Спасение ценой крови - Красный джентльмен

- Чего надо? - спросил он низким хриплым голосом.

- Товар. И информацию.

Он медленно окинул меня взглядом с головы до ног. Дешёвая куртка, стоптанные кроссовки, усталое лицо, чужая манера держаться. Чужака здесь видели сразу.

- Первый раз?

- спросил он.

- Да.

- Правила знаешь?

- Нет.

Он чуть склонил голову, будто это его даже позабавило.

- Тогда слушай внимательно. Без фото. Без записей. Телефон достанешь не вовремя - выйдешь без зубов. Шум поднимешь - вылетишь быстрее, чем успеешь понять, кто тебя ударил. Кинешь кого-то на деньги - тебя найдут. Не сегодня, так завтра. Понял?

- Понял.

- Деньги есть?

- Есть.

Он смотрел ещё секунду, явно решая, не завернуть ли меня на месте. Потом трижды коротко и один раз длинно постучал в дверь. Замок щёлкнул, створка чуть приоткрылась, и меня впустили внутрь.

В подвале было душно, как в закрытой печи. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный химией: растворитель, пластик, дешёвый табак, перегретая проводка, что-то сладкое и приторное, от чего першило в горле. Красные лампы под потолком делали лица неестественными, будто все вокруг надели полупрозрачные маски из света и тени.

Помещение тянулось вглубь длинным коридором-подвалом. Голые бетонные стены, низкий потолок, голый пол, местами покрытый старым линолеумом или металлическими листами. Вдоль стен стояли прилавки из фанеры, стекла и алюминиевых рам. Где-то лежали ампулы с усилителями разных цветов, размеров и маркировок, часть которых я никогда не видел. Где-то продавали электрошокеры, ножи, кастеты, складные дубинки. На одном столе я заметил пару компактных пистолетов в прозрачном пластиковом боксе, словно это были не оружие, а ювелирные изделия. Чуть дальше - платы, микросхемы, какие-то пластины с контактами, армированные перчатки, фальшивые пропуска, жетоны, подозрительные медикаменты и импланты, происхождение которых не хотелось выяснять.

Покупатели старались не смотреть друг другу в глаза. Это было почти правило. Здесь все понимали: чем меньше ты знаешь о чужих делах, тем дольше живёшь спокойно. Пара человек о чём-то торговалась шёпотом. Кто-то проверял нож на баланс. Где-то смеялись слишком тихо. За одним столом сидели двое явно не покупателей - один нервно крутил зажигалку, второй что-то чертил пальцем по столешнице. Они замолчали, когда я проходил мимо, и проводили меня взглядами. Это место было слишком тесным, чтобы остаться незамеченным, и слишком грязным, чтобы это комуто нравилось.

Я шёл вдоль прилавков медленно, не спеша, будто просто присматриваюсь. На деле искал что-то конкретное. И нашёл.

Старик со шрамом через всю щёку сидел за самым неприметным столом. Его товар отличался от всего остального рынка сразу. Никакого оружия. Никаких ампул. Только маски. Они лежали на чёрной ткани аккуратными рядами и выглядели странно живыми - тонкие, эластичные, с едва заметным металлическим отливом. При красном свете казалось, будто это не товар, а набор чужих лиц, временно сложенных на хранение.

Старик раскладывал их медленно, скрюченными артритными пальцами, почти нежно. Как будто обращался не с контрабандой, а с чем-то хрупким и ценным. Шрам тянулся от виска через бровь к скуле и терялся в неопрятной седой бороде. Один глаз подрагивал чаще другого. Но, несмотря на старость, в нём чувствовалась внимательность человека, который пережил достаточно, чтобы не недооценивать никого.

Я остановился напротив.

Он не заговорил первым. Только поднял на меня мутный желтоватый взгляд и ждал.

Я взял одну из масок двумя пальцами. На ощупь она была холодной, как влажный шёлк, но под поверхностью чувствовалась едва заметная вибрация, словно в ней что-то спало и сейчас начинало просыпаться.

- Что за зверь? - спросил я.

Старик кашлянул в кулак.

- Маскировка лица. Нано-био-сетка, - ответил он скрипучим голосом. - Если бумаги не врут, старые армейские разработки. Ломает распознавание для камер и живого взгляда. Не магия. Свет, текстура, микрорельеф, тепловой рисунок. Нормальная штука, если знаешь, чего от неё ждать.

- Сколько держит?

- Восемь часов уверенно. Десять - если повезёт и не вспотеешь как в бане. Потом края начнут отходить. Пойдёт жжение - снимай.

- Цена?

Он чуть прищурился, изучая меня.

- Тебе - четыреста.

- Дорого.

- Дешёвое лицо запоминают быстрее, - невозмутимо ответил он. - Хочешь дешевле - иди к соседям. У них китайская дрянь. Через три часа полезет пузырями, а потом будешь неделю ходить с рожей, как после ожога.

Я продолжал держать маску, а он, видимо, решил добавить убедительности.

- Эта поношенная, но рабочая. Не витринный товар. С левого потока. Такие иногда всплывают после списаний, потерянных схронов или когда у армейцев внезапно оказывается плохой учёт. Документы говорят одно, жизнь - другое.

- Сбои? - спросил я.

- У всего бывают. Но если не идиот - обойдёшься без них. Слушай внимательно.

Он наклонился ближе. Я почувствовал запах старой ткани, лекарств и чего-то металлического.

- Если на коже порезы, ссадины, ожоги - будет жечь. Если переберёшь со спиртным, материал может дать реакцию. Отёк, зуд, краснота. Если начнёт отслаиваться - не дери. Дай сама сойдёт. Потянешь силой - снимешь вместе со своей кожей. Понял?

- Понял.

- И ещё. Не стой под слишком ярким светом и не торчи на одном месте. Маска ломает узнавание, а не делает тебя невидимым. Люди запоминают не только лицо. Походку. Голос. Привычки. Взгляд. Манеру держать голову. Всё это тоже выдаёт.

Это мне понравилось. Честное предупреждение звучало убедительнее любой рекламы.

- Проверить можно? - спросил я.

Старик с явным неудовольствием полез под стол и достал маленькое зеркало с треснувшим краем.

- На минуту. Без полной активации.

Я приложил маску к лицу. Материал лёг мягко, почти сам. По скулам разошлось странное холодноватое покалывание, будто по коже пробежали мелкие насекомые. Не больно, но неприятно. Я посмотрел в зеркало.

Изменения были не радикальными, и именно поэтому работали хорошо. Нос казался чуть шире. Подбородок - тяжелее. Скулы сглаженнее. Даже расстояние между глазами воспринималось иначе. Это не было новым лицом, скорее - моим лицом, которое сложно удержать в памяти правильным. Идеальный вариант для человека, который не хочет быть узнанным, но и не может позволить себе настоящую высокоуровневую маскировку.

Я снял маску.

- Беру.

Отдавать 400 000 вон было неприятно почти физически. Эта сумма сразу съедала слишком большую часть моего запаса. Но именно поэтому она и была важна: дешёвые решения в моей жизни слишком часто оказывались ловушкой. Я отсчитал купюры и положил на стол. Старик даже не пересчитал - просто ссыпал деньги в железный ящик под прилавком и щёлкнул замком.

- Удачи, парень, - сказал он. - И помни: инструмент не делает человека сильнее. Он только даёт шанс ошибиться чуть позже.

- Обнадёживающе, - хмыкнул я.

- Я не для надежды здесь сижу, - ответил он. - Я для сделки.

Это было, пожалуй, самой честной фразой, которую я услышал за весь вечер.

Я убрал маску во внутренний карман, ещё раз обвёл взглядом подвал и пошёл к выходу. Уже на лестнице почувствовал, как горло слегка першит - вероятно, от тяжёлого химического воздуха. Ничего необычного. В таких местах чистый кислород никто не продаёт.

Снаружи стало прохладнее. Или мне так показалось после духоты подвала. Я отошёл в самый тёмный угол переулка, достал покупку ещё раз, внимательно осмотрел швы, края, внутреннюю мембрану. Потом спрятал глубже - в рюкзак, под запасную одежду и документы. Носить такую вещь во внутреннем кармане слишком близко к телу почему-то не хотелось.

Обратный путь до мотеля занял больше времени, чем обычно. Ночной город уже начинал уставать. Шум не исчез, но стал вязким и редким. Такси попадались реже. Пьяные голоса звучали глуше. Уличные продавцы лениво собирали пластиковые стулья. Где-то на востоке небо начало понемногу светлеть, ещё не рассветом, а только обещанием рассвета.

Когда я вошёл в мотель, в коридоре стоял знакомый запах сырости, дешёвого стирального порошка и старого линолеума. Где-то за стеной работал телевизор, в другом номере кто-то кашлянул, потом всё снова стихло. Я поднялся к себе, открыл дверь, зашёл внутрь и запер щеколду.

Комната была маленькой, как всегда. Кровать, стул, раковина, зеркало, бледная лампа на стене. В таком месте время не течёт - оно просто накапливается в виде усталости.

Я бросил рюкзак на пол, сел на край кровати и несколько секунд просто сидел, опустив плечи. Тело наконец позволило себе признать, насколько оно вымотано. Хотелось снять обувь, стянуть куртку, упасть на матрас и отключиться. Я стянул куртку, бросил её на стул - и в этот момент закашлялся.

Сначала легко. Просто запершило в горле после подвала и холодного воздуха.

Потом сильнее.

Кашель быстро стал глубоким, выворачивающим, болезненным. Я согнулся, упёрся ладонью в матрас, пытаясь продышаться. Горло будто стянуло изнутри ледяной проволокой. Несколько секунд я ждал, что отпустит. Не отпустило. Новый спазм ударил сильнее предыдущего.

Я поднялся и, шатаясь, дошёл до раковины. Следующий кашель согнул меня почти пополам. Я сплюнул в белую эмаль - и увидел кровь.

Яркую. Слишком заметную, чтобы списать на пустяк.

На секунду внутри всё похолодело. Я открыл кран на полную, вода ударила в раковину, разбавляя красное пятно, но горло снова сжалось спазмом. Ещё один кашель - и ещё тонкие красные нити ушли в слив вместе с водой.

Я стоял, вцепившись в край умывальника, и смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо стало бледнее обычного. Под глазами лежали тени, глубокие и синие. На висках выступил пот. Губы пересохли. Со стороны я выглядел не как человек, который всё контролирует, а как тот, кто слишком долго делает вид, будто справляется.

«Перенапряжение», - сказал я себе.

Это было только предположение, и я это понимал. Причин могло быть много: складская пыль, недосып, химия из подвала, постоянное использование силы, общий износ организма, старые проблемы, которые я упрямо игнорировал. Но в тот момент мне нужен был не честный диагноз, а временное объяснение, которое позволило бы не паниковать.

Я умылся холодной водой. Смыл всё из раковины. Вытер рот тыльной стороной ладони и ещё раз посмотрел на себя.

- Ещё два дня, - сказал я отражению почти беззвучно.

Два дня на складе, если не сорвусь раньше. Два дня, чтобы собрать ещё немного денег, удержаться на поверхности и найти вход в более крупное дело. Маска уже была. Это значило, что я сделал шаг дальше, чем собирался ещё вчера. Теперь нужно было не просто двигаться, а двигаться умно.

Я выключил свет и лёг на кровать прямо в одежде. Комната сразу стала тесной и тёмной. За стеной кто-то храпел. Где-то в трубах тикала вода. С улицы доносился редкий шум машин. Но сон не шёл.

Во рту держался металлический привкус. Горло саднило. Тело ныло после смены и драки. Каждый раз, когда я закрывал глаза, в голове всплывали фрагменты ночи: мигающий фонарь, вырывающаяся сумка, глухой удар о кирпич, красный свет подвала, лицо старика, кровь в раковине. Всё это не складывалось в единую картину, а скорее наслаивалось одно на другое, давя, как влажная ткань.

И хуже всего было ощущение, что сегодняшняя ночь что-то сдвинула. Я вмешался там, где должен был пройти мимо. Засветился сильнее, чем собирался. Полез на рынок раньше, чем был готов. Купил инструмент, который открывал двери и одновременно повышал цену ошибки. Словно до этого я ещё держался на краю, а теперь сделал шаг внутрь другой жизни - той, где нельзя долго оставаться наблюдателем.

Город этой ночью будто впервые повернулся ко мне настоящим лицом. Не дневным, не приличным, не тем, которое показывают туристам, офисным работникам и камерам новостей. А другим - ночным, голодным, полным подпольных сделок, дешёвого насилия, мутных возможностей и людей, которые живут между правилами. И я уже не мог сделать вид, будто это меня не касается.

Я лежал в темноте, слушал своё слишком громкое дыхание и думал только об одном:

Два дня.

И найти дело крупнее, пока время ещё вообще остаётся.

Глава 4

Смена закончилась не «ближе к полуночи», как любили говорить на складе, а в 23:30 - по табелю, по писку турникета и по злому голосу бригадира, который лично следил, чтобы никто не ушёл раньше. К этому часу огромный ангар уже выдыхался: моторы погрузчиков молчали, только где-то в дальнем ряду железно звякала цепь, которой закрепляли последние паллеты, и скрипели колёса тележки, катившейся по бетонному полу с рытвинами. В воздухе стоял тяжёлый запах картона, пыли, мокрой мешковины, дешёвого энергетика и человеческого пота. Такой запах въедается в кожу так же надёжно, как машинное масло в рабочие штаны.

Я снял перчатки и несколько секунд просто стоял, опустив руки вдоль тела. Спина ныла густо, тупо, почти приятно - как ноет не болезнь, а работа, когда мышцы устают честно, без подлости. Моя способность давала отдачу, на тело, чем больше вес и количество поднятых объектов, тем сильнее нагружалось тело. Но эта усталость была понятной. Её можно было перенести, запить водой, переспать. Намного хуже было то, что жило внутри грудной клетки и время от времени напоминало о себе сухим хрустом где-то под рёбрами.

- Эй, ты сегодня как мертвец ходишь, - бросил ему парень с соседней линии, закидывая ремни крепления на плечо. - Опять не спал?

- А когда тут спать? - ответил он без раздражения.

- Жену заведи. Тогда не только спать перестанешь, но и жить, - хохотнул кто-то у ворот.

- Сначала зарплату нам заведи, - отозвался ещё один голос.

Смех был усталым, беззлобным и коротким. Люди на ночной разгрузке шутили почти всегда одинаково: про жён, долги, штрафы, спины, начальство и то, как хорошо было бы однажды не проснуться к смене. В этом не было особого веселья, только привычка смягчать жизнь словами, пока она не начала давить совсем всерьёз.

Поток работников потянулся к раздевалке и дальше - к проходной. Я пошёл вместе со всеми, не торопясь и не отставая. Слишком заметная спешка так же подозрительна, как и нарочитая медлительность. У стены с объявлением о переработках он задержался ровно на секунду, будто читает новые ставки, потом сунул руку в карман и нахмурился, словно что-то ищет.

- Чего застыл? - спросил Чоль, здоровяк с участка автозапчастей. На нём даже после смены висел сладковатый запах резины и смазки

- Зажигалку, кажется, оставил.

- Ты ж бросил вроде.

- Иногда держу при себе.

- Ну-ну, - хмыкнул Чоль. - Все бросают. Потом снова начинают.

Я пожал плечами и свернул не к проходной, а за контейнеры, туда, где между стеной и штабелем старых поддонов был зажат тесный, щелястый закуток, который на складе называли «курилкой». Формально курить там запрещалось, поэтому все туда и ходили. Камера над углом давно висела слепая - в стекле трещина, линза мутная от пыли, - а начальство ленилось обходить дальний двор после конца смены. Вместо табуретов тут лежали две старые автомобильные покрышки, одна перевёрнутая вверх дном, чтобы служить столиком, и на ней стояла раздавленная пластиковая бутылка, доверху набитая окурками.

Я встал в тень, ближе к контейнеру, где из-за ветра было холоднее, но зато можно было слушать, не попадая в круг жёлтого света. Достал из кармана дешёвую зажигалку без газа, пощёлкал ею для вида и снова спрятал.

Сам я не курил уже полгода. Не потому, что внезапно испугался за здоровье. За своё здоровье он, если честно, перестал бояться в тот день, когда впервые увидел кровь в мокроте и понял это слишком быстро, без визита к врачу и без права на заблуждение. Просто сигареты стали лишней роскошью. И лишней слабостью. Если в груди и так тлеет, зачем ещё подносить огонь?

Но «курилка» была полезным местом. Здесь люди говорили свободнее. На свежем воздухе, в полутьме, после смены, с первой затяжкой — самые осторожные начинали болтать лишнее, а самые болтливые переставали фильтровать слова совсем.

Чоль тяжело опустился на покрышку и щёлкнул зажигалкой.

- Слышал про восточный склад? - спросил он, выпуская дым в сторону.

Вторым был Минсок - жилистый, сутулый, с постоянно воспалёнными глазами. Он работал то на упаковке, то на разгрузке, то ещё где-то, где платили налом за лишние часы. Курил он быстро, жадно, будто пытался втолкнуть в себя сразу весь табак.

- Который за мостом? - переспросил Минсок. - Где крыша зимой просела?

- Он самый.

- И что с ним?

- Да ничего. Просто сегодня один водила сказал, что там свет каждую ночь. И музыку слышно даже с дороги. Я думал, подростки забрались или банда опять варят своё дерьмо.

Минсок посмотрел на него так, будто Чоль нарочно издевается.

- Не ходи туда даже за деньги.

- С чего вдруг? - Чоль осклабился. - Боишься, меня там обидят?

- Я серьёзно.

- А я будто нет.

Минсок выругался вполголоса и затянулся так, что сигарета коротко вспыхнула до фильтра.

- Там теперь не шваль обычная, - сказал он. - Не те, кто кабель на медь режет и по подвалам прячется. Там люди другие. Машины без номеров. Музыка - да, есть. Но это не для веселья. Это чтобы шум перекрывать.

- Какой ещё шум?

- Разный.

- Вот умеешь ты сказать так, чтобы вообще ничего не понять, - ухмыльнулся Чоль.

- А ты умеешь лезть туда, куда умные не суются.

- Значит, надо соваться только дуракам?

- Надо иногда просто жить подольше.

Чоль покрутил сигарету в пальцах.

- Слышал что-то конкретное? Или как всегда: «у меня есть знакомый знакомого, которому сосед рассказал»?

- Конкретное? - Минсок сплюнул в сторону. - Конкретное такое: грузчик с мясной базы пропал. За три дня до этого он хвастался, что знает, где на окраине можно сорвать куш без риска. Потом его рюкзак нашли в канаве у канала. Без денег, без телефона. Самого нет.

- Может, сбежал.

- Ага. Без документов, без куртки, зимой. Конечно, сбежал.

- Люди исчезают и без следов.

- Согласен. Только совпадений многовато. Ещё один парень видел, как туда ночью кого-то тащили. Не пьяного - связанного. Сказал участковому. Участковый ответил: «Держись подальше, сам разберусь». - Минсок криво усмехнулся. - Когда полиция начинает говорить «держись подальше», это значит, что там либо их доля, либо туда даже они не хотят лезть.

Чоль не сразу ответил. Он любил показную браваду, но не был самоубийцей.

- Притон как притон, - наконец сказал он уже тише. - Таких по промзоне полно. Пацаны с пушками, таблетки, краденый инструмент. Живут на мелочи.

- Если бы на мелочи, мне было бы плевать.

- А на чём тогда?

Минсок помедлил, оглянулся на темноту двора и понизил голос:

- Слышал, они на тяжёлое полезли.

- Это как?

- Для аномалов stuff таскают. Стволы с переделкой. Ампулы. Медоборудование. Чёрт его знает что ещё. Один парень с разборки клялся, что видел там кейс с биометкой и охладительный модуль, как в клиниках.

- В клиниках? - фыркнул Чоль. - Ты сам себя слышишь?

- Слышу. И тебе советую услышать. Обычная шпана не покупает медицинские контуры и не ставит на шухере людей с наушниками и переделанными травматами.

- Может, продают врачу какому-то левак.

- Может.

- Может, вообще байки.

- Может. Иди проверь, если хочешь.

Повисла короткая пауза. Слышно было, как где-то вдалеке хлопнула дверца фургона и как ветер шуршит полиэтиленом на верхних паллетах.

- А ты что, сам видел? - спросил Чоль.

- Видел не всё. Но мне хватило того, что видел. У дальнего въезда стояли двое. Не бухие, не накуренные. Нормальные, собранные. Один мне просто сказал: «Повернись и забудь дорогу». Без крика, без угроз. И знаешь, хуже всего именно такие слова. Когда человек не пугает - значит, уверен, что ему не придётся.

- И ты повернулся?

- А ты бы нет?

Чоль промолчал. Минсок ткнул окурком в бутылку-пепельницу и добавил:

- Там что-то не по нашему уровню. Не по складскому, не по дворовому. Если полезешь - либо сорвёшь копейки, либо влипнешь в историю, которую не отмоешь.

- Слабаки, - усмехнулся Чоль, но уже без прежнего напора. - Всем сейчас страшно. Лишь бы на мелочи наживаться.

- Заткнись, - отрезал Минсок. - Ты если не понимаешь, не делай вид, что это смешно. Там не мелочь.

- Да чего ты завёлся-то?

- Потому что я одного такого смельчака знал. Он тоже думал: «слабаки». А потом его неделю искали, нашли в морге.

В тени у контейнера он почувствовал, как пальцы в кармане сами собой сжали пустой корпус зажигалки.

Притон. Восточный склад. Тяжёлые вещи. Медоборудование. Переделанные стволы. Охрана.

Информация была обрывочной, наполовину слухами, наполовину испугом, но в таких местах всё важное именно так и приходит - не в виде чистого отчёта, а в клочках чужих разговоров. Он давно научился собирать из них контур реальности.

Чоль поднялся первым.

- Ладно, мудрец, я домой. Жена убьёт, если опять притащусь под утро.

- Жена тебя и так когда-нибудь убьёт, - сказал Минсок.

- Зато не в канаве за мостом.

Они коротко хохотнули и пошли к проходной. Минсок задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но передумал. Через минуту во дворе остались только ветер, тусклый фонарь и он сам.

Я вышел из тени и остановился прямо под лампой. Жёлтый свет лег на руки, на красные следы от перчаток, на сбитые костяшки, на чуть дрожащие пальцы.

Вынул телефон. Экран ожил, осветив лицо сестры на заставке. Фото было сделано в палате: бледная кожа, тонкая улыбка, трубки, датчики, больничный свет, который никому не идёт. Она тогда ещё пыталась шутить, что выглядит как героиня дешёвой драмы. Он посмеялся вместе с ней, а потом вышел в коридор и десять минут стоял у автомата с кофе, потому что не мог вдохнуть до конца.

На экране висело новое уведомление от клиники. Он открыл его сразу, без той привычной задержки, когда человек надеется, что непрочитанные цифры не существуют.

Пополнение депозита требуется в течение 78 часов.

Сумма была знакомой. Она повторялась так часто, что стала почти ритмом моей жизни. Зарплаты грузчика хватало на несколько дней. Всё остальное добиралось унижением: долгами у знакомых, подработками в серой зоне, продажей вещей, а потом и ночными вылазками туда, куда нормальный человек не полез бы ни за какие деньги.

Я опустил телефон и какое-то время смотрел в пустоту двора. Потом подумал почти спокойно, без пафоса и жалости к себе:

Рак не убьёт меня быстрее, чем эта нищета.

Следующая мысль пришла ещё холоднее:

Но я хотя бы успею сделать так, чтобы она не умерла следом.

Я убрал телефон, натянул перчатки обратно — на улице они спасали не столько от холода, сколько от случайных касаний — и пошёл домой быстрым шагом.

Глава 5

Я сменит место проживание, новое находилось в старом квартале, между закрывшейся обувной мастерской и лавкой, где днём продавали нитки, фурнитуру и дешёвые пластиковые расчёски, а ночью — если знать, кому стучать, - поддельные рецепты, серые пропуска и иногда таблетки без упаковок. Дом был таким старым, что ступени на лестнице прогибались под ногами, а стены пахли влажной штукатуркой, мылом и старой тканью.

Комнату я снимал у старухи-портнихи по имени госпожа Хан. Сухая, сутулая, с руками, похожими на птичьи лапы, она почти всегда сидела у своей машинки и подшивала чужую жизнь - брюки, манжеты, школьную форму, дешёвые пальто. Она мало о нём знала и ещё меньше спрашивала. Возможно, из уважения к чужой беде. Возможно, из равнодушия. Возможно, потому, что сама когда-то научилась не задавать лишних вопросов тем, кто платит вовремя и приходит тихо.

Когда я открыл входную дверь, из её комнаты всё ещё лился свет. Машинка стрекотала, как насекомое.

- Это ты? — донёсся её голос.

- Я.

- Поздно.

- Смена затянулась.

- На складе всегда всё затягивается, когда начальству не хватает совести, - проворчала она. - Поешь хотя бы. На кухне суп.

Он замер на секунду.

- Спасибо. Не хочу.

- Не хочешь - это когда у человека выбор есть. А ты поешь.

Я хотел отказаться, но она бы всё равно не отстала. Поэтому молча налил себе половину миски и съел стоя. Пока ел, она сказала из-за двери:

- Ты кашляешь чаще.

- Простыл.

- Не ври старым людям. Мы на враньё быстрее молодых реагируем.

Я ничего не ответил и ушёл к себе.

Комната была маленькая: кровать, стол, треснувшее зеркало, полка с лекарствами, таз под окном. Я скинул куртку, поставил рюкзак на кровать и достал металлический футляр.

Наномаска лежала внутри на чёрной подкладке, тонкая и блестящая, как слой жидкого металла. Дорогая покупка. Безумно дорогая. Но уже не раз спасавшая мне шкуру.