Белый Колодец

– Павел говорит, я худею. Что силы уходят.

Она опустила голову.

– Это правда. Я не хочу, но когда я рядом с тобой, я невольно… тяну. Это как голод. Я не могу не пить. Но я пью не тебя, Егор. Я воду пью. Колодезную. Если я не буду пить её, я рассыплюсь, умру по-настоящему. А если буду пить только её – тебя не трону. Обещаю.

– А ночью? Во сне?

– Во сне я не контролирую. Поэтому ты должен меня будить. Сильно будить. Если надо – бей, щипай, кричи. Я не обижусь. Только… – она запнулась. – Только не целуй. Никогда больше. Обещай мне.

– Обещаю, – сказал Егор.

Он обнял её, прижал к себе. Холод её тела уже не пугал – стал привычным, почти родным.

– Я буду, – сказал он. – Буду будить. И бороться буду. Вместе с тобой.

– Спасибо, – прошептала она.

***

Вечером, когда солнце уже садилось, к ним зашла бабка Нюра. Вошла во двор, покосилась на Катерину, села на лавку, тяжело дыша.

– Игнат где? – спросила.

– В сарае, баб Нюр, – ответил Егор. – Позвать?

– Не надо. Я к тебе.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила:

– Павел был?

– Был.

– Рассказал?

– Рассказал.

– И что думаешь?

– Думаю, что Катя не такая. Она борется.

Бабка Нюра вздохнула.

– Молодой ты, Егор, глупый. Любовь у тебя в глазах, а разума нет. Но, может, оно и к лучшему. Потому что только любовь её и спасёт.

– А вы… вы верите, что можно спасти?

Старуха посмотрела на него долгим взглядом.

– Не знаю, – сказала она. – Я таких случаев не видала. Все, кто возвращался, пили живых и уходили обратно. А она… она другая. Может, потому что дитя носит. Может, потому что любит сильно. Не знаю.

Она поднялась, опираясь на клюку.

– Ты вот что, Егор. Если она ночью пойдёт к колодцу – не пускай. Любым способом не пускай. А если уйдёт – не ходи за ней. Потому что если ты за ней пойдёшь, обратно не вернёшься. Она тебя не удержит, а колодец заберёт.

– Понял.

– И Павлу скажи, пусть динамит готовит. Если что – будем колодец валить. Всей артелью.

Она ушла, шаркая по грязи, маленькая, сгорбленная, но удивительно прямая для своих лет.

***

Ночь опустилась на хутор быстро, как всегда весной. Стемнело, зажглись звёзды, и ерик зашумел громче, будто тоже готовился к чему-то.

Егор и Катерина лежали в постели, держась за руки. Она молчала, глядя в потолок. Он слушал её не-дыхание и ждал. На этот раз он приготовил верёвки – на всякий случай. Привязал её запястья к изголовью, не сильно, но крепко. Она не сопротивлялась, только посмотрела благодарно.

– Егор, – сказала она вдруг.

– А?

– Если я не проснусь… если уйду… ты не вини себя. Ты сделал всё, что мог.

– Не говори так, – он сжал её руку. – Не смей. Ты проснёшься. Я тебя разбужу.

Она не ответила. Только повернула голову и посмотрела на него. В темноте глаза её светились слабым, голубоватым светом.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Помни это.

– И я тебя.

Она закрыла глаза. И через минуту началось.

Сначала дрожь пальцев. Потом глубокий, булькающий вздох. Потом она села на кровати, не открывая глаз, и рванулась вперёд. Верёвки натянулись, впились в запястья.

– Катя! – Егор схватил её за плечи. – Катя, очнись!

Она не слышала. Тянулась к выходу, сильная, несмотря на свою худобу, и тащила его за собой.

– Не пущу! – закричал он, обхватив её. – Слышишь? Не пущу!

Она замерла. Глаза открылись – пустые, чёрные, без зрачков. Смотрели сквозь него. Потом моргнула раз, другой, и чёрная пелена схлынула, уступив место обычным, карим, родным.

– Егор… – прошептала она. – Опять?

– Опять, – ответил он, прижимая её к себе. – Но я удержал.

Она всхлипнула, уткнулась лицом ему в грудь.

– Спасибо… спасибо тебе…

– Спи, – сказал он. – Я рядом.

За окном шумела ночь, и вода в колодце поднималась всё выше, чёрная, густая, готовая принять новую жертву. Но в маленькой хате на Сухарной горел свет, и двое людей боролись с тьмой – каждый по-своему, но вместе.

А Павел в эту ночь не спал. Сидел у окна, смотрел на стекло, слушал тишину. И ждал стука.

Подушечками пальцев. По стеклу.

Тихого. Ритмичного.

Который не прекращался двадцать лет.

Глава четвёртая с половиной. День

Утро выдалось такое, что Егор проснулся не от петухов – от солнца. Оно лезло в щели ставен жёлтыми, тёплыми пальцами, шарило по половицам, по стенам, по иконам в углу, и пыль в его лучах танцевала медленно, как в церкви. За окном уже вовсю орали воробьи, где-то скрипела колодезная журавль – соседка тащила воду, – и пахло так, как пахнет только в конце апреля, когда земля уже прогрелась, но ещё не высохла: сырой чернозём, прошлогодняя листва, чуть дымок от протопленной с вечера печи.

Егор полежал немного, глядя в потолок. Рядом, на кровати, спала Катерина. Спала по-настоящему – не тем странным, неживым сном, когда она просто останавливалась, а обычным человеческим сном: щека прижата к подушке, губы чуть приоткрыты, волосы разметались по наволочке. Она дышала. Ровно, спокойно, и от этого дыхания грудь её поднималась и опускалась, и это было так обыкновенно, так правильно, что у Егора защипало в глазах.

Он не стал её будить. Осторожно выпростал руку из-под одеяла, сел, натянул штаны, рубаху. Босиком прошлёпал в горницу, где отец уже возился у печи.

– Чего рано? – спросил Игнат, не оборачиваясь.

– Не спится, – ответил Егор. – Солнце разбудило.

– Ну и правильно. Делов нынче много. Крыша у сарая течёт, вчерась глядел – дыра. Надо залатать, пока дожди не пришли.

– Залатаю, батя.

Егор умылся из рукомойника, вытерся рушником, сел за стол. Отец поставил перед ним чугунок с кашей, налил молока. Ели молча – по-мужски, быстро, без разговоров. Только Игнат изредка поглядывал в сторону комнаты, где спала Катерина, и вздыхал.

– Спит ещё? – спросил он.

– Спит, – ответил Егор. – Пусть спит. Ей отдыхать надо.

– Ну-ну, – отец покивал, встал, собрал посуду. – Я во двор. Курям задам, потом за сеном схожу. А ты крышей займись.

– Займусь.

Игнат вышел, прикрыв за собой дверь. Егор допил молоко, поставил кружку, прошёл в комнату. Катерина лежала всё так же – щека в подушку, волосы по подушке. Он постоял, глядя на неё, потом наклонился, поцеловал в висок. Кожа была прохладной, но не ледяной – как у человека, который только что встал из-под одеяла. И пахло от неё не колодцем – хлебом, молоком, тем самым, прежним, живым.

– Просыпайся, – шепнул он. – Солнце уже высоко.

Она пошевелилась, поморщилась, как кошка, которая не хочет просыпаться, потом открыла глаза. Карие, тёплые, сонные.

– Егор? – голос был хриплым, спросонья.

– Я. Вставай, завтрак на столе.

Она улыбнулась – той улыбкой, от которой у него всегда теплело внутри, – и потянулась. Долго, сладко, хрустнув костями. Потом села, поправила волосы.

– А который час?

– Уже около восьми.

– Ой, – она всплеснула руками. – Проспала. А батя?

– Уже покормил, во дворе.

– Ну вот, – Катерина нахмурилась, но тут же рассмеялась. – Старый, а всё сам. Ладно, встаю.