Курсант. Игорь Громов

Он хотел, кажется, сказать больше – это чувствовалось по короткой паузе, по едва заметному вдоху, – но вместо длинной фразы произнёс короткое, тяжёлое, почти сухое:

– Громов… буду иметь в виду.

От этих слов воздух вокруг будто стал плотнее, глубже, серьёзнее. У этого инструктора «буду иметь в виду» значило куда больше, чем любая похвала. Это было как внутренняя метка, как флажок на карте: этого не потерять из вида. В нём есть что-то такое, чему не учат – что либо дано, либо нет.

Игорь почувствовал этот взгляд, эту тишину, эту странную серьёзную оценку – и опустил глаза не из скромности, а из какой-то внутренней честности, словно понимал, что сейчас произошло что-то важное, но говорить об этом вслух было бы неправильно и преждевременно.

Идти стало легче – не ногам, а внутри.

Сева уже не вздрагивал от каждого треска, только изредка косился по сторонам; Дима делал пометки в протоколе спокойнее, как человек, который вошёл в ритм; Игорь ловил мельчайшие детали – сломанный сучок, смятую травинку, смену глубины следа – и они сами складывались в цепочку так естественно, как будто он занимался этим уже много лет, а не проходил свой первый лагерный курс.

Когда цепь вернулась к лагерю и знакомые домики снова выстроились перед ними аккуратным рядом, инструктор, пролистав протоколы, сказал:

– Группа Громов—Степанов—Малышев – работа выполнена. Уровень – выше ожидаемого.

Сева выдохнул так громко, будто тащил всё это время на плечах не рюкзак, а весь лес со всеми его тайнами.

Дима спрятал тихую, почти невидимую улыбку.

Игорь просто опустил взгляд, потому что его голова всё ещё продолжала видеть не строй и домики, а лес, улики, следы, линии движения. И где-то в глубине этого внутреннего леса, который теперь жил в нём самом, уже крепло ощущение: он идёт туда, куда ему действительно нужно.

Лагерь к этому часу уже жил своей дневной рутиной – не суетливой, а уверенной. Далеко, со стороны стрельбища, перекатывался глухой металлический звук, будто кто-то нерешительно перебирал патроны; возле столовой тянуло гречкой, смешанной с запахом горячего железа от больших походных вёдер; а над учебным городком стоял лёгкий, едва ощутимый дымок от костра инструкторов – запах смолы и обгоревших веток.

Троица ещё не успела ни отдышаться, ни обменяться впечатлениями – так, случайный взгляд Севы, который всё ещё сиял счастьем от найденной ткани; короткая полуулыбка Димы, прячущая удовлетворение; и спокойный, чуть задумчивый Игорь, у которого лес, кажется, всё ещё продолжал жить внутри.

Но времени на передышку не было – инструктор коротко, почти буднично сказал:

– Пятнадцать минут перерыв. Потом – следы и микрочастицы. Сектор В-2.

Перерыв пролетел, как сонный вдох: кто-то попытался допить чай, кто-то сел на ступеньки домика, кто-то просто закрыл глаза. Сева успел пожаловаться на судьбу, Дима – сделать две записи в блокнот, Игорь – умыться холодной водой, которая возвращала его лицу ясность.

И вот они уже стоят в Секторе В-2 – на пыльной площадке, окружённой низкими деревянными щитами, с несколькими участками земли, каждый из которых был сделан под отдельную задачу: глина в одном квадрате, сухой песок в другом, влажная земля в третьем, хвойный настил в четвёртом, моховая подушка в пятом, и даже ряд дощечек, посыпанных мукой, чтобы было видно мельчайшие следы.

Инструктор, который вёл этот модуль, был совсем другим – молчаливым, задумчивым, будто постоянно что-то просчитывал в голове. На лице – ничего лишнего, только лёгкая твердость уверенного профессионала.

Он обвёл группы взглядом – коротким, строгим, но без жестокости.

– Задача простая. И сложная.

Слова звучали ровно, без резких интонаций.

– Определить, что произошло на каждом участке. Кто проходил. Как. С какой скоростью. С грузом или без. Босиком или в обуви. Когда. И определить – потерял ли кто-нибудь предметы, микрочастицы, следы ткани.

И вот здесь началось то самое – настоящее обучение.

Они переходили от участка к участку, и каждый квадрат словно раскрывал перед ними отдельную маленькую историю: песок показывал длинный ломаный след, будто человек шёл, волоча ногу; глина хранила вмятину от тяжёлой подошвы; хвойный настил бережно держал следы маленьких веточек, сломанных не зверем, а ногой; а мох – тихо, но отчётливо выдавал свежесть отпечатка.

Сева наклонялся над песком, щурил глаза так, словно пытался определить фазу луны; Дима сосредоточенно перебирав логические цепочки, сравнивал глубину следа и структуру протектора; Игорь же двигался медленно, внимательно, чуть в стороне, как будто слушал землю.

Но самое удивительное произошло на пятом квадрате – влажном участке, где земля была рыхлой, будто её только что потревожили дождевые черви и лёгкий ветер.

Степанов первым заметил на краю участка несколько прилипших к ветке ниточек – бледных, почти невесомых, будто не настоящая ткань, а прикосновение тени, случайно зацепившейся за иголки. Он наклонился, прищурился, поддел их ногтем и тихо, почти по-деловому сказал:

– Ткань синтетическая. Похоже на край кофты.

Инструктор кивнул, даже не удивившись – всё было логично, ровно, аккуратно, как и следовало ожидать после утреннего модуля.

Сева, воодушевлённый собственной первой находкой, уже шарил глазами по земле и вскоре радостно ткнул пальцем в песок:

– Я нашёл носок! То есть… след носка… ну… ботинка…

Инструктор хмыкнул – не злорадно, не с насмешкой, а почти мягко, так, как умеют хмыкать взрослые, когда видят усилие, ещё не попавшее в цель, но очень искреннее:

– Это собачий след, Степанов. Но попытка неплохая.

Дима тихо выдохнул – что-то среднее между смешком и вздохом терпения, – а Сева тут же покраснел, почесал затылок и буркнул себе под нос что-то про «звериный мир, который подставился».

И вот тогда Игорь подошёл к моховому участку – к тому самому кусочку леса, где, казалось, не было вообще ничего. Только мягкая, ярко-зелёная подушка, слегка влажная от ночной росы, как миниатюрное одеяло, наброшенное на землю; ни явных следов, ни царапин, ни примятых полос, ни даже смещённой хвои.

Игорь присел, не трогая мох руками – тронул его только взглядом, внимательным, медленным, как луч фонаря, скользящий по тёмной комнате. Лицо его стало сосредоточенным, почти внутренне собранным, и тишина вокруг будто тоже подобралась, ожидая, что он скажет.

– Он здесь стоял, – тихо сказал Игорь.

Инструктор повернулся сразу.

– Но не просто стоял, – добавил Игорь тем же ровным голосом. – Он переносил вес с ноги на ногу. Смотрите: вот здесь мох чуть глубже продавлен, а вот тут – почти нет. Значит, он ждал. Недолго. Секунд десять, может, пятнадцать.

Инструктор присел рядом – а он никогда не приседал рядом с первокурсниками, всегда смотрел на них сверху, с высоты своей роли, звания и опыта. А сейчас – опустился на один уровень, к мху, к этим крошечным отклонениям.

– Причина? – спросил он почти шёпотом, не для красоты, а потому что поднять голос над этой зелёной подушкой почему-то казалось неправильным.

Игорь провёл ладонью над поверхностью мха – не прикасаясь, не смещая ни одного листика, просто отмечая для себя линию.

– Если бы он просто проходил, следы были бы в линию, – спокойно объяснил он. – А здесь… он сменил опорную ногу. Видите? Сдвиг веса виден по направлению листиков: они отклонились вот сюда. Не от ветра – ветер шёл с другой стороны, его следы на более лёгкой хвое. Значит… человек стоял и ждал.

Инструктор медленно выпрямился.

Он не сказал ни «отлично», ни «молодец», ни каких-то ещё обычных слов – он вообще не был человеком, который бросается похвалами. Но он посмотрел на Игоря так, как смотрят взрослые следователи на тех, кого про себя отмечают как «будущих», не наивных мечтателей, а тех, у кого действительно есть глаз и голова.

Сева рядом перестал дышать, даже плечи замерли; Дима тихо выпрямился, будто принимая к сведению происходящее и занося его куда-то внутрь, в свою невидимую таблицу. А Игорь просто опустил глаза – не от скромности, не от смущения, а потому что для него это было не наградой, а подтверждением: он стоит на том пути, который выбрал, и этот путь не зря болит в нём уже не первый год.

Потом был обед.

…Столовая стояла чуть в стороне, под широким тентом цвета выцветшего хаки, и от неё тянуло таким горячим, простым, почти домашним запахом – гречкой, тушёной капустой, теплом металлических котлов, – что троица, едва заметив лёгкий дымок над тентом, пошла уже не строгим строевым шагом, а походкой людей, которые очень хотят сесть, вдохнуть и хотя бы на десять минут перестать быть курсантами, превратившись просто в голодных молодых мужиков.

Под тентом стоял ровный, густой, тёплый шум, словно огромный улей работал над одной-единственной задачей – накормить усталых. Металлические миски звенели, сталкиваясь друг с другом, деревянные лавки скрипели, пар клубился над вёдрами с чаем, и весь этот хаос был удивительно мирным: никакой тревоги, никакой сирены – только ложки, голоса и запах еды.

Сева плюхнулся на лавку первым – с таким видом, будто прожил без еды как минимум сутки, а лучше две.

– Я… умираю, – трагическим голосом объявил он, глядя на пустой стол, как на несправедливость мироздания. – Если мне срочно не дадут что-то тёплое и съедобное, я просто… сойду с ума. И буду преследовать вас обоих как призрак, который не доел гречку!

Дима молча поставил перед ним миску.

– На, – сказал он. – Только не ври – ты уже сошёл.

Сева посмотрел в миску так, будто в ней лежало не скромное лагерное меню, а личный подарок от судьбы:

– Господи… горячая! Настоящая! С кусочками мяса! Это пир.

Игорь сел рядом – тихо, как всегда, аккуратно сдвинув миску чуть в сторону, чтобы случайно не задеть локтем ни Диму, ни Севу. Он ел медленно, не торопясь, но в его движениях чувствовалась та особенная усталость, которая появляется после работы, где голова выкладывается больше, чем руки, а глаза до сих пор продолжают видеть мох, следы и смещённые листики.

Дима ел быстрее – у него взгляд был чуть рассеянным, словно он в уме продолжал разбирать все «улики» утреннего леса и мысленно доводил какой-то вывод до идеальной формулировки.

Сева ел так стремительно, что казалось: дай ему вместо ложки маленькую лопату – и он примется за дело с тем же энтузиазмом.

– Сева, – сказал Дима, не поднимая глаз, – ты сейчас ложку проглотишь.

– Я не виноват, что у меня организм требует восстановления! – возмущённо выдохнул Сева. – Вы – машины, а я – хрупкая душа!

– Хрупкая душа, – заметил Игорь тихо, – только что съела три булки и плачет по четвёртой.

Сева замер, уставившись на него с преувеличенной обидой, в которой наполовину была правда, наполовину – игра:

– Ты не понимаешь моих страданий, Громыч…

В этот момент инструктор прошёл вдоль стола, разливая чай из огромного, по краям почерневшего котла. Чай был крепкий, терпкий, почти чёрный, от одного его запаха внутри становилось ровнее, теплее, как будто кто-то изнутри гладил по спине. Он поставил три металлические кружки перед ними, с коротким, привычным:

– Пейте.

И добавил, уже чуть громче:

– После обеда – психологический модуль. Свидетель. Готовьтесь.

Сева побледнел так резко, будто чай в кружке преобразился в кипяток, готовый выплеснуться ему на голову.

– Какой ещё свидетель?! – ужаснулся он. – Я только начал приходить в сознание!

Дима хмыкнул:

– И ты опять его потеряешь.

Именно в этот момент троим неожиданно стало… по-настоящему хорошо. Не от еды и даже не от чая, а от того, что вот они – сидят плечом к плечу, ругаются, поддевают друг друга, но всё равно остаются рядом, своей маленькой троицей в большом, шумном, пахнущем гречкой мире.

…После работы на следах, после того, как инструктор произнёс своё короткое, почти суровое, но от этого ещё более значимое «Громов. Буду иметь в виду», утративший жёсткость лес снова потянул над лагерем своё мягкое майское дыхание, согревая землю и людей, как будто природа решила ненадолго расправить крылья над этими уставшими первокурсниками. За один день они уже успели пережить ночную тревогу, стрельбу, поисковую цепь, трасологические «ребусы» – и казалось, что сил на что-то ещё уже не осталось.

Через десять минут, однако, инструктор повёл их дальше – туда, где стояли два домика учебного городка, а между ними – импровизированная площадка: два стула, ящик, стопка бумаг, большой термос, и – главное – группа старшекурсников, которые, судя по их довольным, слегка хищным улыбкам, давно ждали момента, чтобы «слегка поиграть мозгами» первокурсников.

Инструктор остановился перед ними так спокойно, будто собирался объявить не практическую работу, а воскресное чаепитие.

– Следующий модуль – «полевой профайлинг», – сказал он. – Ваша задача – в течение одной минуты определить психологическое состояние свидетеля. Это не допрос. Это не проверка показаний. Это – умение видеть человека до слов.

Сева сразу побледнел второй раз за день.

Дима чуть напрягся, внутренне подтянулся.

Игорь… стал только тише и серьёзнее, словно собрался внутрь ещё плотнее, убрав всё лишнее.

Один из старшекурсников – высокий, широкоплечий парень с каштановой щетиной – сел на стул, сложил руки на коленях, и его лицо мгновенно изменилось. Он превратился в человека, которому «мешают жить»: агрессивного, нервного, дёрганого, такого, которому не хочется ни говорить, ни слушать, ни тем более находиться в этих декорациях.

– Громов. Ты первый.

Игорь подошёл так спокойно, что сама тишина вокруг показалась чем-то особенным: уверенной, собранной, аккуратной.

Старшекурсник поднял глаза, взглянул прямо на него – вызывающе, почти нагло, будто захотел стащить с Игоря его спокойную маску или хотя бы хоть чуть-чуть её треснуть.

Игорь не отвёл взгляда. Но и не стал давить в ответ. Он просто… смотрел. Наблюдал. Как он умеет.

Движение пальцев – нервное, обрывающее, словно человек всё время хочет сорваться и уйти. Плечи чуть выше обычного – зажатое напряжение, а не простая усталость. Нога мелко дрожит – не от страха, а от раздражения и внутреннего нетерпения. Взгляд – прямой, но слишком частые моргания подсказывают, что он что-то прячет, не желая выдавать, и за этим прямым взглядом стоит оборона. Поза – закрытая, локти прижаты. Ладонь прижата к колену – будто человек держит что-то в себе и не собирается отпускать наружу, пока его не «выдавят».

Через минуту Игорь заговорил – тихо, ровно, будто формулировал вывод не для оценки, не для галочки, а просто потому, что по-другому было бы нечестно:

– Раздражён, но не испуган. Отвечать будет резко, может огрызаться, спорить, сбиваться на конфликт. Если и соврёт, то скорее из упрямства, чем из страха. Похоже, замечает каждую деталь, но хочет казаться безразличным. Глаза – прямые, но движения суетливые. По ощущениям – из тех, кто не любит говорить всё сразу, а потом всё равно проговаривается, когда устает держать в себе.

Старшекурсник перестал играть и моргнул – впервые за весь модуль искренне, как обычный человек, а не персонаж.

Инструктор чуть повернул голову к Игорю, и в этом лёгком, почти ленивом повороте было что-то вроде усталого: «Да что ж ты за голова такая…» – хотя вслух он произнёс только:

– Достаточно. Отлично.

Игорь отошёл в сторону, а Дима глубже вдохнул, потому что знал: после такого планку держать сложно, но надо.

Дима подошёл к «свидетелю», и его вывод оказался точным, логическим, аккуратно выстроенным, как он сам: без лишних эмоций, по пунктам, осторожно, зато очень твёрдо.

Сева… перепутал всё.

– Он злой, потому что у него… глаза такие, – серьёзно выдал он. – Может, его девушка бросила? Или собака укусила? Или… или…

Старшекурсник едва не упал со стула от смеха; Дима тихо прикрыл лицо рукой; Игорь отвернулся, чтобы не заржать вслух, а инструктор тяжело выдохнул и произнёс:

– Степанов… в реальной работе свидетеля не спрашивают про собаку.

– Но… а вдруг…? – неуверенно пробормотал Сева.

– Сева… замолчи, – обречённо сказал Дима.

Инструктор отвернулся, но у его губ мелькнула крошечная, почти несуществующая улыбка – и для тех, кто уже начал узнавать его, эта едва заметная тень улыбки была как комплимент.

А потом… началось МУСОРНОЕ ДЕЛО.

И на этом этапе Игорь блеснул тонкостью, Дима – интеллектом, а Сева – стал абсолютной легендой.

Сектор стоял в стороне – невысокий стол, под ним мешок, рядом – пакет с одноразовыми перчатками. Всё выглядело так буднично, что именно от этого становилось ещё интереснее.

Инструктор поднял руку, как дирижёр перед первой нотой:

– Практика №5: криминалистическая диагностика мусора. Перед вами содержимое пакета, выброшенного «условным подозреваемым». Ваша задача – составить портрет человека и описать, что с ним происходило.

И он одним движением опрокинул мешок на стол.

На белую клеёнку выпало всё сразу: пустая пачка «Прима», чек из магазина с покупкой «энергетик + шоколадка», бумажка от сухариков, обрывок газеты, сломанный ключ, маленький кусочек ткани, упаковка от таблеток, шнурок, маленький пузырёк из-под капель.

Сева громко вдохнул, глядя на это разношёрстное богатство:

– Господи… кто так живёт?..

– Статистика говорит – половина страны, – невозмутимо заметил Дима.

Игорь рассматривал стол спокойно, как врач, глядящий на рентгеновский снимок, где уже заранее знает, что искать.

Первым заговорил Дима – спокойно, по-порядку:

– Курящий. Берёт дешёвое. Есть энергетики – значит, не спал недавно, требовался допинг. Шоколад – быстрый сахар. Наверное, был в дороге или на смене.

Инструктор кивнул – ровно, без особого удивления.

Потом Сева взял кусочек ткани, понюхал, сморщился и вдохновенно выдал:

– Мужик. Взрослый. Грязный. И… наверное, алкоголик. Потому что ткань пахнет… чем-то кислым. Или это я? Или земля?

Инструктор прикрыл глаза, Дима закатил свои, старшекурсники сзади начали давиться от смеха, едва удерживаясь, чтобы не заржать в голос.

И только Игорь не смеялся – наоборот, он присмотрелся внимательнее.

Он взял сломанный ключ – аккуратно, двумя пальцами, чтобы не смазать возможные детали, – посмотрел на место разлома: металл разошёлся не от ржавчины, а от усилия.

– Человек нервничал. Сильно, – тихо сказал Игорь, наклоняясь ближе. – Ключ сломан не из-за замка и не инструментом. Смотрите: излом на изгибе, без следов зажатия, заусенец рваный, как от резкого рывка рукой, а не от аккуратного проворачивания. Так обычно ломают, когда уже сорвались: не пытаются аккуратно открыть, а просто дёргают изо всех сил.

Инструктор медленно повернулся к нему, будто прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как они сказаны.

Игорь продолжил:

– Он торопился. Покупка – на ходу: энергетик плюс шоколад – быстро, «на сейчас». По чеку время – поздний вечер. Таблетки – сердечно-сосудистые. Значит… человеку больше тридцати пяти. Курит много. Нервы на пределе… или стрессовая ситуация. Возможно… разовая вспышка. Ключ мог сломать в момент конфликта.

– Конфликт со шнурком? – почтительно прошептал Сева.

– Сева… – одновременно выдохнули Дима и Игорь.

Инструктор немного помолчал, словно примеряя всё услышанное к своему опыту, а потом сказал то, что говорил редко и очень дозированно:

– Громов, Малышев. На уровне. Работа глубже, чем требуется от первокурсников.

И сделал то, чего не делал ни разу за весь день: ладонью слегка постучал по столу – коротко, тихо, почти незаметно, но для тех, кто видел, этот жест прозвучал громче любого аплодисмента.

Это было как печать:

«Вот так выглядят будущие следователи».

Глава 14. День второй.

Утро пришло не так, как оно приходит дома – не сквозь уютную, привычную тишину, не через ласковый шорох кипящего чайника и не через знакомый, почти родной запах поджаривающегося хлеба, а через резкий, холодный вздох самого воздуха, который бесцеремонно ворвался в модульный домик ещё до того, как прозвучала команда, – и Игорь поймал себя на том, что проснулся на секунду раньше сигнала: тело само поднялось на поверхность сна, как солдат, который чувствует тревогу ещё до того, как взвоет сирена.

Тусклый, сероватый свет просачивался через тонкое пластиковое окно; на стекле поблёскивали мелкие дрожащие точки – ночная влага после прошедшего дождика, и вся эта простая, незамысловатая картина казалась такой честной и правдивой, будто лагерь стоял на границе какого-то другого мира, где всё лишнее потихоньку высыпается из тебя само, без усилий, оставляя только суть: тяжёлую сонную ломоту в плечах, сухость во рту, медленный, но уверенный внутренний щелчок: «Поднимайся. Пора».

Игорь сел первым – тихо, аккуратно, чтобы не задеть кровать Димы, но Дима всё равно проснулся почти сразу: у него нервная система работала как настроенный прибор – если Игорь среагировал на тревогу, то Дима среагировал на движение друга.

А вот Сева… Сева лежал, зарывшись носом в одеяло, и пробормотал что-то нечленораздельное, очень похожее на искреннее «я ещё не готов к жизни», от чего у Игоря непроизвольно дёрнулся уголок губ.

И ровно в этот момент, будто специально дождавшись, когда первые живые звуки прокатятся по модулю, за дверью раздалось резкое, хлёсткое:

– Подъём! Проверка готовности через пять минут!

Сева подпрыгнул так, будто кто-то дёрнул за невидимый трос, и с таким ужасом огляделся, что Дима тихо хмыкнул.

– Я… я не успею… – трагически прошептал Сева, пытаясь одновременно натянуть куртку, штаны и кроссовки, но по ошибке схватил Димину ветровку.

– Это моё, – спокойно заметил Дима, перехватывая рукав.

– Ты уверен?

– На сто процентов. У меня размер не «мотылёк-стресс», а «человек нормальный».

Игорь молча застёгивал свой воротник – быстрыми, точными, уже отработанными движениями. Ему нравилась эта чёткость: вставать, пока внутри ещё всё сонное и мягкое, но мозг уже собирает себя, раскладывая утро по полочкам. Нравилась ясность – чистая, почти ледяная, которая приходит от раннего воздуха и коротких команд.

Когда троица выбежала наружу, утро обрушилось на них сразу – свежий, острый сосновый запах; дальний скрежет металлических котлов, которые тащили на кухню; низкие голоса инструкторов, разговаривающих так, будто ночь была не ночью, а просто очередным отрезком бесконечной вахты.

Игорь вдохнул глубже – и почувствовал, как окончательно приходит бодрость, как внутри становится ровно.

Сева увидел столовую и в одно мгновение обрёл смысл существования.

Дима отметил взглядом, что время – 06:02, и сухо констатировал для себя: завтрак уже почти готов, а значит, придётся стоять в очереди.

Они шли по утрамбованной деревянной дорожке мимо других курсантов, которые тоже вываливались из домиков: кто-то с опухшими глазами, кто-то уже бодрый до наглости, кто-то злой и перекошенный, кто-то, наоборот, неприлично красивый даже в помятой форменной куртке; кто-то ругался, кто-то смеялся – и всё это складывалось в живой, немного сумасшедший университетско-армейский пейзаж, от которого у Игоря неожиданно мелькнула спокойная мысль: хорошо, что они втроем здесь и вместе.

В столовой было тепло, шумно и пахло овсянкой, тушёными яблоками, крепким чёрным чаем и чуть подгоревшим хлебом.

Сева посмотрел на меню и тихо выдохнул, обречённо:

– Если это снова овсянка, я официально подаю рапорт на перевод в группу выживания.

– А что тебе не нравится в овсянке? – искренне удивился Игорь.

– Она смотрит на меня из миски так, как будто знает, что я слабее.

Игорь пошёл за подносом – привычно, аккуратно, по движению руки угадывая, какой стакан удобнее взять, какой хлеб суше, какой стол освободится раньше. Всё это он делал почти машинально – пока вдруг сбоку не поймал движение, очень лёгкое, знакомого рисунка, точно кто-то, кого он давно не видел, вошёл в тёплый свет помещения.

Он повернул голову – и увидел Ксюшу.

Она стояла чуть дальше, у окна, с подносом в руках, в серой толстовке, с немного растрёпанными волосами, и выглядела… тепло. Живо. До обидного по-настоящему.

Сева обернулся – и загорелся, как новогодняя гирлянда:

– Ксю-ша! Иди сюда! Игорь нам не даст без тебя овсянку жрать в тишине!

Дима кивнул ей сдержанно, но по-доброму – он умел так, будто понимает больше, чем собирается проговаривать вслух.

Ксюша подошла, поставила поднос, и момент, когда она села рядом, оказался удивительно мягким – настолько естественным, будто они сидели так уже раз двадцать, а не в первый лагерный день.

И ровно в эту же минуту, чуть дальше у раздачи, кто-то громко хлопнул подносом о край стойки – резко, раздражённо, как всплеск кипятка. Короткая вспышка чужого недовольства на мгновение прорезала привычный шум столовой.