Спасение ценой крови - Красный джентльмен

- Глубокая кома, молодой человек.

- Мы делаем всё, что можем.

- Шансы есть, но они очень небольшие.

- Нужно готовиться к любому исходу.

Я сидел рядом с ней вторые сутки почти без сна. Глаза жгло, в висках стучало, но закрыть веки было страшно: казалось, стоит отвлечься на минуту - и она уйдёт. Вокруг стояла стерильная больничная тишина, разбавленная ровным писком аппаратов и редкими шагами в коридоре. На тумбочке стоял стакан с водой. Самый обычный. Полный до краёв.

Я смотрел на Катю и чувствовал, как внутри поднимается такая ярость, что она уже не помещается в теле.

Я ненавидел дорогу. Машину. Дождь. Врачей с их правильными словами. Ту секунду, в которую мир решил разломать мою жизнь. Я ненавидел собственное бессилие больше всего. От него хотелось орать, ломать стены, рвать провода из аппаратов, делать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть рядом и ждать, пока судьба решит, оставить ей дыхание или забрать.

И тогда стакан дрогнул.

Сначала я подумал, что у меня просто плывёт зрение от усталости. Но стакан качнулся снова. Вода внутри пошла мелкой рябью, как будто к поверхности прикоснулся невидимый палец. Потом — плавно, без рывка — стеклянный цилиндр поднялся в воздух, завис на уровне моих глаз, качнулся и с глухим стуком опустился обратно, расплескав воду на клеёнку.

Я замер.

Несколько секунд я не дышал вовсе.

Смотрел то на стакан, то на свои руки, будто между ними вот-вот появится видимая нить, объясняющая всё. Но ничего не появилось. Обычные руки. Заусенцы на пальцах. Старая мозоль у основания ладони. Сбитый когда-то сустав мизинца. Ни света, ни знаков, ни чудесной метки.

Только стакан, который двигался сам.

Или не сам.

Следующие дни я упрямо убеждал себя, что схожу с ума. Горе, бессонница, стресс - мозг мог подбросить что угодно. Но потом, когда я остался один в пустой квартире родителей, я посмотрел на вилку, лежащую на столе, и она скользнула ко мне. Не покатилась. Не дёрнулась от наклона столешницы. Скользнула так плавно, словно её тащила невидимая ладонь.

После этого сомневаться стало труднее.

Я начал проверять.

Сначала - осторожно, почти испуганно. Монета. Спичечный коробок. Зажигалка. Пульт. Потом - ложка, тарелка, книга. Несколько раз не получалось вовсе, и я снова убеждал себя, что всё померещилось. Но сила отзывалась, когда я злился, когда уставал, когда не мог уснуть, когда думал о Кате, когда внутри всё было натянуто до предела. Она приходила не по приказу, а на эмоцию. Как если бы в теле открылся ещё один орган, о котором я раньше не знал.

Через неделю я уже мог двигать по столу мелкие предметы без прямого касания.

Через две - приподнимать кружку.

Через месяц я удержал в воздухе машину целых десять минут и, честно говоря, едва не заорал от смеси восторга и ужаса.

Сила была похожа на вторую кровь.

На дополнительное дыхание.

На невидимую мышцу, которой раньше не существовало и которую теперь приходилось учиться напрягать вслепую. Иногда по ночам я просыпался с ощущением, будто всё тело гудит, наполненное чем-то горячим, тяжёлым и текучим. Тогда лампа начинала мерцать, ложки в ящике едва слышно звякали, а вода в стакане покрывалась кругами. Я лежал в темноте, смотрел в потолок и понимал: это не сон. Это я.

Но вместе с силой пришла плата.

Сначала врачи списывали моё состояние на последствия аварии и нервное истощение. Потом - на переутомление. Потом направили на дополнительные обследования. Анализы крови. Снимки. МРТ. Бесконечные кабинеты с пластиковыми стульями и запахом дезинфекции. Медсёстры, которые отводят глаза, когда знают что-то неприятное раньше тебя. Главврач, каждый раз просящий задержаться на пять минут. Всё это складывалось в знакомую любому больному картину: тебе ещё ничего не сказали, но тело уже догадалось.

Разговор состоялся в кабинете с облупившейся краской на двери и тусклой лампой под потолком. Врач был немолодой, с седыми висками и руками человека, который видел слишком многое, чтобы тратить слова на ложную бодрость. Он разложил перед собой снимки и долго молчал, словно подбирая не формулировку, а степень честности.

- Чон Хо, - сказал он наконец. - У вас серьёзная проблема. Очень серьёзная.

Я молчал.

Он перевёл взгляд на бумаги.

- Процесс на ранней стадии, но он уже идёт. Мы можем предложить курс, операцию, дополнительные методы. Шансы есть. Но они не те, на которые человек вправе спокойно опереться.

- Насколько не те? - спросил я.

Он устало провёл пальцем по снимку

- Если всё сложится хорошо - пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть меньше. Сказать точнее я не могу.

Катя сразу встала у меня перед глазами. Её лицо на подушке. Тонкая шея. Трубки. И я вдруг очень ясно понял: любое решение про меня теперь автоматически крадёт время у неё.

- А если не делать ничего? - спросил я после паузы.

Врач поднял на меня глаза.

Он не любил этот вопрос. Никто из врачей его не любит, потому что в нём всегда звучит не статистика, а отчаяние.

- От года до пяти лет, - сказал он. - Если повезёт. Но в таких вещах слово «повезёт» звучит слишком самоуверенно с моей стороны.

Я кивнул, будто речь шла о погоде.

Вышел из кабинета, спустился по лестнице, потому что лифт снова не работал, и оказался во дворе больницы. Владивостокский ветер ударил в лицо - солёный, холодный, злой. Над городом висело серое небо, низкое, как крышка. И вот тогда внутри меня что-то окончательно перевернулось.

Это было не отчаяние.

Не паника

Не даже страх.

Скорее ясность. Холодная, жёсткая, почти хищная ясность человека, которому вдруг обрезали все лишние варианты. Мир перестал быть широким. Он сузился до одной цели.

Катя должна жить.

Дальше началась распродажа моей прежней жизни.

Я продал квартиру родителей - быстро, дёшево, почти за бесценок, потому что ждать выгодной сделки мог тот, у кого есть время. У меня его не было. Продал отцовскую старую «Хонду», которую он чинил чаще, чем ездил, и всё равно любил почти нежно. Продал мамины украшения: тонкое кольцо, серьги с бирюзой, брошь от бабушки, которую мама надевала только по большим праздникам. Продал технику, инструменты, мебель, свой ноутбук, без которого раньше не представлял жизни. Комнаты пустели быстро, как будто дом сам хотел избавиться от памяти, чтобы меньше болело.

Каждая копейка уходила на Катю.

Аппараты. Лекарства. Уход. Платные процедуры. Сиделки. Консультации. Что-то действительно нужное, что-то сомнительное, но от чего я не мог отказаться, потому что вдруг именно это окажется тем самым шансом. Деньги утекали сквозь пальцы. Их хватало ровно на то, чтобы она продолжала дышать. На моё лечение их уже не оставалось. И, если честно, я перестал считать это несправедливостью. Это было просто уравнение. В одном его конце была она. В другом - я. Выбирать было не из чего.

Ночами, в почти пустой квартире, где от прежней жизни остались только вмятины на полу от мебели, гвозди в стенах и запах пыли, я учился пользоваться даром.

Иногда - намеренно.

Иногда - потому что иначе не мог сдержать переполнявшее изнутри давление.

Однажды я впервые поднял в воздух самого себя.

Это произошло не пафосно и не красиво. Я стоял посреди комнаты, смотрел на выцветшие обои и трещину в штукатурке, и вдруг почувствовал, что если не попробую сейчас, то сойду с ума от собственного бессилия. Сила подхватила меня рывком, потом выровнялась. Ноги оторвались от пола. Я завис под потолком, слыша только гул сердца в ушах. Невесомость оказалась не мягкой, а тревожной. Как если бы сама реальность на секунду забыла обо мне и перестала тянуть вниз.

Я провисел так почти минуту.

Когда опустился, ноги подогнулись. Я рухнул на колени, закашлялся, уткнулся ладонью в пол и увидел, как на пол капает кровь из носа. Красная, тёплая, слишком яркая в тусклом свете.

Вот тогда я окончательно понял простую вещь: дар не спасает от цены. Иногда он и есть часть этой цены.

На следующее утро я снова пришёл в больницу.

Сел на край Катиной кровати. Взял её прохладную ладонь в свою. Аппараты пищали ровно и оттого почти издевательски спокойно. Я помнил эту руку живой — упрямой, тёплой, вечно в движении. Помнил, как в детстве мы мерились силой, как она сжимала мои пальцы и смеялась, когда я нарочно поддавался.

Теперь её ладонь лежала в моей без ответа.

Я наклонился к самому её уху.

- Катя, - прошептал я. - Я не знаю как. Но я сделаю. Слышишь? Я найду способ. Я переверну этот чёртов мир, если придётся. Только держись. Не уходи за ними. Ещё не время.

Я поцеловал её в лоб. Горячий, сухой. Пахнущий больницей, лекарствами, чистым бельём и бедой.

Потом вышел на улицу.

Туман уже полз с моря, окутывая сопки, пряча корабли в бухте, превращая фонари в расплывчатые оранжевые пятна. Я стоял посреди этого знакомого серого марева и смотрел, как мир теряет чёткие очертания. И вдруг понял: героем мне не стать. По крайней мере, не тем путём, о котором показывают ролики Ассоциации. На это нужны годы, связи, обучение, документы, тесты, академии, репутация. У меня не было ни времени, ни денег, ни права ждать.

Злодеем я тоже не был.

Во мне не было этой холодной, сладкой тяги к разрушению. Не было желания мстить миру за сам факт его существования. Но оставалось кое-что третье. То, о чём редко говорят вслух. Путь человека, которому уже нечего терять, кроме того, ради кого он продолжает дышать. Путь того, кто не хочет быть чудовищем, но готов войти в темноту, если свет слишком дорог.

Тогда я купил билет до Сеула.

Самый дешёвый. В один конец.

Южная Корея была ближе всех к тому будущему, в котором сила означала деньги, риск и шанс пробиться быстрее, чем где-либо ещё. Там крутились герои, злодеи, подпольные рынки, вербовщики, бойцовские арены, чёрные брокеры артефактов, контракты, о которых официально не существовало ни одной бумаги. Там, где было больше всего катастроф, всегда было больше всего денег на тех, кто умеет с ними работать. Это было страшно. Но страх я уже научился складывать в карман вместе с паспортом.

Корейский язык, который я когда-то учил без цели, вдруг оказался ключом. Я ловил себя на том, что мыслю на нём короткими фразами, примеряю к себе чужие интонации, будто заранее надеваю новую кожу. В моём кармане лежали паспорт, немного наличных и билет. Всё. Вся моя оставшаяся жизнь уместилась в несколько бумажек и пластиковую карту.

В самолёте я сидел у иллюминатора.

Вокруг люди читали, дремали, листали телефоны, просили сок, спорили, смеялись. Кто-то летел в отпуск. Кто-то - по работе. Для них это был просто перелёт. Для меня - граница между прежним и тем, что ещё не имело названия.

Когда самолёт оторвался от земли, я почувствовал, как сила внутри меня отзывается на вибрацию корпуса. Лёгкое покалывание в пальцах. Тяжесть в груди. Тонкий гул под кожей, будто дар узнавал перемену раньше меня самого. Я смотрел, как Владивосток уходит вниз, как бухта Золотой Рог превращается в тёмную нить, как сопки становятся складками на серой ткани земли, и понимал: назад дороги нет.

Я не знал, что найду в Сеуле.

Не знал, сколько мне отпущено.

Не знал, кем стану через месяц, полгода, год - если вообще доживу.

Но одно знал точно: я пойду до конца.

Ради неё.

Ради единственного человека, которого ещё можно было вернуть у смерти.

Когда самолёт начал снижаться, небо над Сеулом было чистым. Солнце било так ярко, что от него слезились глаза. Внизу тянулись кварталы, мосты, река, стекло высоток, огромный, живой, чужой город, который не собирался никого жалеть. Я смотрел на эту землю и впервые за долгое время чувствовал не панику, не растерянность, а холодное, собранное ожидание.

Туман остался позади.

Впереди была Южная Корея.

И я ещё не знал, что именно здесь моя жизнь наконец начнёт по-настоящему ломаться - чтобы из её обломков сложилось нечто куда более опасное, чем мечта обычного человека о силе.

Глава 1 - Прибытие в Сеул

Сеул встречает

Самолёт коснулся полосы в Инчхоне в 23:47.

Удар был не сильный, но ощутимый - короткий толчок снизу, потом глухое дрожание шасси по мокрому бетону, и сразу вслед за ним тяжёлый рёв реверса, от которого у меня на секунду свело зубы. Я сидел у иллюминатора и смотрел, как огни аэропорта расплываются в потёках дождя. Капли быстро бежали по толстому стеклу, ломая свет на размытые мазки - оранжевые, белые, красные. Чёткие линии рулёжных дорожек исчезали, словно кто-то нарочно размазал их мокрой ладонью.

Это показалось мне плохим, но честным знаком.

Ничего здесь не будет ясным и ровным. Ни люди, ни правила, ни работа, ни я сам.

В салоне почти сразу включили свет. Он ударил по глазам после долгого полумрака, и все вокруг ожили одновременно, будто кто-то нажал невидимую кнопку. Защёлкали ремни, заскрипели полки, кто-то встал раньше времени и тут же получил раздражённое замечание от стюардессы. Мужчина через проход уже тянул сверху чемодан, уронив кому-то на плечо куртку. Девушка на два ряда впереди радостно вскрикнула - похоже, увидела в телефоне сообщение от тех, кто её встречал. Ребёнок, молчавший почти весь полёт, вдруг расплакался, как будто именно посадка напомнила ему, что он маленький и устал.

Я не двигался.

Сидел, пока самолёт медленно полз к терминалу, и смотрел на этот мокрый, яркий, холодный мир за стеклом. Впереди была Южная Корея - не картинка из сериала, не язык из учебника, не смутная мечта о другом будущем, а вполне конкретная страна с ночным аэропортом, паспортным контролем, ценами, арендой, усталостью и людьми, которым до меня не будет никакого дела.

Это отрезвляло.

Почти всё, что было у меня в рюкзаке и на банковском счёте, можно было уместить в одном списке без переноса строки. Паспорт. Немного одежды. Старый ноутбук. Лекарства. Телефон. Деньги, которых хватит ненадолго. И сила, которая пока давала мне возможность поднимать ящики, а не менять собственную судьбу.

Когда самолёт остановился и загорелась надпись, разрешающая встать, я всё равно выждал несколько секунд. Не из вежливости - просто не хотел толкаться в проходе вместе со всеми. Люди после посадки всегда становятся одинаковыми: нервными, нетерпеливыми, будто каждая лишняя минута на борту украдёт у них что-то жизненно важное.

Пока очередь медленно двигалась к выходу, я снял с верхней полки рюкзак и машинально проверил документы. Паспорт на месте. Виза на месте. Бумага с адресом мотеля - в заметках телефона и на всякий случай в кармане куртки, записанная от руки. Я давно приучил себя дублировать всё важное. Телефоны садятся, интернет пропадает, люди ошибаются. Бумага надёжнее, чем кажется.

В рукаве телетрапа пахло мокрой тканью, кондиционированным воздухом и чем-то металлическим. Корейская речь вокруг звучала быстро, плотно, почти без пауз. Ещё в Москве мне казалось, что я понимаю язык уже достаточно хорошо. Но после перелёта, усталости и всей этой новой реальности слова начали слипаться. Я различал общий смысл, но отдельные фразы пролетали мимо.

Это тоже было полезно.

Сразу стало понятно: выученный язык и жизнь на языке - две разные вещи.

В аэропорту было светло так, будто снаружи не ночь, а середина дня. Безжалостный белый свет, стекло, металл, блеск пола, по которому чемоданы катились почти без звука. Указатели дублировались на английском, и именно это в первые минуты спасало больше, чем мой корейский. Я пошёл вместе с потоком людей к паспортному контролю, стараясь не терять спокойствия.

Очередь оказалась длинной. Несколько рейсов прилетели почти одновременно, и теперь перед стойками тянулась медленная змейка из туристов, студентов, мигрантов, семей с детьми, командировочных в костюмах и таких, как я, - людей с лицами, на которых слишком явно написано: приехал не отдыхать.

Пока мы продвигались вперёд, я украдкой разглядывал остальных.

Пожилая японская пара, аккуратно одетая, с одинаковыми серыми плащами и одинаково уставшими лицами. Парень лет двадцати с гитарой за спиной и выкрашенными в светлый цвет волосами - то ли музыкант, то ли просто хочет казаться музыкантом. Женщина с двумя детьми, у которой на лице было то самое выражение абсолютной собранности, которое бывает только у матерей на грани истощения. Несколько мужчин из Юго-Восточной Азии с одинаковыми папками документов и одинаковыми спортивными сумками - рабочие, скорее всего. Их я узнал сразу, даже без слов. По взгляду, по осанке, по тому, как они держатся вместе и молчат.

На стойке контроля молодой пограничник в форме посмотрел на мой паспорт, потом на меня, потом снова в паспорт.

- Цель визита? - спросил он на корейском.

- Работа, - ответил я.

Он поднял взгляд чуть внимательнее.

- Где будете жить?

Я назвал адрес мотеля в Итэвоне.

- Сколько планируете оставаться?

- Пока есть виза.

Это была не лучшая формулировка, но самая честная.

Он ещё несколько секунд смотрел на экран, потом спросил:

- Первый раз в Корее?

- Да.

Штамп он поставил без лишних комментариев, но взгляд у него был такой, словно он за день видел уже сотни таких, как я: молодых, уставших, не до конца уверенных, что страна, в которую они приехали, действительно даст им то, за чем они сюда рвались.

Багажа у меня почти не было, поэтому зону выдачи я прошёл быстро. В зале прилёта на меня сразу навалился шум: объявления, звонки телефонов, голоса встречающих, скрип тележек, смех, чьи-то радостные оклики. После самолётного оцепенения всё это ощущалось даже не как звук, а как давление. Огромное пространство жило без малейшего участия с моей стороны.

Я встал у стены, чтобы никому не мешать, и первым делом проверил деньги.

Открыл банковское приложение.

Экран высветил сумму, которую я уже и так знал почти наизусть:

1 812 000 вон.

В долларах это выглядело скромно. В рублях - когда-то казалось большой суммой. Здесь, в Сеуле, с его ночными огнями и круглосуточными вывесками, это было чем-то средним между «есть шанс дожить до конца месяца» и «если не случится ничего плохого». А в моей жизни плохое случалось с неприятной регулярностью.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как влажный воздух аэропорта царапает грудь.

Лёгкие тут же напомнили о себе - не болью, а знакомым тупым сопротивлением, как будто внутри всё стало чуть уже, чем должно быть. После перелёта и бессонницы это было ожидаемо. Я достал бутылку воды из автомата, выпил половину залпом и только потом пошёл искать выход к такси.

Можно было поехать на поезде или автобусе. Это вышло бы дешевле. Но на часах почти полночь, голова гудела, тело ныло после дороги, и перспектива ещё полтора часа разбираться с пересадками в незнакомом городе казалась не экономией, а тупой попыткой выиграть копейки ценой последних сил.

Перед терминалом дождь ощущался совсем иначе, чем через стекло.

Он не лил стеной, но висел в воздухе плотной водяной пылью. Не тем приятным летним дождём, который пахнет землёй и травой, а тяжёлой городской влагой - с примесью выхлопных газов, мокрого асфальта, тормозной пыли, авиационного керосина и чего-то кислого, металлического. Воздух здесь будто имел массу. Он лип к лицу, к волосам, к ткани куртки, моментально забирался под воротник.

Я сделал несколько шагов к стоянке такси и сразу понял, что Сеул будет пахнуть не романтикой, а переработанным воздухом, деньгами, едой навынос и усталостью миллионов людей.

Машина досталась быстро. Пожилой водитель молча вышел, открыл багажник, увидел, что у меня только рюкзак, коротко кивнул и сел обратно. Я назвал адрес, но он переспросил. Пришлось открыть карту в телефоне и показать точку. Тогда он снова кивнул - уже увереннее - и тронулся с места.

Это молчание меня устраивало.

Сейчас любой вежливый разговор на корейском отнял бы слишком много сил. Я прислонился виском к прохладному стеклу и смотрел, как за окнами тянется ночной город. Сначала - широкие дороги вокруг аэропорта, потом мосты, развязки, массивные указатели, отражающиеся в мокром асфальте, потом всё более плотная застройка, больше вывесок, больше света, больше машин, больше ощущения, что здесь даже ночь работает сверхурочно.

Радио в салоне играло тихо. Сначала какая-то ровная поп-музыка, потом новости. Я слушал вполуха. Дикторша говорила слишком чётко, почти стерильно, как умеют только профессиональные ведущие. Про курс воны. Про задержки поездов из-за дождя. Про фестиваль уличной еды. Потом интонация чуть изменилась, стала суше:

- ...сегодня в районе Йонсан-пак был задержан мужчина, предположительно обладающий пирокинетическими способностями уровня G. Гражданин Ким Чон Су, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения, подозревается в поджоге коммерческого склада. Ассоциация героев напоминает, что лица с подтверждёнными способностями могут претендовать на налоговые льготы и программы содействия занятости...

Я невольно усмехнулся.

Налоговые льготы.

Смешно, как государство умеет говорить о людях с потенциально смертоносными способностями тоном, которым обычно рекламируют образовательный кредит или страховку для малого бизнеса. Впрочем, может, в этом и был смысл. Если превратить сверхсилу в часть бюрократии, она перестаёт выглядеть чем-то пугающим. По крайней мере, для тех, кто слушает новости за рулём и не задумывается, что между «льготой» и «поджогом склада» иногда всего один плохой день.

Следом пошла ещё одна короткая заметка - о мелком нападении на юге города, где одарённый D-ранга ограбил магазин электроники и скрылся до прибытия патруля. Голос ведущей оставался всё таким же ровным, будто речь шла о погоде или о неполадках на линии метро.

Я поймал себя на мысли, что слушаю это почти спокойно.

Дома такие новости по-прежнему звучали бы как нечто экстраординарное. Здесь — как фоновая часть городской жизни. Как пробки. Как дождь. Как перебои с электричеством в старом районе.

И это, пожалуй, было самой честной характеристикой Сеула.

Этот город не отрицал существование силы. Он встроил её в повседневность. Сделал частью рынка, частью труда, частью криминала, частью системы. Здесь злодеи не были редкими легендами - их было много. Но большинство оставалось мелочью: G-ранг, F-ранг, иногда E. Недостаточно сильные, чтобы стать символом ужаса, но вполне способные кому-то сломать жизнь в неудачном переулке.

Героев, настоящих героев, на всех не хватало.

Полиции - тем более.

А значит, между официальным порядком и реальной улицей лежало огромное серое пространство, где выживали те, кто умел не ждать помощи.

Когда мы съехали к Итэвону, город резко изменился.

Широкие магистрали уступили место более плотной, неровной застройке. Дома подступали ближе друг к другу. Свет стал более пёстрым. Появилось больше английских вывесок, больше круглосуточных магазинов, больше людей на улицах, несмотря на поздний час. Итэвон не выглядел как единое целое - скорее как район, в который свалили сразу несколько разных городов и не дали им договориться между собой.

Таксист остановился у подножия холма, взглянул на навигатор и что-то коротко сказал. Смысл был понятен без перевода: дальше он не поедет.

Я посмотрел вверх.

Узкий переулок уходил круто в гору между домами, барами, лавками и мотелями. По такой мокрой, тесной дороге водитель либо не хотел рисковать машиной, либо просто считал, что ночной пассажир с рюкзаком и без чемодана не стоит лишних усилий. Скорее всего, и то и другое.

Я расплатился. Сумма неприятно резанула по глазам, хотя и была ожидаемой. Таксист молча пересчитал деньги, коротко кивнул и уехал, а я остался один под моросящим дождём, посреди чужого района, где даже вывески смотрели так, будто им всё равно, найдёшь ты здесь место для сна или нет.

Лямка рюкзака сразу врезалась в плечо, как только я пошёл вверх.

Итэвон ночью оказался именно таким, каким я и представлял его по чужим рассказам, но всё равно по-своему неожиданным. Узкие улицы петляли между барами, маленькими ресторанами, закусочными, кальянными, круглосуточными магазинами, обменниками, салонами связи, дешёвыми отелями и заведениями, назначение которых не хотелось уточнять. Вывески горели на корейском, английском, арабском, иногда попадались русские слова - корявые, но узнаваемые. Над всем этим висел запах жареного мяса, масла, алкоголя, мокрой одежды, пролитого пива, сладкого дыма и канализации, которая в дождь всегда напоминает о своём существовании.

Людей было много.

Слишком много для почти часа ночи, если мерить обычной жизнью. Компания американских солдат в увольнении ржала так громко, будто они только что выиграли войну. Две кореянки на каблуках, придерживая зонт и друг друга, спорили на повышенных тонах. У дверей бара с синим неоном стоял зазывала и по-английски предлагал скидки на коктейли. Парень с татуировкой на шее курил под навесом и глядел на прохожих тем пустым, внимательным взглядом, который бывает у мелких хищников. Пара иностранных студентов ела что-то из бумажных стаканов прямо на ходу. За столиком под навесом дремал старик, не выпуская из пальцев пластиковый стаканчик с соджу.