Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну

До 1969 года Советы всегда положительно отзывались о системе противоракетной обороны, и советские исследования и разработки в области ПРО, а также строительство и модернизация объектов ПРО оставались высоким советским приоритетом до конца холодной войны. Тем не менее они боялись идеи разработки такой стратегической обороны Соединенными Штатами, и решение Никсона в августе 1969 года продолжить разработку ПРО стало очень плохой новостью. Все разведывательные отчеты указывали на то, что Советы были обеспокоены, поскольку, осознавая, насколько примитивна их собственная система, считали, что Соединенные Штаты могут построить гораздо более сложную систему, чем они, и, что еще хуже, сделать это быстрее. Их страх выпустить из бутылки джинна американских технологий был очевиден. После последовательного сопротивления включению ПРО в переговоры по стратегическим вооружениям Советы после августа 1969 года изменили свою позицию. С этого момента прекращение ПРО США (а затем и «Стратегической оборонной инициативы») стало центральным элементом переговорной позиции Москвы по контролю над вооружениями – и оставалось таковым до конца существования Советского Союза.

Очевидно, что к 1969–1970 годам у Брежнева, Косыгина и остальных членов советского руководства было достаточно мотивов для улучшения отношений с Соединенными Штатами – Китай, проблемная экономика, Восточная Европа, перспектива американской ПРО. Всеобъемлющая советская стратегия сближения с Западом, «Программа мира», была выдвинута 30 марта 1971 года в главном выступлении Брежнева на XXIV съезде партии. Брежнев ясно дал понять тогда, как и неоднократно сделает в будущем, что разрядка и улучшение отношений с Западом не означают никаких изменений в советской поддержке «национально-освободительных движений» или какого-либо отхода от идеологических принципов. Советские лидеры явно считали, что могут достичь своих целей – и справиться со своими кошмарами, – не заплатив за это соответствующую цену.

Глава 2

Так это была «разрядка»?

Разрядка родилась в Европе и, по сути, никогда не имела смысла или последствий за пределами Европы. Несмотря на раздутую политическую риторику о «совместной работе по построению мира», «новой дороге сотрудничества» и «новом веке в отношениях между нашими двумя странами» во всем неевропейском мире и в двусторонних отношениях, Советский Союз и Соединенные Штаты после 1968 года продолжали ту же самую напряженную конкурентную борьбу, которая характеризовала их отношения с конца 1940-х годов. Об этом наглядно свидетельствуют события, происшедшие в «лучшие» дни разрядки.

После декабря 1969 года СССР смог отодвинуть Вьетнам как фактор двусторонних отношений в сторону. Советы вывели Никсона и Киссинджера на вершину горы, показали им широкий спектр вопросов, по которым может быть достигнут прогресс – ОСВ, Берлин, Ближний Восток, встреча на высшем уровне, – и президент решил двигаться вперед без советского сотрудничества по Вьетнаму. Разрядка и Советы не имели отношения к исходу во Вьетнаме. ЦРУ неоднократно предупреждало, что Советы не будут помогать Соединенным Штатам и что «увязка» – никакого прогресса по другим вопросам без советской помощи в выводе Соединенных Штатов из Вьетнама – не сработает. Мы говорили, что Соединенные Штаты предоставлены сами себе, и мы были правы.

Нигде соперничество между двумя сверхдержавами, их борьба за преимущество не были столь необузданными и интенсивными, как на Ближнем Востоке. Нигде якобы складывающиеся новые отношения не были столь неуместными. В двух отдельных кризисах на Ближнем Востоке в 1970 году, в Египте и Иордании, Советы играли ради выгоды, рискуя конфронтацией с Соединенными Штатами и независимо от других вопросов двусторонней повестки дня. Я не верю, что у Советов за этим стояла какая-то великая стратегия, за исключением широкой цели воспользоваться любой подвернувшейся возможностью, которая могла сулить геополитические выгоды. Также очевидно, что они чувствовали, что могут воспользоваться такими возможностями, не ставя под угрозу разрядку в Европе или развивающиеся двусторонние отношения с Соединенными Штатами.

Секретные советские усилия по созданию базы поддержки для подводных лодок с баллистическими ракетами (ПЛАРБ) на Кубе в 1970 году представляют важный пример их готовности действовать агрессивно, даже когда целью возможности была одна из самых болезненно воспринимаемых и чувствительных проблем в американо-советских отношениях.

Никсон и Киссинджер успешно справились с Советами, и конфронтация закончилась тем, что Советы подтвердили договоренности 1962 года и заверения в том, что действующие подводные лодки с баллистическими ракетами никогда больше не зайдут в кубинские порты.

И Никсон, и Киссинджер считали, что в войне 1971 года между Индией и Пакистаном Москва сыграла вероломную роль, поддержав Индию, и это в конечном счете грозило китайско-советской войной и вмешательством США на стороне Пакистана и Китая против СССР и Индии. В течение всего кризиса в правительстве был глубокий раскол – в основном между Государственным департаментом и Белым домом. Средства массовой информации и конгресс резко критиковали «уклон» США в сторону Пакистана (чье правительство создало проблему). Мы в ЦРУ оставались в значительной степени в неведении относительно махинаций нашего собственного правительства. Мы просто бездельничали, стремясь оставаться в стороне от войны в центре города и пытаясь отслеживать, как могли, войну в Южной Азии.

Если противостояния с Советами в 1970–1971 годах по Египту, Иордании, Кубе и индо-пакистанская война происходили на ранних этапах разрядки, то третий ближневосточный кризис и последовавшая за ним опасная американо-советская конфронтация произошли на самом пике разрядки. Этим кризисом, конечно же, была война Судного дня в октябре 1973 года.

Начало войны стало серьезным испытанием для ЦРУ и поводом для моего самого серьезного личного конфуза в разведке. Я был советником по разведке американской делегации по ОСВ в Женеве и утром 6 октября отнес для ознакомления утреннюю сводку разведданных старшему делегату Полу Нитце. Тем утром телеграфная версия цээрушной «Нэшнал интеллидженс дейли» сообщала о событиях на Ближнем Востоке, но снова предполагала, что конфликт вряд ли будет. Нитце прочитал, поднял на меня взгляд и спросил, говорю ли я по-французски и слушаю ли радио. Я дважды ответил отрицательно, и Нитце сказал мне, что, ответь я утвердительно, я бы знал, что война уже началась, о чем он узнал из новостей по радио. Я выскользнул из его кабинета.

Несмотря на всю риторику о новых правилах взаимодействия и новом виде двусторонних отношений между Соединенными Штатами и СССР в результате разрядки, реальность такова, как продемонстрировала война Судного дня, что ничего из этого не имело большого значения. Никсон считал, что Советы даже поощряли войну. Оглядываясь назад, кажется, что Советы знали – скорее всего, задолго до 3 октября через агентов в египетской армии – о намерениях президента Анвара Садата и, возможно, пытались его отговорить, но, потерпев неудачу, не предприняли никаких шагов, чтобы предупредить Соединенные Штаты или иным образом предотвратить войну. Вот вам и новый подход к международным делам.

К чести Никсона и Киссинджера – и благодаря их стальным нервам – они наголову переиграли Советы на Ближнем Востоке во время и после войны Судного дня, даже в момент, когда наше правительство переживало один из величайших политических кризисов – Уотергейт, увольнение Никсоном специального прокурора Арчибальда Кокса («резня в субботу вечером») и позорную отставку вице-президента Спиро Агню. И снова разрядка не оказалась сдерживающим фактором жесткой глобальной конкуренции. На этот раз Соединенные Штаты показали, что они столь же, как и Советы, не стеснены новыми отношениями.

Наращивание Советами военной мощи

Одновременно с переговорами и соглашениями по контролю над вооружениями, встречами на высшем уровне и выработкой регулирующих новые американо-советские отношения «Основных принципов», наращивание Советами военной мощи продолжалось без перерывов и ослабления темпов. Число советских пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет сначала сравнялось с американским, а затем и превысило его, пока у Советов не стало почти на 50 процентов больше пусковых установок, чем у Соединенных Штатов, – примерно от 1500 до 1054 единиц. Следом за этими усилиями последовала модернизация всех сил МБР, при этом разрабатывались четыре новые МБР, по крайней мере три из них были оснащены разделяющейся головной частью с боеголовками индивидуального наведения. Строились новые подводные лодки, оснащенные ракетами такой дальности, что их можно было запускать по Соединенным Штатам из советских портов, и десятки других новых видов оружия – обычных и стратегических – переходили от исследований и разработок к развертыванию.

Анализ ЦРУ советских стратегических намерений начал приобретать новый, более тревожный тон, особенно после назначения в феврале 1973 года на должность директора разведки Джеймса Шлезингера. Хелмс, никогда не близкий к Никсону, был уволен в конце 1972 года, как полагали некоторые, за то, что он отверг попытки Никсона заставить ЦРУ заблокировать расследование Уотергейта. Три с половиной месяца, в течение которых Шлезингер работал в ЦРУ, были неудачным периодом. Высшие руководители прошли путь от директора ЦРУ, который был одним из них, понимал суть и душу разведки и был джентльменом старой школы, до директора ЦРУ с мандатом от Никсона на встряску и с намерением ужесточить анализ, сократить численность секретной службы и урезать бюджетные расходы. В отличие от Хелмса, он пользовался полной поддержкой Никсона. Но до нас на более низких уровнях доходило то, что высших руководителей Управления особенно беспокоило резкое, грубое обращение Шлезингера с людьми. Нам говорили, что он был грубым, требовательным, высокомерным и пренебрегал опытом. В расстегнутой рубашке, с нечесаными волосами, внешностью и манерами Шлезингер явно не принадлежал к «старой школе».

Прежде всего, Шлезингер хотел избавить ЦРУ от людей, которых он называл «сухостоем», в особенности от «старичков» из секретной службы, которые, по его мнению, преграждали путь наверх более молодым, свежим людям. Он также считал, что в Управлении в целом слишком много сотрудников. Так началось то, что все Управление назвало «резней». В общей сложности за недолгий срок своего пребывания в должности Шлезингер сократил около 7 процентов сотрудников ЦРУ. Во всех директоратах людей увольняли, вынуждали уйти в отставку или на пенсию. Причем не слишком церемонясь. Самый большой удар, безусловно, принял на себя оперативный директорат – шпионы, сборщики разведданных из агентурных источников, планировщики и исполнители тайных операций. Позже мне рассказали, что в зарубежной поездке Шлезингер сказал шефу одной из наших резидентур: «Я разобью преторианскую гвардию Хелмса». Эти его слова разнеслись мгновенно, пусть и на уровне неподтвержденного слуха. В возникшей в результате всего этого атмосфере тревожности каждый из нас боялся за свою работу, тем не менее многие также сочувствовали попытке Шлезингера ослабить в Управлении контроль оперативного директората и воскресить энергию, энтузиазм и значимость ЦРУ. Однако, за редкими исключениями, даже тем, кто в общем цели Шлезингера поддерживал, не нравились ни он сам, ни его методы. И хотя в должности Джим Шлезингер пробыл всего четырнадцать недель среди тех, кто тогда работал в Управлении, он по сей день остается одним из самых непопулярных за всю историю директоров ЦРУ.

Новый директор был твердо уверен, что анализ ЦРУ носит чересчур академический характер, слишком часто не соответствует потребностям политиков. Он язвительно напоминал нам: «Знаете, ЦРУ – это часть американского правительства». Он был особенно заинтересован в том, чтобы сделать наш анализ советских стратегических разработок более объективным и реалистичным.

Именно в этой обстановке весной 1973 года национальной разведке была заказана новая оценка, призванная отразить более скептическое отношение к СССР и советским намерениям. Я подготовил первый вариант этой оценки («Советские стратегические программы и разрядка: что они задумали?» – специальная оценка национальной разведки 4.11.73), а потом ее передали на доработку Фрицу Эрмарту из «Рэнд корпорэйшн», одному из помощников, приведенных в ЦРУ Шлезингером. Оценка была опубликована 10 сентября 1973 года.

Эта оценка национальной разведки менее двусмысленно, чем обычные оценки, говорила американским политикам, что Советы собираются использовать оба пути – преимущества разрядки (реальные для Советов) и неограниченное наращивание стратегического потенциала, что впервые из-за внутренних проблем в США они действительно увидели реальный шанс на то, что наращивание военной мощи может принести подлинное стратегическое преимущество (по умолчанию над США) и что это наращивание не остановится, если они не убедятся, что оно спровоцирует американскую реакцию, которая поставит под угрозу их достижения, или что они могли бы достичь своих целей с помощью контроля над вооружениями.

Оценка точно отразила весь импульс наращивания Советами военной мощи и представила Советский Союз гораздо более агрессивным, стремящимся получить любые возможные преимущества. Она отражала тип советского поведения, свидетелем которого Соединенные Штаты стали на Ближнем Востоке в 1970 году (и снова столкнулись в октябре 1973 года, всего через месяц после публикации оценки), на Кубе в 1970 году и в Индии и Пакистане в 1971 году. Подготовив эту оценку – отражающую интеллектуальное наследие Шлезингера – и публиковав ее в сентябре 1973 года, ЦРУ и разведывательное сообщество США оказались на задворках процесса разрядки.

Немного хороших новостей

Единственным вопросом, где взаимозависимость сработала, был Берлин, и именно там (и только там) разрядка имела значение для региональной проблемы.

Из европейцев, спешивших заключить собственные сделки с Советами в этот период, западные немцы были самыми стремительными. Правительство Западной Германии во главе с новым канцлером Вилли Брандтом 16 ноября 1969 года сделало официальное предложение СССР начать переговоры по соглашению о взаимном отказе от применения силы. У Никсона не было иного выбора, кроме как поддержать политику Брандта на Востоке (Ostpolitik). Но он и Киссинджер также знали, что Брандту для ратификации его договоров с Советским Союзом и другими коммунистическими государствами дома нужно соглашение по Берлину. Таким образом, они использовали так называемые восточные договоры в качестве рычага (или взаимозависимости) с Брандтом, чтобы держать его под контролем, а с Советами – чтобы дать понять Москве, что выгоды, которых оно добивается посредством соглашений с Западной Германией, могут быть реализованы только при соглашении по Берлину.

Берлинские переговоры наконец увенчались успехом, и 3 сентября 1971 года было подписано Четырехстороннее соглашение по Берлину. Берлинское соглашение по сути устранило город как очаг напряженности в холодной войне, которая была далека от завершения. Усилия Никсона связать гарантии границы, которых Советы добивались от Западной Германии, с успешным заключением Берлинского соглашения сработали. Хотя Четырехстороннее соглашение было менее ярким достижением, чем открытие Китая или саммиты в Москве и Пекине, оно имело историческое значение. Оно не только принесло немедленное улучшение жизни многих людей; в сочетании с восточными договорами оно создало в Центральной Европе климат, который, по-моему, внес огромный вклад в глубокие изменения, которые произойдут в Восточной Европе.

ЦРУ стояло на обочине Берлинского соглашения, но с самого начала переговоров по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) Управление было неотъемлемым и постоянным участником. Не будет преувеличением сказать, что без активного участия ЦРУ не было бы ни ОСВ, ни контроля над вооружениями вообще.

При постоянной поддержке Хелмса глава группы ЦРУ на переговорах Говард Штерц осуществил тихую культурную революцию в ЦРУ, разведывательном сообществе и правительстве США в целом, поскольку день за днем он неуклонно расширял тип разведывательной информации, которой мы делились с Советами. Внутреннего сопротивления в ЦРУ было мало, если вообще было. Для бюрократии, которую приходилось подталкивать к обмену информацией в рамках одного и того же агентства, это было действительно революционно. И к тому времени, когда переговоры стали интенсивными, практически все обсуждавшиеся обеими сторонами данные о советских системах были информацией ЦРУ.

В этом подходе были риски, и, вероятно, мы заплатили определенную цену. Мы просто дали Советам хорошее представление о том, как много мы знали и чего мы не знали, об их программах вооружения. Несомненно, они много узнали и о возможностях нашего спутникового фотографирования, и о нашей радиоэлектронной разведке. Мы, вероятно, помогли им улучшить их способность лишать нас информации и, возможно, в некоторых ограниченных областях, обманывать нас.

Участие в ОСВ и делегациях по контролю над вооружениями повлечет за собой для ЦРУ другие, более серьезные политические издержки. Так же как Управление подвергнут нападкам, в особенности со стороны либералов, за участие в тайных операциях, так и участие в контроле над вооружениями все больше поставит ЦРУ под огонь критики со стороны правых политиков – тех, кто в принципе выступал против контроля над вооружениями, и тех, кто пришел к выводу, что ЦРУ относится к контролю над вооружениями предвзято и он искажает его стратегический анализ.

Договор ОСВ был спорным с момента подписания, а со временем он становился все более спорным, поскольку Советы продолжали расширять свои стратегические наступательные возможности. Консерваторы обращали внимание на несоблюдение и мошенничество Советов в отношении условий соглашений, а также советские военные разработки, которые, по их мнению, им противоречили. Либералы утверждали, что соглашение касательно стратегических наступательных вооружений недостаточно далеко идущее – оно лишь закрепило существующие программы обеих сторон и просто перенаправило гонку вооружений с количественных параметров на качественные. Я считаю, что эта критика с обеих сторон в основном была обоснованной.

Тем не менее я считаю, что договор и процесс ОСВ были важны и внесли реальный вклад в удержание под контролем конкуренции сверхдержав. Наиболее полезной частью, вероятно, был сам процесс. Впервые обе стороны сели за стол переговоров и начали диалог о своем ядерном оружии и, косвенно, о своих ядерных стратегиях. Военные и гражданские эксперты с обеих сторон смогли оценить друг друга и в то же время беспрецедентным образом вовлечь своих политических лидеров в изучение баланса страха.

Если конкретизировать, ОСВ начал процесс регулирования гонки ядерных вооружений. Как ОСВ, так и разрядка переоценены, и от их имени выдвигались претензии, совершенно необоснованные. Конечно, это не было разоружением – напротив, количество оружия у каждой стороны значительно возросло во время переговоров. Тем не менее переговоры и соглашения впервые установили некоторые свободные границы того, что представлялось открытым соревнованием. Гонка стала более предсказуемой как по количеству, так и по видам оружия.

Кроме того, хотя критики по всем направлениям политического спектра называли переговоры и достигнутые соглашения обманом и уловкой, на самом деле они давали определенный якорь, чтобы держаться на ветру в бурных морях глобальной борьбы. Оба правительства сделали огромную политическую ставку, как дома, так и за рубежом, на продолжение переговоров, и таким образом были установлены определенные границы того, насколько плохими могли стать отношения. Даже в дни самой острой вражды, за исключением 1983 года, переговоры продолжались.

Участие в ОСВ как в Вашингтоне, так и за рубежом стало для меня настоящей школой. Я увидел, что внутренние переговоры, как в нашем правительстве, так и в Советском Союзе, вероятно, жестче и грязнее, чем между двумя странами. Чем сложнее становились проблемы, тем больше высокопоставленным чиновникам – в особенности президентам – приходилось полагаться на экспертов. Четверых из пяти президентов, на которых я работал, подробности контроля над вооружениями изматывали до слез. И слишком часто мы не только не видели леса из-за деревьев, но и принимали за них крошечные кусты. Все это было поучительным опытом. Этого я никогда не забуду.

«Разрядка» была палкой о двух концах, когда дело касалось оборонного бюджета. С одной стороны, климат предполагаемого снижения напряженности с Советами усилил боевой клич перераспределения национальных приоритетов от обороны к внутренним делам. В то же время, когда с Советами велись переговоры по системам вооружений, большинство членов конгресса не были готовы в одностороннем порядке ликвидировать программы вооружений, которые в случае достижения договоренности могли бы привести к сокращениям с другой стороны. Это помогло сохранить некоторые новые программы стратегического оружия, несмотря на чрезвычайно антимилитаристские настроения в конгрессе.

Никсону и стране повезло в этих обстоятельствах иметь в качестве министра обороны Мела Лэйрда, одного из самых хитрых, самых коварных, самых жестких борцов, когда-либо работавших в столице страны. Лэйрд был двойной угрозой как бюрократ, потому что если ему не удавалось победить вас в исполнительной власти, он шел к своим бывшим коллегам в конгрессе и прижимал вас там. Он был потрясающей силой и в худшие годы антивоенных настроений в значительной степени обеспечил не только сохранение структуры сил за рубежом, но и подводной лодки и ракеты «Трайдент», программы бомбардировщиков B-1, МБР «Минитмен-3» с разделяющимися головными частями, новой МБР (MX) и ПРО «Сейфгард».

На ранних стадиях большинство этих программ финансировались на относительно низком уровне, просто ради их поддержания в рабочем состоянии. Лэйрд и другие в администрации надеялись финансировать их полнее и ускорить в «последующие годы» – бюджетного будущего, когда Административно-бюджетное управление обещало исполнение всех мечтаний. Последующих лет пришлось бы ждать долго, но благодаря разрядке, переговорам по ОСВ и фокусам Лэйрда программы были готовы к разработке. По одной из маленьких ироний истории разрядка – во многом несовершенная – сыграла важную роль в спасении программ модернизации стратегических вооружений Америки.

Разрядка: баланс активов и пассивов

Двадцать лет спустя после Уотергейта и после ухода Никсона эпоха разрядки все еще вызывает споры. Консерваторы продолжают утверждать, что Никсон и Киссинджер сдали все Советам за чечевичную похлебку, что опытные советские переговорщики водили их за нос, обманывая самыми разнообразными способами, – что Америка проиграла. Либералы склонны презирать бессердечный подход баланса сил с Советами и подход, пренебрегавший правами человека и не отражавший более идеалистический лик Америки на мировой арене. Консерваторы и либералы в равной мере жалуются, что Никсон и Киссинджер признали равенство и уважение Советскому Союзу, не пытаясь изменить внутреннюю репрессивную систему. А конкретные соглашения, такие как ОСВ, все еще критикуются за их недостатки или неудачи.

Итак, с точки зрения более чем двадцатилетнего опыта каков баланс в плане разрядки?

С положительной стороны, как средство взаимодействия с общественностью США и конгрессом, разрядку следует считать успехом. Разрядка, и особенно ее компонент контроля над вооружениями, были успешно использованы для защиты ряда программ стратегического оружия от бюджетного сокращения на Капитолийском холме – от ПРО до «Трайдента», крылатых ракет и бомбардировщика B-1. Взаимодействие с Советами и их неохотное согласие на переговоры об обычных вооруженных силах в Европе в конечном итоге парировали поправку Мэнсфилда и другие инициативы конгресса по сокращению в одностороннем порядке численности американских войск в Европе. Оборонные программы, развернутые в 1980-х годах под аплодисменты консерваторов, без разрядки не удалось бы в годы Никсона запустить или поддерживать политически. В 1970-х годах, когда речь шла об оборонных программах, консерваторам так и не удалось добиться подкрепления своих слов голосами конгресса.

Разрядка – наряду с открытием отношений с Китаем – также дала администрации в начале 1970-х годов популярный и порой впечатляющей инструмент для проведения очень активной внешней политики и сохранения национального авторитета во всем мире после поражения в крупной войне и сильного внутреннего стремления к изоляционизму.

Никсон и Киссинджер далее эффективно использовали разрядку, чтобы поддерживать разумную степень сплоченности альянса в отношениях с Советским Союзом. Взаимозависимость в контексте разрядки привела к действительно важному соглашению по Берлину, которое, по сути, обезвредило город как очаг возгорания во второй половине холодной войны. Открытие Восточной Европы под эгидой разрядки и межгерманских соглашений положило в регионе начало процессу взаимодействия – посева семян – еще до истечения десятилетия 1970-х годов приведшего к появлению первых трещин в железном занавесе. Разрядка также открыла диалог по стратегическим вооружениям, который оказался более значимым, чем достигнутые в результате соглашения, по крайней мере в период до конца 1980-х годов. И она положила начало процессу, по крайней мере обращенному на то, чтобы направить гонку вооружений в определенное русло или регулировать ее так, чтобы сделать более предсказуемой, а следовательно, менее опасной.