданная в одиночестве любовь покажется ему жалкой и неполноценной. От этих мыслей становилось противно самому себе.

Еще недавно он был уверен, что навсегда останется один. Что путь в люминары для него закрыт из-за мага полуночи, перевернувшего весь его мир с ног на голову.

А теперь он мчался на этой яхте в никуда. С отцом, живым призраком из прошлого. С матерью, чей образ в памяти почти стерся. Где-то в каюте – девушка с глазами цвета весенней листвы – та, которую его одичавшее сердце приняло безоговорочно. И над всем этим – тяжелая, давящая тень войны. И будущее, такое туманное, в котором он все еще пытался разглядеть хоть проблеск простого, тихого покоя.

– Обед… готов, – из узкого прохода каюты появилась Тина, осторожно неся большой деревянный поднос.

Она замерла на мгновение, почувствовав на себе тяжелый, изучающий взгляд Сабира. Казалось, она уловила обрывки их разговора, и теперь в ее зеленых глазах мелькала легкая растерянность – как на него реагировать? Ее взгляд скользнул к Сариду, и в уголках губ дрогнуло что-то теплое, от чего он невольно расслабил плечи.

– Помочь? – Сарид вскочил, с почти детским облегчением от того, что тягостный разговор прерван.

– Уже не нужно, – из темноты каюты вышла Айла, мать Сарида. Ее движения были плавными и точными. Она не понесла стол, а провела по воздуху пальцами, и прямо на палубе с легким глухим стуком материализовался невысокий столик из темного дерева.

И в тот же миг он наполнился. Не просто едой – запахами далекого, солнечного дома, который никто из них сейчас не мог назвать своим.

В центре, дымясь, стояла глубокая глиняная кастрюля с челоу-кебабом. Томленные до состояния нежности куски говядины утопали в ароматном рисе, пропахшем шафраном и маслом, а сам рис снизу покрывала хрустящая, золотистая поджаренная корочка. Рядом, в широкой миске, красовался салат ширази – крупно нарезанные сочные помидоры, хрустящие огурцы и острые полукольца красного лука, щедро сдобренные сушеной мятой, солью и темно-зеленым оливковым маслом, которое собиралось в лужицах на дне. Аромат был свежим и дерзким, перебивающим жирный дух мяса.

Но главным, что ударило в нос, стали лепешки. Не идеальные круглые нуны, а более простые, дорожные лаваши, еще теплые, почти горячие. Они лежали стопкой, испуская дурманящий запах свежеиспеченного хлеба, подгоревшей муки и тмина – запах самой жизни и сытости. Рядом скромно притулилась маленькая пиала с маринованными зелеными грецкими орехами и пучок зелени: кинза, базилик, тархун.