Секретный проект. Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну

Однако в то же время, с точки зрения американо-советского противостояния, за исключением Берлина и стратегического диалога, мало что изменилось. Вопреки своим благим публичным обещаниям, каждая сверхдержава пыталась обеспечить себе «одностороннее преимущество» над другой всякий раз, когда появлялась такая возможность, на Ближнем Востоке, в Южной Азии, на Карибах и в Китае. Каждая была готова пойти на грань крупного кризиса или конфронтации, чтобы достичь своих амбиций в региональных спорах. Каждая была готова пойти на вполне реальные риски, чтобы получить преимущество над другой. Ни одна из них не была готова отказаться ни от одного крупного нового стратегического наступательного оружия в переговорах по вооружениям, даже в области исследований и разработок, хотя обе воспользовались возможностью избежать траты десятков миллиардов долларов на создание общенациональной системы противоракетной обороны. И Советы, несмотря на все свои разговоры, никогда не воздействовали на Северный Вьетнам, чтобы помочь Соединенным Штатам менее болезненно уйти из Индокитая.

В целом в разгар и после самого крупного за 160 лет поражения Америки в войне разрядка помогла президенту избежать национального унижения, сохранить некое подобие ответственного оборонного бюджета, настойчиво добиваться дальнейшего международного лидерства и активной роли Америки и привести Североатлантический альянс (и в особенности Германию) к взвешенному подходу к советским соблазнам – с долгосрочными выгодами для Берлина и Восточной Европы.

Вопреки взглядам консерваторов, ни Никсон, ни Киссинджер не питали никаких иллюзий относительно Советов. Они не были «мягкими» к Советам и в ряде случаев фактически вели с Москвой жесткую игру – и с большим успехом. Они также не предоставили никаких систем вооружений в обмен на ОСВ. В конце 1960-х и начале 1970-х годов на руках у них было мало хороших карт, но в Китае, на Ближнем Востоке, на Кубе и в других местах они часто играли ими очень искусно – а иногда и гениально. Иногда у них было мало вариантов, кроме как следовать тем курсом, который они выбрали. Реально нельзя было ожидать, что за столом переговоров они добьются одностороннего сокращения советских стратегических вооружений или пересмотра советских стратегических решений, особенно в отсутствие каких-либо сопоставимых планируемых в ближайшее время к развертыванию возможностей США.

Величайшим достижением разрядки стало установление постоянных контактов между Соединенными Штатами и СССР в начале 1970-х годов – постепенно усиливающееся взаимодействие на многих уровнях и во многих областях, которое по мере своего развития с годами медленно, но широко открывало Советский Союз для информации, контактов и идей с Запада и способствовало постоянному диалогу между Востоком и Западом, который повлиял на мышление многих советских чиновников и граждан.

Вместе с тем после 1974 года разрядка была дискредитирована, поскольку к тому времени стало очевидно, что ни одна из держав не была готова изменить свой базовый враждебный подход к сопернику. Кроме того, ни одна из сторон не могла получить от разрядки то, чего она больше всего хотела. Соединенные Штаты хотели остановить наращивание советского вооружения и получить советскую помощь в освобождении Индокитая. Провал по обоим пунктам. Советы хотели союзника против Китая и помощи в решении все более серьезных экономических проблем. Также провал по обоим пунктам.

С 1969 по конец 1974 года американская политика в отношении Советского Союза и американо-советские отношения в целом характеризовались обманом и дымовой завесой – сокрытием реальности продолжающегося соперничества и вражды, а также ограничений и неудач разрядки, преувеличением ее скромных успехов, временем тайных сделок и публичного сокрытия информации (и обмана), и все это отражало личности ее главных архитекторов точнее, чем они себе представляли.

Когда реальность продолжающегося соперничества сверхдержав – и советской агрессивности – стала очевидной, наступило разочарование. Разочарованные американцы лишили своих лидеров доверия и средств противодействия советскому оппортунизму. Американцы замкнулись в себе, измученные внутренним кризисом и пристыженные собственным правительством. Пришло время платить по счетам.

Часть вторая

1975–1980 годы: маска растущего советского влияния

Глава 3

Американский паралич

Работа в Белом доме

Я чувствовал себя матросом на «Титанике». Несколько месяцев назад я прошел собеседование в Совет национальной безопасности в Белом доме, но когда наконец 8 июля 1974 года настал великий день явиться на работу, это было всего за месяц до того, как президент Никсон объявил о своей отставке. Хотя большинство высокопоставленных назначенцев Никсона уже ушли, а несколько человек сидели или садились в тюрьму, все остальные в старом здании исполнительной власти и Белом доме оставались верными сторонниками Никсона. Фотографии на стенах представляли «славные дни» президентства Никсона и казались мне такими же далекими от сегодняшнего дня, как и портреты его давно ушедших предшественников. К моменту моего прихода Никсон и его президентство были ожившими мертвецами, а атмосфера в Белом доме – похоронной. Оборонительная позиция каждого подвергавшегося нападению Белого дома «сплотить ряды» сильно пострадала после окончательного осознания того, что виновником этого беспорядка был сам президент. Продолжало раздаваться недовольство прессой – неизменное за все годы моей работы в Белом доме – за ее решимость «достать» Никсона, но даже оно казалось вялым.

Мои начальники в ЦРУ были не в восторге от моего согласия на назначение в штат СНБ. Некоторые из них категорически возражали и предупреждали меня, что я совершаю серьезную карьерную ошибку – что интересно (и узковедомственно) не потому, что президентство Никсона шло под откос, а потому, что в ту пору любое назначение в ЦРУ за пределы Управления не приветствовалось и осуждалось. Так что с личной точки зрения мой шаг в профессиональном плане был несколько рискованным. Тем более что никто из нас не имел ни малейшего представления о том, когда закончится агония Никсона и страны из-за Уотергейта и оставит ли кого-нибудь из нас Джеральд Форд.

С работой в Белом доме ничто не сравнится, даже когда президентство находится в политической осаде. Темп бешеный, а часы немыслимые. Интриги. Удары в спину. Безжалостные амбиции. Постоянные конфликты. Информаторы. Утечки. Шпионы (в Белом доме из правительства США). Эго огромностью с окружающие памятники. Битвы титанов. Чиновники кабинета министров, ведущие себя как дети. Вспышки гнева на высоком уровне. В конечном итоге я работал в Белом доме при четырех президентах и все это видел. Борьба за лучшее положение и место, всепоглощающий поиск «тет-а-тет» (личной встречи) с президентом или даже его самыми старшими советниками, дешевый трепет мелкого тщеславия от сверкания значком и прохода через эти массивные ворота под взглядами туристов, гадающих, кто вы, молодые и не очень молодые сотрудники, или от голоса секретарши в трубке: «Звонок из Белого дома» при телефонном соединении с друзьями (или станцией техобслуживания).

Вечная толкотня и давка за попадание в списки. В списки заседаний Совета национальной безопасности, заседаний в Овальном кабинете, посадки на борт номер один или президентский вертолет (Marine One), списки гостей на государственных ужинах, участие в президентских зарубежных поездках, доступ на теннисный корт Белого дома, в списки лиц, имеющих право пользоваться автомобилями Белого дома, столовой Белого дома, в списки на парковку, на рождественские вечеринки в Белом доме, на фейерверки на Южной лужайке в честь Дня независимости, на концерты в Белом доме и в бесчисленное множество других списков. Учитывая ежедневные усилия на всех уровнях для попадания в списки или улучшения в них своей позиции, удивительно, что удалось проделать столько работы.

Легкость, с которой ущемляется самолюбие на всех уровнях, – эти чувства и переживания свойственны каждому человеку и каждой администрации, в которой я служил в Белом доме. Вызывающее неловкость низкопоклонство – даже со стороны высокопоставленных лиц – ради попадания в списки и слезы при неудаче потрясали и немного пугали. Один высокопоставленный сотрудник СНБ, печально известный тем, сколько времени и энергии он тратит на то, чтобы попасть в списки и лично встретиться с президентом, получил от Секретной службы прозвище Хорек. Агентам было дано указание, что, если кто-то из них увидит под ковром движущийся в сторону Овального кабинета комок, он должен на него наступить – это Хорек. В секретной службе шутили о проверке документов у официантов на государственном ужине, если Хорек отсутствовал в списке гостей.

И все же, несмотря на все личные столкновения, восхождения к вершине и игры (а я уверен, что так будет всегда), настоящий кайф от работы в Белом доме заключается не в стремлении к власти – не нужно там долго работать, чтобы понять, как мало реальной власти у кого-либо, кроме президента, – но это шанс оказаться в центре событий, поучаствовать в них и, возможно, даже изменить ситуацию к лучшему. Есть также чувство истории и гордости за то, что тебя выбрали помогать президенту в управлении страной, а в случае с СНБ – в защите нашей национальной безопасности. За двадцать лет я знал мало людей, которые не разделяли бы этих чувств, выходящих далеко за рамки личных достижений или амбиций, независимо от того, в скольких списках они значились.

Когда я присоединился к штату СНБ, Генри Киссинджер все еще был и госсекретарем, и советником по национальной безопасности (технически помощником президента по вопросам национальной безопасности). Его заместителем был генерал-лейтенант Брент Скоукрофт. Правая рука Киссинджера в Госдепартаменте по советским и европейским делам, Хельмут (Хэл) Зонненфельт был заменен сотрудником Зонненфельта А. Денисом Клифтом. Уильям Хайленд, также эксперт по Советскому Союзу, тоже отправился вместе с Киссинджером в Госдепартамент, и много лет спустя меня назначили на должность Хайленда.

Киссинджер, когда меня зачислили в штат, был на коне, к тому времени он был труднодоступной, всемирно известной фигурой. Писать для него аналитические записки в его двойной роли было все равно что писать для Волшебника страны Оз. Мы почти никогда не видели его лично, но время от времени с заоблачных горных вершин обрушивались рычание или удар грома, напоминая нам о его присутствии и наших недостатках. Ни Клифт, ни я не питали никаких иллюзий вместе с должностями приобрести влияние наших предшественников. Клифт был самым компетентным старшим штабным офицером из всех, кого я когда-либо знал, и со временем, когда политическая звезда Киссинджера угасла, а Скоукрофт стал более независимой силой, Клифт – и я в его свите – благодаря стабильной, надежной и умелой работе и сдержанному, добродушному стилю также добился большего влияния.

Наша работа была разнообразной, начиная от подготовки важных документов и тезисов для выступлений президента на значимых встречах с европейскими и советскими лидерами и заканчивая менее масштабными задачами – подготовкой ответов президента на письма, касающиеся нашей области, составлением вопросов и ответов для пресс-конференций, подготовкой пресс-релизов о зарубежных визитах и первых черновиков речей и даже тостов за ужином. Мы и наши коллеги были личным штатом президента по внешней политике. Он нуждался в этом. Общей чертой наших дней были бесплодные попытки убедить бюрократию, и особенно Государственный департамент, в том, что они работают на президента и могут иногда выкраивать время в своем плотном графике, чтобы поддержать его требования и проводить его политику. Референт Государственного департамента однажды сказал мне: «Если бы я только мог избавиться от этих чертовых президента и госсекретаря, я бы смог делать свою работу».

Опыт поддержки президента на внешнеполитической арене для меня, как офицера разведки, стал откровением. Я быстро понял, что ЦРУ знало, как делается внешняя политика в каждой стране мира, кроме одной – нашей собственной. Аналитики и их руководители не знали, как информация доходит до президента. Они не имели ни малейшего представления о цепочке событий, предшествующих визиту иностранного лидера или поездке президента за границу, или даже о вопросах повестки дня, над которыми президент и его старшие советники будут работать в течение данной недели. Короче говоря, расстояние от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли до Белого дома было намного длиннее поездки по бульвару Джорджа Вашингтона. Я понял, что Управление могло бы сделать гораздо больше в поддержке процесса принятия политических решений, если бы попыталось больше узнать о том, как все функционирует на самом деле.

Мы с Клифтом пытались помочь ЦРУ, когда имели возможность. Например, давали советы по срокам некоторых из их текущих разведданных. Мы говорили им, что составление психологического портрета иностранных лидеров в тот самый день, когда они должны встретиться с президентом, означало, что эти портреты часто оставались непрочитанными. В конце концов, в то утро президент, так же и другие люди, должен побриться, принять душ и одеться, разрезать грейпфрут и поджарить на тостере английский кекс и так далее. Короче говоря, им надо думать об адресате своей работы – вовремя доставить информацию ему или его сотрудникам, чтобы он мог ее прочитать и воспользоваться ею. Именно битву за своевременность и актуальность разведданных я буду вести следующие двадцать лет.

Конгресс перехватывает президентские полномочия

Летом 1974 года находиться в Белом доме было невесело. Помимо неизбежности окончания президентства Никсона, нападкам подвергался сам институт президентства. Наша система «сдержек и противовесов», благодаря которой каждая из трех ветвей власти удерживает две другие от чрезмерного усиления, замечательно функционирует, однако процесс это отнюдь не нежный и деликатный. Также он не похож обычную рутину частых незначительных корректировок. Скорее это колебания маятника, а не стрелки весов – и одна ветвь (или настроение страны в целом) реагирует обычно только тогда, когда другая ветвь пытается расширить свою власть настолько глупо или настолько вопиюще, что вынуждает к ответу. Вьетнам и то, как Линдон Джонсон развязал и вел войну, спровоцировали атаку конгресса на президентские полномочия. Неприязнь к Никсону, то, как он и Киссинджер вели тайные и окольные переговоры, и, наконец, Уотергейт и сокрытие Никсоном фактов значительно усилили интенсивность атак.

В этот период президентской слабости конгресс стремился добиться для себя и от президента равной (а порой и доминирующей) роли во внешней политике, которой у него не было со времен Второй мировой войны и становления Америки как сверхдержавы. Попытки конгресса перехватить у президента инициативу в вопросах обороны начались вскоре после инаугурации Никсона.

Первой целью были расходы на оборону. Поскольку за бесчисленными решениями конгресса и бюджетными сокращениями не было всеобъемлющей стратегии и поскольку внутренний процесс сокращения бюджета в обороне был настолько обусловлен тактическими компромиссами, маневрированием с конгрессом и политикой военной службы, всему бюджету и оборонной программе не хватало рациональности и согласованности. В результате в 1970-х годах наши военные возможности и моральный дух серьезно снизились. Большинство структур вооруженных сил сохранились, уцелел и ряд программ вооружений, но пострадали обучение, логистика, связь, эксплуатация и техническое обслуживание, боеготовность и льготы для войск.

По Вьетнаму конгресс фактически почти на год оставил Никсона в покое. Но затем, потеряв веру в готовность президента быстро закончить войну, спровоцированную военной кампанией США против Камбоджи в мае 1970 года и подталкиваемую возмущением СМИ и огромными демонстрациями, направленными против камбоджийской операции, конгресс принял законодательные меры по ограничению военных возможностей Никсона в Юго-Восточной Азии. Ограничения конгресса на полномочия исполнительной власти по проведению военных операций в Индокитае стали особенно суровыми после подписания мирных соглашений.

К 1973 году, когда Вьетнам был на заднем плане, а Уотергейт в заголовках подрывал политическую силу президента, открылись шлюзы для инициатив конгресса по ограничению полномочий президента в различных областях. И после ухода Никсона эта эрозия исполнительной власти в вопросах национальной безопасности не уменьшалась. Напротив, она набирала обороты. Действительно, выборы «уотергейтского» конгресса в ноябре 1974 года усилили активность конгресса в попытках установить законодательные полномочия по одобрению или определению широкой политики и стратегии и даже тактики в дипломатии, обороне и разведке.

Из всех преемников Джонсона и Никсона самое большое бремя взвалил на себя и самую высокую цену заплатил за это возрождение конгресса Джеральд Форд. Имея дело с Советским Союзом, Северным Вьетнамом, еще одним кипрским кризисом с участием Греции и Турции, гражданской войной в Анголе и другими внешнеполитическими вызовами, Форд – без избирательного мандата или одобрения и ослабленный помилованием Никсона – был наиболее ограниченным конгрессом современным президентом. И в это время, 1974–1976 годы, для Советского Союза появились новые значительные возможности, которыми он, видя американский паралич, агрессивно воспользовался.

Цель – ЦРУ

Поскольку ЦРУ служило в основном инструментом президента и, кроме него, сторонников ни в законодательной, ни в исполнительной ветвях власти у Управления не было, уязвимость президента после 1973 года сделала ЦРУ уязвимым. Его слабость стала слабостью ЦРУ. А нежелание Никсона и неспособность Форда защитить ЦРУ, в прошлом бывшее орудием президентов, сделали его чрезвычайно уязвимым. ЦРУ и раньше попадало в беду – неточные оценки, операция в бухте Кочинос, другие провалы, – но поддержка сильных президентов позволила ему выдержать шторм, даже если иногда не выдерживали его директора. Однако начиная с 1973 года, в разгар Уотергейта и в конце Вьетнама, ЦРУ столкнулось с новым видом журналистских расследований, новым агрессивным конгрессом и президентом, который не только не любил Управление, но и сам умирал медленной политической смертью. Теперь ЦРУ пришлось лицом к лицу столкнуться со своим прошлым, прошлым действий по приказу президентов, без них. В одиночку.

Смутное время для Управления можно датировать началом мая 1973 года, когда в газетном сообщении утверждалось, что взлом «сантехниками» Белого дома в кабинете психиатра Дэниела Эллсберга (сливщика документов Пентагона) был осуществлен бывшим сотрудником ЦРУ Говардом Хантом с использованием оборудования ЦРУ и что папки должны быть переданы в ЦРУ для оценки. Это удивило как Шлезингера, так и его преемника на посту директора Уильяма Колби. Во избежание подобных сюрпризов в будущем, 9 мая Шлезингер издал директиву всем нынешним и бывшим сотрудникам ЦРУ, в которой просил их сообщать любую имеющуюся у них информацию о предыдущей деятельности ЦРУ, которая могла быть незаконной или, по крайней мере, выходящей за рамки его устава. В последующем отчете генерального инспектора ЦРУ о возможных нарушениях или сомнительной деятельности, связанной с уставом ЦРУ, было представлено 693 страницы «потенциальной секретной деятельности». Вскоре этот отчет стал известен как «семейные драгоценности» ЦРУ.

По данным Колби, «семейные драгоценности» включали операцию «Хаос», направленную против антивоенного движения во Вьетнаме; наблюдение за американскими журналистами с целью определения источников утечек; все связи с заговорщиками Уотергейта; эксперименты агентства с препаратами для контроля над разумом; и участие в покушениях на Кастро, Патриса Лумумбу, Трухильо и других. В тот же день, 9 мая, когда Шлезингер издал свою директиву, глава администрации Белого дома Александр Хейг сообщил Колби, что Шлезингер перейдет в министерство обороны, а он, Колби, станет директором ЦРУ.

Хотя Колби пришлось нелегко на слушаниях по утверждению его кандидатуры, члены сенатского комитета – за исключением председателя – пока не знали о «семейных драгоценностях», и поэтому эта весьма деликатная тема не поднималась. Скелеты ЦРУ в шкафу оставались там еще некоторое время.

Но только до 18 декабря 1974 года. В этот день журналист-расследователь Сеймур Херш позвонил Колби, чтобы сообщить ему, что он раскрыл операцию «Хаос» – деятельность по наблюдению, проводимую ЦРУ против антивоенных активистов. Попытки Колби объяснить в конечном итоге подтвердили часть того, что узнал Херш, и поэтому не остановили и не смягчили статью на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 22 декабря. Произошел взрыв возмущения прессы и политиков.

15 января 1975 года состоялось первое слушание конгресса по «семейным драгоценностям», совместное слушание подкомитетов по разведке сенатских комитетов по вооруженным силам и ассигнованиям. Когда была обнародована стенограмма слушания, разразилась новая буря и возникло глубокое подозрение, что все еще существуют важные нарушения, которые держатся в секрете. 21 января сенат проголосовал за создание Специального комитета по изучению правительственных операций в разведывательной деятельности, и председателем был назначен сенатор Фрэнк Черч. После сообщения Дэниела Шорра о предполагаемой причастности ЦРУ к заказным убийствам в «Вечерних новостях Си-би-эс» от 28 февраля, то, что было тирадой против ЦРУ, превратилось в истерию.

1975 год был худшим годом в истории ЦРУ. В течение года, когда Южный Вьетнам был завоеван Севером, красные кхмеры захватили Камбоджу, произошла революция в Португалии и гражданская война в Анголе, куда отправили воевать десятки тысяч кубинцев, «Маягуэс», ОСВ, кризис с Турцией и многое другое, старших офицеров ЦРУ привлекли к множеству расследований. Колби постоянно давал показания, часто по несколько раз в неделю, перед целым рядом комитетов конгресса практически по всей истории ЦРУ.

В конце расследований у ЦРУ осталось мало секретов, кроме имен источников и некоторых технических возможностей сбора информации. Конечно, секретов в его оперативной деятельности было мало. И когда к концу года расследования были завершены или свернуты, выводы комитета Черча оказались недалеки от того, о чем Колби сообщил в начале года. И комитет Черча, и комитет Пайка вынуждены были признать, что ЦРУ не действовало независимо, как «буйный слон», что фактически оно было оперативным подразделением президентов, а его злодеяния – пусть реальные и порой вопиющие – гораздо менее ужасны, чем живописала риторика конгрессменов или предрекали новостные сообщения в начале года.

К сожалению, налицо определенная закономерность. Любое обвинение в адрес ЦРУ автоматически становилось правдоподобным, каким бы надуманным оно ни было, и всегда годилось для заголовка журналисту, законодателю или даже случайному мошеннику. Но когда конгрессмены, представители исполнительной власти или судебные следователи устанавливали факты по большинству обвинений, те оказывались либо гораздо менее злостными, либо свидетельствовали о невиновности в совершении правонарушений. Однако каким-то образом более взвешенный отчет или оправдание так и не получили широкого распространения. Так же как и полные окончательные выводы комитета Черча.

С убийством в декабре 1975 года Ричарда Уэлча, главы резидентуры ЦРУ в Афинах, и пробудившимся осознанием того, что Советский Союз все еще существует, а мир по-прежнему враждебен, пришло понимание того, что секретная разведывательная служба – и секреты – все еще необходимы. Тем не менее, несмотря на то что шумиха улеглась, статус и роль ЦРУ изменились навсегда. Если во многих своих ненадлежащих действиях ЦРУ выступало агентом президента, то способом контролировать ЦРУ было ослабление доселе почти абсолютного контроля президента над Управлением. И это могло быть сделано с помощью гораздо более агрессивного механизма надзора конгресса, в котором доминировали бы не старые львы конгресса, защищающие ЦРУ, а постоянные комитеты, представляющие весь политический спектр, которые рассматривали бы не только бюджеты, но и весь спектр деятельности агентства – от анализа до тайных операций. Отнимая у президента гибкость, полномочия и власть в других областях внешней политики, конгресс также отнимал у него уникальную власть над ЦРУ.

В течение и после 1975 года ЦРУ неуклонно переходило от своих исключительных отношений с президентом к позиции, примерно равноудаленной от конгресса и президента, – ответственное и подотчетное обоим, не желая действовать по запросу президента без разрешения конгресса. И после 1975 года большинство старших профессиональных кадровых офицеров ЦРУ приняли эту реальность и сделали все возможное, чтобы служить двум господам, как бы неловко это ни было.

Пережив чистку Шлезингера в 1973 году и многочисленные изменения, которые Колби ввел в 1973–1974 годах, люди в ЦРУ провели год в публичном чистилище. До 1975 года мы все говорили себе, что мы уникальны по своим навыкам, по качеству наших сотрудников и нашей работы, а также по нашему бюрократическому статусу в Вашингтоне и за рубежом. Если у людей «со стороны» и было какое-то представление о ЦРУ, то как о месте силы и тайны, и нигде в мире не падал ни один лист, о котором ЦРУ не знало или не было причиной его падения. В 1975 году эти иллюзии развеялись. Наша гордость, пусть и основанная на вымысле, получила удар, от которого мы так и не оправились. Вечером мы все приходили домой к своим женам и детям, которые смотрели новости о пистолетах с отравленными дротиками, покушениях на убийство и других гнусных действиях, и спрашивали себя, хотят ли они, чтобы супруг, отец или мать там работали. Некоторые коллеги отдалились от своих детей-студентов, которые не могли понять, как родитель может работать в таком месте, как ЦРУ. В стенах Управления царила горечь, поскольку аналитики и другие сотрудники жаловались на то, что секретная служба навлекает на Управление дурную славу.