Полная версия
Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну
В Белом доме и ЦРУ Колби и его сотрудничество со следствием подверглись серьезной критике. В кругах ЦРУ Колби и по сей день остается противоречивой фигурой, особенно из-за его разоблачений конгрессу и его, по крайней мере, косвенной роли в последующих юридических трудностях Дика Хелмса, а также из-за заявления об отказе оспаривать обвинение том, что он не дал полных показаний о чилийских операциях ЦРУ перед Сенатским комитетом. Я познакомился с Колби только после того, как он стал директором и стал еженедельно встречаться с офицерами национальной разведки для обсуждения оценок и глобальных событий. Выглядел он как типичный учитель: зачесанные назад волосы, очки в прозрачной пластиковой оправе, вдумчивый и сдержанный, постоянно вертел в руках пару желтых карандашей. Он был дружелюбен и вежлив. Однажды меня с другими младшими офицерам попросили с ним пообедать и поделиться мыслями об Управлении и его руководстве. Мне показалось, что он открыт для новых идей и подходов.
И тогда и сейчас я видел Колби как директора по реформам – готового изнутри внести изменения, чтобы ЦРУ лучше справлялось со своей работой, и как человека, который раньше других понял, что после Никсона и Уотергейта роль ЦРУ уже не будет прежней. Столкнувшись с расследованиями, он был очень одинок. Белый дом – в особенности Киссинджер и Скоукрофт – последовательно критиковали его готовность уступить требованиям конгресса о предоставлении информации, хотя я убежден, что они никогда бы не смогли убедить Форда всего через несколько месяцев после отставки Никсона спровоцировать конституционный кризис, чтобы не дать конгрессу получить документы ЦРУ. Белый дом и люди в Управлении критиковали Колби за подготовку «семейных драгоценностей», забыв, что отчитываться сотрудникам приказал Шлезингер. Колби допустил несколько тактических ошибок – например, принес «показать и рассказать» на Капитолийский холм пистолет с дротиками для введения яда, – но я считаю, что в 1975 году ему ничего другого не оставалось, кроме как сотрудничать.
У Колби было не так много союзников среди отставников Управления и старших офицеров оперативного директората, особенно после того, как с трудностями столкнулся Хелмс. Многие считали, что Колби пожертвовал своим бывшим коллегой и покровителем. И многие считали, что его сотрудничество со следователями разрушало Управление. Возможно, именно потому, что я исполнял обязанности директора ЦРУ в самый напряженный период расследований «Иранконтрас», я сочувствую Колби в 1975 году. Никто не знает, выжило бы ЦРУ, займи он гораздо более жесткую позицию и сопротивляйся. Я считаю, что президент Форд не поддержал бы такой курс достаточной степени – вплоть до конституционного противостояния – и в конечном итоге был бы вынужден уступить конгрессу либо политически, либо юридически, и, по моему мнению, препятствование расследованиям было бы бесполезным и обошлось бы ЦРУ очень дорого. Силы, с которыми столкнулся Колби, – новый и другой вид конгресса, возбужденная пресса, общественное возмущение и слабый президент – были непреодолимыми. Его заслуга в том, что независимо от того, осознавал он все это тогда или нет, ему в конечном счете удалось умиротворить эти силы или приспособиться к ним так, что эффективность ЦРУ как разведывательной службы удалось сохранить, даже несмотря на то, что теперь она находится под совместным управлением президента и конгресса.
Несмотря на усилия Колби, до конца 1970-х годов ЦРУ, по сути, было травмировано и ослаблено. Чистка Шлезингера, расследования конгресса, огромная текучка кадров из-за отставок и увольнений, продолжающиеся сокращения бюджета и новая администрация в 1977 году, открыто враждебная ЦРУ и разведке (многие из назначенцев которой работали в комитете Черча), – все это повлияло на моральный дух. Внутри Управления было мало заинтересованности в продвижении смелых новых оперативных идей, даже когда Советы ринулись в третий мир. После середины 1970-х годов ЦРУ в значительной степени стало просто еще одной вашингтонской бюрократией, а – осознанная или нет – самозащита его отличительной чертой. И это как раз в тот период, когда последующие президенты снова обращались к ЦРУ, чтобы оно несло основное бремя противодействия новой советской агрессии в странах третьего мира.
Глава 4
Война в третьем мире
Когда 9 августа 1974 года Джеральд Форд, первый назначенный вице-президент, стал президентом, он был ослаблен отсутствием доверия избирателей и помилованием Ричарда Никсона. Эти неблагоприятные обстоятельства усугублялись тем, что конгресс яростно выступал против прерогатив и полномочий исполнительной власти (включая ЦРУ). Хуже того, новый, избранный в ноябре 1974 года конгресс («уотергейтский» конгресс), быстро выступил не только против исполнительной власти, но и против власти собственного руководства в законодательном органе. К сожалению, от остального мира – и в особенности Советского Союза – не ускользнули наше замешательство и слабость. И если политика Советов и прежде в лучшем свете рассматривалась как безжалостно оппортунистическая, то следующие несколько лет предоставили им ряд возможностей, которыми они безжалостно воспользовались.
ВьетнамКак будто судьба, прежде чем избавить Соединенные Штаты от этой трагедии, требовала от Америки испытать унижение во Вьетнаме в полной мере, первая ожидавшая Форда катастрофа произошла в Индокитае. 1 января 1975 года началось последнее наступление Северного Вьетнама в Камбодже. Неделю спустя началось последнее наступление в Южном Вьетнаме. 10 апреля 1975 года Форд запросил у конгресса 722 миллиона долларов на боеприпасы для правительства Сайгона. Запрос был сразу же отклонен. На следующий день под натиском красных кхмеров пала столица Камбоджи Пномпень, а менее чем через три недели, 29 апреля, под натиском армии Ханоя – Сайгон.
Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин отказался обратиться к Ханою с просьбой дать время для упорядоченной эвакуации беженцев, заявив, что помочь они не могут из-за жесткой позиции Севера. В ответ на угрозы Киссинджера Советы, по-видимому, помогли организовать короткую паузу в финальном наступлении, но только для того, чтобы позволить спешно эвакуировать американцев.
АнголаВесна 1975 года ознаменовала окончание и начало борьбы сверхдержав в третьем мире. Для Соединенных Штатов она ознаменовалась окончанием войны во Вьетнаме, окончательной победой коммунистов и поражением Америки в этой войне. Опыт США в Индокитае и внутренние муки, которые он повлек за собой, казалось, говорили политикам и военным: «Никогда больше!» Быстро росло восприятие того, что скорее замерзнет ад, чем Соединенные Штаты снова ввяжутся в военное противостояние в третьем мире. Это почти повсеместно общепринятое выражение здравого смысла, кратко именуемое «вьетнамским синдромом», имела для ЦРУ глубокие последствия, потому что, даже когда весной 1975 года было произнесено благословение Вьетнаму, открылась новая арена соперничества сверхдержав – в Африке.
Новая, значительная возможность для советского вмешательства в дела Африки появилась в 1974 году после военного переворота в Португалии, приведшего к власти левый военный режим, тесно связанный с Португальской коммунистической партией. Новое португальское правительство быстро объявило о своем намерении лишить Португалию ее колониальной империи и предоставить бывшим колониям независимость – прежде всего Анголе. Успешный правый контрпереворот в Португалии в марте 1975 года не изменил решения Лиссабона отпустить Анголу, и день независимости Анголы был назначен на 11 ноября 1975 года.
В Анголе, когда она обрела независимость, существовало три боровшиеся за контроль над страной фракции: Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА), коммунистическая группа, близкая к Кубе и Советам и возглавляемая Ангостиньо Нето, Национальный фронт освобождения Анголы (ФНЛА) во главе с Холденом Роберто, которого ранее поддерживали и США, и Китай, и Национальный союз за полную независимость Анголы (УНИТА) во главе с Жонасом Савимби, который также имел давние отношения с китайцами, а позже его поддержит Южная Африка. Все трое по отдельности боролись с Португалией за независимость Анголы и на основе достигнутых в январе 1975 года между ними и Португалией Алворских соглашений, должны были сформировать коалиционное правительство для подготовки к выборам.
Хотя Советы в течение многих лет предоставляли Нето небольшую помощь, в начале 1970-х годов они еще не решили, какую из трех фракций поддерживать. Позже из советских источников нам стало известно, что Нето они подозревали в связях с Западом, а также знали, что у него серьезные проблемы с алкоголем. После 1973 года они снова оказали ему поддержку, в первую очередь потому, что две другие фракции поддерживал Китай.
В течение некоторого времени до и после радикального переворота 1974 года в Лиссабоне коммунисты в португальской армии содействовали поставкам советского и кубинского оружия МПЛА. К 1974 году в Республике Конго были созданы плацдармы с учебными центрами и перевалочными пунктами в столице Браззавиле. В октябре 1974 года Советы усилили поставки советского оружия МПЛА по воздуху и по морю в предвкушении борьбы за контроль над новой независимой страной. А в декабре они начали проводить обучение новым видам оружия для войск МПЛА в СССР.
Вскоре после соглашения в январе 1975 года между португальцами и тремя фракциями – каждая из них формировалась на племенной основе, что придавало их конфликту этнический аспект, – ЦРУ предложило Белому дому выделить очень ограниченную сумму денег для политической организации ФНОЛА, возглавляемой Холденом Роберто. Предложение рассмотрел «Комитет 40», группа СНБ, оценивавшая и контролировавшая тайные операции, и одобрил 300 000 долларов на политическую помощь – печатный станок и агитационные материалы – для ФНЛА, которые должны были быть доставлены из Заира. Это был тривиальный жест по сравнению с давней, а теперь быстро растущей советской военной помощью МПЛА. Представление о том, что в то время эта мизерная помощь ЦРУ вообще была замечена, не говоря уже о том, чтобы спровоцировать, как утверждают некоторые, последовавшее массированное наращивание советских и кубинских войск, глупо.
В январе 1975 года МПЛА обратилась к Советам с просьбой о дополнительной помощи, и вскоре дополнительное оружие и военная поддержка начали прибывать по воздуху через Браззавиль в Конго и по морю. На помощь Нето также был отправлен контингент кубинских военных советников, а в мае – контингент кубинских наемников и регулярных войск. Получив подкрепление, 9 июля МПЛА начала полномасштабное наступление и успешно вытеснила из Луанды как ФНЛА, так и УНИТА.
Реакция США на эту активность заключалась не в том, чтобы вмешаться, а, что более типично, в нерешительности. В Госдепартаменте традиционно ненавидели любые тайные операции, идеи которых исходили не от него, и написали документ, рекомендующий дипломатические меры для разрешения ситуации.
Также традиционно идея дальнейшего участия не понравилась ЦРУ. Помимо того факта, что в секретной службе тайные операции – в отличие от вербовки агентов – редко выступали «карьерным стимулом», а потому в целом в Управлении были непопулярны, еще одним реальным соображением незаинтересованности великих стратегов в центре города была ограниченная на тот момент способность ЦРУ проводить крупную тайную операцию. ЦРУ с момента свертывания деятельности во Вьетнаме практически безудержно избавлялось от тайных активов и возможностей. К этому добавилась бойня Шлезингера, сосредоточенная, в частности, на избавлении от офицеров тайных операций. Совокупный эффект этих факторов – и убежденность в том, что тайная программа ЦРУ не сможет противостоять масштабной, открытой советской программе помощи, а следовательно, не принесет успеха, – все это заставило ЦРУ отложить Анголу.
Поскольку и ЦРУ, и Госдепартамент были настроены к дальнейшему вмешательству прохладно или враждебно, до лета 1975 года ничего не происходило. В этот момент активно участвовать и продвигать этот вопрос начал Киссинджер, в немалой степени из-за того, что к власти в Португалии и Анголе могли почти одновременно прийти коммунисты. По его настоянию ЦРУ наконец выступило с предложением об оружии и другой помощи для ФНЛА и сокращенной версии того же для УНИТА. Эта программа и около 14–17 миллионов долларов военной помощи ФНЛА одобрил «Комитет 40», а потом в начале июля президент Форд. В конце августа было добавлено еще около 10 миллионов долларов, а к сентябрю 1975 года общий объем секретной программы в Анголе составил около 25 миллионов долларов. Стоит отметить, что правительства как Заира, так и Замбии – соседей Анголы – поддержали секретную программу военной помощи противникам МПЛА. Джозеф Мобуту согласился сделать Заир базой для поставок оружия ФНЛА, а Кеннет Каунда из Замбии разрешил перевалочные базы в своей стране для помощи УНИТА. Первый самолет с оружием покинул Соединенные Штаты 29 июля.
Тем летом ФНЛА и УНИТА – теперь с помощью материально-технической поддержки США, Китая и Южной Африки и несколькими тысячами южноафриканских солдат – перешли в наступление и двинулись к столице, Луанде. В этот момент МПЛА снова обратилась к Москве с просьбой о дополнительной помощи. Советы сказали Нето обратиться к Кастро. В начале августа он так и поступил, и Кастро быстро дал согласие, вскоре последовала необычайно хорошо скоординированная советско-кубинская переброска войск по воздуху и морю (с Кубы) и оборудования для них (из СССР). В самом деле, это было крупнейшее советское развертывание войск и материальных средств в стране, не входившей в Варшавский договор, которое мы видели до того времени. К ноябрю в Анголе находилось около 4000 кубинских солдат, а сам Кастро позже признал, что к концу 1976 года в Анголе находилось около 36 000 кубинцев. ЦРУ подсчитало, что к февралю 1976 года Советы отправили 38 000 тонн припасов и оружия на сумму около 300 миллионов долларов. Имеющиеся данные довольно убедительно свидетельствуют о том, что Советы не так уж неохотно, как впоследствии утверждали, вмешивались в дела Анголы – просто они были умны.
Наблюдая за советским и кубинским наращиванием сил осенью 1975 года и неудачами, которые в ноябре потерпели ФНЛА и УНИТА, администрация Форда запросила у ЦРУ новый вариант документа. Управление ответило альтернативными программами на разных уровнях финансирования. Было одобрено еще около 30 миллионов долларов военной и другой поддержки Холдена Роберто и Савимби. Резервные фонды Управления не могли обеспечить такое финансирование, и Колби обратился в конгресс за дополнительными деньгами.
Попытки директора ЦРУ получить больше денег вызвали противодействие в конгрессе и критику, что мы ввязываемся в новый Вьетнам. Вся операция в Анголе была передана журналисту-расследователю Сеймуру Хершу из «Нью-Йорк таймс» и 13 декабря была опубликована в статье на первой полосе. Что, вместе с просьбой Колби о дополнительных деньгах, побудило сенатора Дика Кларка внести поправку о прекращении всей тайной помощи любой фракции в Анголе. 19 декабря сенат его поправку принял. 9 февраля 1976 года крайне возмущенный президент подписал поправку Кларка, 9 февраля 1976 года ставшую законом.
Таким образом, участие США в ангольском конфликте прекратилось на десятилетие, после того как было потрачено около 30 миллионов долларов – максимум одна десятая предполагаемых советских расходов на тот момент. Когда кубинские войска хлынули в Анголу, а помощь США прекратилась, ФНЛА Холдена Роберто рухнула, южноафриканцы отступили, а УНИТА Савимби пришлось вернуться в леса своей родной провинции на юго-востоке Анголы.
Как позже писал Аркадий Шевченко, самый высокопоставленный советский перебежчик в Соединенные Штаты, советские лидеры были в восторге от этого бесславного завершения американского присутствия в Анголе. В следующий раз, когда представилась возможность, в Эфиопии, Советы не колеблясь, сами взяли на себя инициативу, независимо от того, насколько это было провокационно, и привели с собой кубинцев. Советские лидеры, похоже, не возражали против того, что с каждым таким шагом американо-советские отношения ухудшались, а в Вашингтоне эта разрядка быстро дискредитировала себя и становилась политической обузой.
Первый раунд войны в третьем мире, Анголу, выиграли Советы и кубинцы. В следующем раунде должна была участвовать новая американская команда. Таково было только начало более агрессивной политики Советов в Африке и других странах третьего мира, которая будет преследовать новую администрацию в течение четырех лет. Внутренние разногласия в новой администрации относительно реакции на нее, проявившиеся в течение нескольких недель, еще больше усложнили решение проблемы советского вызова в странах третьего мира.
Картер и компанияПосле выборов 1976 года я решил вернуться из СНБ в ЦРУ, главным образом полагая, что всех нас в новой команде в любом случае заменят, и желая уйти сам. После почти трех лет в Белом доме мне было трудно приспособиться к бюрократии Управления. Поэтому, когда 5 мая 1977 года Дэвид Аарон, заместитель нового советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, позвонил мне и спросил, не хочу ли я вернуться в СНБ, работать на них, я быстро ответил согласием. Позже один из секретарей в Совете сказал мне, что Бжезинский и Аарон жаловались, что они уволили всех, кто знал, как заставить бюрократический процесс СНБ работать, а другой секретарь назвал меня как человека, способного помочь. На следующий день я встретился с Аароном, коротко поговорил с Бжезинским и был принят на работу. Ну, почти. Новый директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер, по-видимому, был обеспокоен тем, что я могу помочь Бжезинскому обойти надлежащую роль директора ЦРУ, и задержал мой уход из ЦРУ, пока его опасения не развеялись. В свой новый кабинет в западном подвале Белого дома я прибыл 23 мая 1977 года. В общей сложности я занимал четыре разных кабинета в западном крыле при трех президентах.
В отличие от многих других, и Бжезинский, и Аарон мне сразу понравились – хотя трудно представить себе двух более разных людей. Бжезинский был организован и аккуратен до щепетильности. Бжезинский мне особенно нравился, потому что к административно-техническому и обслуживающему персоналу – секретарям, сотрудникам службы безопасности, персоналу Ситуационной комнаты, грузчикам – он относился уважительно и достойно. Он – как и Киссинджер – мог быть строг к профессиональным сотрудникам СНБ, но они выбрали работу по собственному желанию и могли постоять за себя. По отношению к другим он был джентльменом. Он нечасто ругался и, хотя и мог пофлиртовать, в своем поведении и взгляде на поведение других был сдержан. У него было хорошее чувство юмора, хотя думаю, вряд ли когда-либо слышал, чтобы он подшучивал над собой.
Бжезинскому нравилось переигрывать других. Когда Тернер стал директором ЦРУ, он заметил, что Бжезинский в расписании президента указан как проводящий разведывательный брифинг в 6:30 утра. Он сказал Бжезинскому, что, как директор ЦРУ, разведывательные брифинги должен проводить он. Бжезинский любил вспоминать, как он согласился с Тернером и на следующий день показал директору ЦРУ расписание президента, в котором в 6:30 утра теперь стоял «брифинг по национальной безопасности» – то есть никакого директора ЦРУ. Летом во время энергетического кризиса Картер приказал установить все термостаты в Белом доме на несколько градусов выше, чтобы снизить энергопотребление на кондиционирование воздуха. Периодически приходил обслуживающий персонал, чтобы убедиться, что люди не сбросили показания датчика, – мы прозвали их «термостатной полицией». Бжезинский передвинул лампу под термостат, чтобы тепло от света включало кондиционер. На самом деле температура его не волновала, ему доставляло удовольствие побеждать систему.
У Бжезинского был дисциплинированный ум, он много думал и писал о Советском Союзе и Восточной Европе, имел стратегический подход и, на мой взгляд, был очень реалистичен в отношении Советов. Он был красноречив до такой степени, что многие считали его болтливым. Пожизненный профессор, он наслаждался словесными дуэлями и не давал спуску ни профессиональному персоналу, ни другим членам правительства. Он спорил так, как будто играл в теннис, – все время выигрывать и побеждать. Интеллектуально слабые, несостоятельные или тугодумы не заслуживали сочувствия. Иногда его воинственные инстинкты брали верх над здравым смыслом, и он отвергал идеи или подходы просто ради победы в споре. Соответственно, всякий раз, когда у меня возникала дискуссионная проблема или вопрос, который я хотел с ним обсудить, я ему писал. Я и другим советовал поступать так же. Его реакции на письменное слово всегда были более взвешенными, более вдумчивыми. И тогда и сейчас я считал его самым реалистичным, опытным и уравновешенным из внешнеполитической команды Картера. Также с ним было приятно работать.
Ближе к концу Кэмп-Дэвидского процесса, когда Картеру предстояло лететь в Каир и Иерусалим, Бжезинский на два дня раньше отправился в Египет для предварительных переговоров с Садатом. Я полетел с Бжезинским. Египетского президента я увидел единственный раз. Збиг быстро закончил работу с Садатом, и следующий день у нас оказался свободен. Притворившись туристами, мы отправились к пирамидам и Сфинксу в Гизе. Пока мы там находились, нас нашла съемочная группа телеканала ABC и принялась снимать. Догадавшись, что в этом замечательном месте Бжезинский хочет остаться наедине со своими мыслями, я встал примерно в двадцати метрах между ним и оператором. По возвращении домой и просмотра записи новостей он положил мне руку на плечо и сказал, что я умный молодой человек и, несомненно, далеко пойду, но только если снова встану между ним и съемочной группой телевизионных новостей.
Однако к собственной персоне он относился легче большинства, несмотря на все разговоры о его желании соперничать с Киссинджером, чего я, честно говоря, никогда не замечал. Он и Аарон неизменно любили слегка пройтись по протеже друг друга в штате СНБ. Однажды на нашей тройной утренней встрече, когда они об этом заспорили, я им сказал, что на самом деле штат делится на три неравные части – протеже Бжезинского, протеже Аарона и толика нас, нанятых по заслугам.
Несмотря на все написанное о разногласиях в команде национальной безопасности Картера, в личном плане у Збига были сердечные, если не близкие, отношения со всеми. Почти до момента отставки госсекретаря Сайруса Вэнса они периодически играли в теннис. И хотя Бжезинский мог язвить о взглядах Вэнса на проблемы, не припомню ни одного недоброго слова о Вэнсе как человеке. На самом деле, не считая Советского Союза – исключение, конечно, немаловажное, – мне показалось, что Вэнс и Бжезинский сходились по целому ряду вопросов.
Борьба Бжезинского с Вэнсом не была личной в смысле амбиций, власти и восприятия влияния – их разногласия были глубокими, философскими и были сосредоточены в первую очередь на том, как вести себя с Советским Союзом. Оба признавали желательность ОСВ, но Вэнс считал, что контроль над вооружениями был настолько первостепенно важен, что не следует предпринимать никаких шагов, ставящих под угрозу переговоры или политические отношения, необходимые для их конечного успеха. Все возникавшие один за другим региональные конфликты Вэнс рассматривал как локальные и опасался их превращения Бжезинским и прочими в проблему Востока и Запада, ставящую под угрозу его главный приоритет. Для Бжезинского ОСВ должен был быть встроен в общие отношения, отношения, которые потенциально были основаны на сотрудничестве, но по своей сути были конфронтационными, – и он был убежден, что ни один из аспектов не может урегулироваться в отрыве от другого. Этого, как минимум, не допустит общественное мнение.
Дэвид Аарон был полной противоположностью Бжезинскому почти во всех отношениях. Он был одним из самых недисциплинированных и неорганизованных людей, которых я когда-либо встречал. В отличие от очень эффективного Бжезинского, Аарон ненавидел бумажную работу и занимался ею только из-под палки. У него был вулканический темперамент и богатый ненормативный словарный запас, который он регулярно употреблял. Действительно, однажды он ругался так громко, что вице-президент Мондейл – его наставник и друг – вышел из его кабинета и хлопнул дверью.
При всем при этом Дэвид Аарон был одним из самых умных людей, с которыми я когда-либо работал. У него также было отличное чувство юмора – он вправду умел рассмешить. Познакомился я с ним в Вене в 1971 году, когда мы оба были в делегации ОСВ, и он, как и многие другие, работал в СНБ Киссинджера. Сложные вопросы и справочники он осваивал быстрее любого из моих знакомых. Он умел быстро и четко прорваться сквозь всю бюрократическую чепуху к сути дела. Он был чем-то вроде интеллектуального и политического задиры, но, если ты стоял на своем, тебя всегда выслушивали. Хотя в политическом плане его считали крайне либеральным, в отношении Советов он на самом деле был очень жестким и в критические моменты оказывал сильную поддержку Бжезинскому. За два с половиной года работы под началом Бжезинского – Аарона я вспоминаю их единственный яростный спор по Никарагуа в последние дни Сомосы. В начале президентства Рейгана некоторые правые резко критиковали меня за связь с Аароном. Было ясно, что на самом деле они не знали ни нас, ни наших взглядов, по крайней мере на Советский Союз.