Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн

А то сны … Будто… вижу… мои… смотрит.

Целую. Люблю.

Бажена."

Не успела я даже обдумать прочитанное, как вдруг за дверью послышались быстрые, четкие шаги. Кто-то остановился прямо напротив. Я затаила дыхание, превратившись в один большой слух. Тишина. Затем скрипнула дверь в комнату напротив и тут же захлопнулась. «Фух… просто сосед», – выдохнула я с облегчением. Прислушалась – больше ничего. Снова опустила взгляд на письмо. Свет настольной лампы отбрасывал на бумагу желтый круг, за пределами которого сгущалась тьма. Я поднесла письмо ближе к глазам, вчитываясь в предпоследнюю фразу. Чернила в том месте были размыты, будто на них упала капля воды, но я, кажется, разобрала: «А то сны стали… черные. Будто не я внучку во сне вижу, а кто-то через мои глаза на нее смотрит.»

Мороз пробежал по коже. И в этот самый момент тишину взорвал оглушительный, немыслимый грохот.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!

Это не был стук. Это был ураганный шквал, яростный, безумный, словно за дверью кто-то огромный и нечеловечески сильный пытался выбить ее с одного удара. Деревянная панель затрещала, содрогаясь в раме.

Мое сердце не просто екнуло – оно ударило с такой силой о ребра, что у меня перехватило дыхание. Письмо выскользнуло из онемевших пальцев и с глухим шлепком упало на ковер. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно вжавшись в спинку кровати, и заткнула уши ладонями. Глаза расширились от животного, первобытного ужаса.

Стук прекратился так же внезапно, как и начался.

Наступила мертвая, давящая тишина, еще более зловещая после оглушительного грохота. В ушах стоял звон.

Я не дышала, вся превратившись в слух. Адреналин горьким привкусом заполнил рот. Я уставилась на дверную ручку, ожидая, что она начнет медленно поворачиваться.

Ничего.

Только тиканье часов на стене, звук, которого я до этого не замечала, теперь отдавался в висках молоточками.

Прошла минута. Другая. Ни единого шороха за дверью.

Собрав всю волю в кулак, я медленно, стараясь не скрипнуть паркетом, поднялась с постели. Ноги были ватными. Я сделала шаг, потом другой, не отрывая глаз от щели под дверью. Там было темно.

Еще один шаг.

И тут стук повторился. Но теперь это был не яростный натиск. Это были три четких, размеренных, леденящих душу удара.

ТУК. ТУК. ТУК.

Как будто кто-то вежливо, но настойчиво стучал костяшками пальцев, желая войти. И ждал ответа.

Я замерла, еле дыша, все тело сковал парализующий ужас. И тут раздался новый звук – скрежет, протяжный и противный, будто по дереву водили стальным крюком. Кто-то царапал дверь снаружи, пытаясь прорезать ее.

В тот же миг раздался короткий, звонкий звук, словно кто-то ударил по медному колокольчику. Я подняла взгляд. Это оберег-Громовик, висевший над дверью, издал этот звук и стал на глазах покрываться инеем, его металл засверкал в свете лампы ледяными блестками.

Из-за двери донеслось яростное шипение, полное такой ненависти, что кровь стыла в жилах. Затем послышались шаги – тяжелые, шаркающие. Они удалялись в сторону лестницы и вскоре затихли.

Я стояла, вжавшись в пол, не знаю сколько, пока ледяной ком страха в груди не начал понемногу таять. Тогда я, как в детстве, бросилась к кровати и залезла под одеяло, натянув его с головой.

И тут воспоминание врезалось в сознание, как молния. Я делала так же, маленькая, в своей комнатке в бабушкином доме, когда слышала скрежет когтей под окном. В такие ночи она приходила ко мне, садилась на край кровати и говорила своим низким, спокойным голосом: «Не бойся, внученька. Обереги для того и поставлены, чтобы защищать. А эти твари… они страхом питаются. Не будешь бояться – им и лакомиться будет нечем. Сила твоя в спокойствии. Запомни.»

Значит, такое уже было. Серьезно? Чудища? Магия? Всю жизнь я считала, что наш род, Знаменские, просто чересчур суеверны, а бабушкины сказки – всего лишь сказки. Но сейчас… Сейчас я начинала сомневаться. Слишком много странного происходило вокруг, и все это было пугающе реальным. На секунду мне дико захотелось все бросить, сесть на первый поезд и умчаться обратно, в свою старую, понятную жизнь, где есть только пыльные свитки и химические реактивы. Но следом за страхом пришло упрямство. Нет. Я должна была докопаться до истины. Искупить свою вину перед бабушкой. Я так по ней скучала… Отдельные воспоминания всплывали обрывками, и в каждом из них была ее любовь. Как же я могла все это забыть?

Так я и просидела, напряженно прислушиваясь, еще с полчаса. Но больше ничего не происходило. Веки становились свинцовыми, тело требовало отдыха. Не заметила, как глаза сами закрылись, и я провалилась в тяжелый, без сновидений сон.

Глава 3. Тусклый свет Гриднево: возвращение

Меня разбудил резкий, пронзительный звук телефона. Я вздрогнула и села на кровати, сердце вновь забилось в панике. Солнечный свет, яркий и бесцеремонный, резал глаза. Я потянулась к телефону, рука дрожала.

– Алло? – мой голос прозвучал сипло.

– Ведана? Это отец. Как ты? Долетела хорошо? – его голос, обычный, спокойный, показался спасительным якорем в этом море ночного кошмара.

– Да, пап… Все нормально, – я попыталась взять себя в руки, но получалось так себе. – Просто… плохо спалось. Чужое место.

На другом конце провода повисла короткая, но красноречивая пауза. Он что-то почувствовал.

– Ведана, с тобой все в порядке? – спросил он уже более серьезно.

Я не могла рассказать. Не сейчас. Они и так переживают.

– Да, пап, просто устала с дороги. Скоро выезжаю на поезд. Все хорошо, не волнуйся.

– Хорошо, дочка. Береги себя. Позвони, как приедешь. Мама… мама очень переживает.

– Передай, что у меня все хорошо. Я люблю вас.

Положив трубку, я еще какое-то время сидела на кровати, пытаясь прийти в себя. Осмотрела комнату, дневной свет уже пробивался сквозь окно, освещая пыль танцующую в воздухе. Так и не выключила настольную лампу. Щёлкнула переключателем, и жёлтый свет погас, оставив комнату в холодных утренних тонах. Вот это ночка выдалась. Не может же такого быть. Больше похоже на сон, я прочитала письмо и уснула? От такого текста у любого кошмары могут приснится. Сделала такой вывод и пошла умываться. Прохладная вода взбодрила.

Умываясь, хотела вытереть лицо полотенцем, как вдруг заметила темную фигуру сзади. Вскрикнув, обернулась и уставилась на открытую дверцу шкафчика, это была всего лишь тень от него. Выдохнула облегчённо и хлопнула руками по щекам. Соберись, Ведана.

Позже сняла папин оберег, железо на удивление было влажным. Хм, может конденсат? Вытерла его и сунула в карман рядом с носками. Оделась, взяла сумку и стала выходить, закрыла дверь и хотела запереть ее на ключ, как вдруг взгляд упал на свежие, глубокие борозды, проступающие светлой древесиной из темного лака. Кровь застыла в жилах. Оно было настоящим. Всё. Медленно протянула руку и коснулась царапин, вздрогнула от ощущения шершавой, вспоротой древесины и отдернула пальцы, будто обожглась. В этот раз ключ легко поддался и я спешно спустилась по лестнице к ресепшену. Сдала ключ и попрощавшись, выскочила на улицу. Администратор странно посмотрела в конце, её взгляд был тяжёлым и знающим, словно она читала мои ночные кошмары как открытую книгу. Надо сходить в магазин, взять что-нибудь перекусить и ехать на вокзал, иначе опоздаю.

Зашла в ближайший маленький магазинчик, пахший остывшим хлебом. Уже стояла на кассе в очереди, конвейерная лента с моей творожной булкой и питьевым йогуртом медленно ползла к кассиру. Впрочем, вчера я могла и не разглядеть этих царапин – заселялась-то я в темноте. Местные здесь все друг друга знают, и логично, что на чужого человека смотрят враждебно. Та же администраторша – может, она по натуре недружелюбная, а может, и это общая подозрительность. От всех этих тайн голова идёт кругом, вот и мерещится всякая чепуха. От нечего делать я скользнула взглядом по высокому мужчине позади, у него была лишь банка с рыбными консервами. Краем глаза зацепилась за движение позади него – сухую, старческую руку с жёлтой кожей, проступившими синими жилами и грязными ногтями. Она, словно отдельно от тела, выкладывала на ленту жестяные банки с паштетом и куриные головы в целлофановом пакете, от чего я поморщилась. Саму женщину за спиной мужчины было не видно. Только эта тёмная, морщинистая рука всё появлялась и исчезала, будто из другого измерения, методично выкладывая свои жуткие покупки. Что-то было не так. Ощущение сюрреалистичного, липкого кошмара снова захватило меня в свои объятия. Банки с грохотом стали сваливаться, но никто не обращал внимание на это. Время тянулось бесконечно. Пакет с куриными головами… На целлофане проступали красные разводы. Кровь?! Не выдержала и резко отступила назад, чтобы заглянуть за мужчину, но там было пусто, лишь банки и пакеты с субпродуктами лежали одиноко на движущейся ленте. Испуганно вернулась на своё место.

– Следующий! – позвала кассирша. Оплатила булку с йогуртом, схватила их и пулей выскочила из магазина. Что это было, что это было?? Что черт возьми происходит? Мир перевернулся с ног на голову после того, как я только захотела разобраться в прошлом своей семьи. Хочу домой, может стоит вернуться и поехать с отцом? Нет, глупости, веду себя как ребёнок.

До вокзала доехала уже спокойно, по пути ничего особенного не случилось, что давало мне долгожданную передышку. Городской шум и обыденность такси вернули на мгновение ощущение реальности. Успела как раз вовремя. Зашла в поезд, контролёр проверила билет и пропустила в вагон. Место номер тринадцать. Серьёзно? Дома я совсем не обратила внимания на числа, а теперь, окинув взглядом вагон, заметила, что и номер моего купе тоже нечетный. Чертова череда. Выдохнула с нервным смешком и пошла искать свое купе. Оно оказалось в самом конце коридора, в глухом углу, куда свет из общего салона почти не достигал. Чудесно, иронично подумала я.

Положила сумку на соседнее место, благо оно выкуплено полностью, соседей не будет. И рухнула на нижнюю полку. Сил бояться уже не осталось. Осталась лишь глухая, усталая покорность. Так я и сидела, пока не почувствовала, как поезд с протяжным скрипом двинулся. Словно по сигналу, крехтя поднялась и первым делом повесила уже знакомый железный оберег над дверью. «Чур меня, чур…» – мысленно прошептала заклинание, которое когда-то слышала от бабушки. Оно успел доказать свою эффективность. Переоделась в пижаму, расстелила казенное, пахшее чем-то стерильным, постельное белье и легла, намертво закутавшись в одеяло. Ехать восемь часов, лучше посплю как можно больше. Поезд увозил меня всё дальше от привычного мира, и с каждым оборотом колес тревога нарастала вновь, тихая, но неумолимая.

Поспать толком не удалось, все возилась, поворачивалась с одного бока на другой. Оставила это бесполезное занятие и углубилась в работу. Успела ответить коллегам по своим оставшимся работам, написала новенькому стажёру, который был у меня на обучении. Потом отписалась маме, что все хорошо, и я еду в поезде. Не хочу пугать маму, иначе она скажет мне возвращаться домой, но пока я не могла этого сделать. Скучала по родителям, обычно мы не расставались так долго. Жила я с родителями, потому что мама слишком боялась за меня. Была у меня однажды попытка снять квартиру и съехать, так она на протяжении всей недели приходила ко мне и спрашивала о моем самочувствии, упрашивая, чтобы я вернулась к ним, мол, зачем тратить деньги, когда можно жить с родителями, лучше откладывать, а там уже можно и квартиру свою приобрести, они бы помогли если что. Я и согласилась, не могла смотреть на то, как мама несчастно спрашивала каждый раз, вернусь ли я, отец тоже был рад, что я жила с ними, а меня это после уже перестало беспокоить.

Вообще, мои родители познакомились на ярмарке, папа жил в соседней деревне. В тот день бабушка с мамой выбрались за покупками, чтобы запастись на зиму разными закрутками. Отец помогал тогда своей маме, они продавали разные ягоды, которые сами насобирали. Теперь отец часто называет нежно маму своей ягодкой, ведь благодаря ей они познакомились. Как мне рассказывал отец, в тот день была солнечная погода, жаркий зной окутывал всю поляну. Отсыпая очередной килограмм черники покупательнице, он вдруг заметил мелькнувшую длинную русую косу с вплетенной зелёной лентой. Он искал ее взглядом, но так и не нашёл в той толпе, пока она сама к нему не подошла и тихим голосом не попросила два кило брусники. Тогда он обомлел от маминой красоты, робкая, с лёгкой улыбкой девушка с яркими зелёными глазами покорила его сердце раз и навсегда. Так они познакомились, потом стали дружить и в итоге полюбили друг друга. Тепло обволакивало сердце от рассказов отца. Я же никогда ещё не влюблялась. Большинство парней, которых я встречала, отпугивало то, что мои родители были язычниками. Либо им не нравились мой образ жизни, следование приметам, приверженность традициям и даже моя работа, которая так же была связана со старинными вещами и древнеславянской историей.

Пейзаж на окном сменился. Редкие низкие деревья, сменились высоким густо растущим лесом. Я уже рядом. Оставшиеся два часа проспала. Встала когда контролер объявила конечную. Быстро умылась, надела теплые штаны, любимый растянутый свитер, который в городе вряд ли поносишь, а тут будет в самый раз. Поезд стал тормозить. Подождала пока первые пассажиры выйдут. Надела куртку и захватив сумку, пошла на выход. Станция встретила меня запахом свежей травы и мха. Воздух тут отличается. Дышу и все надышаться не могу. Теперь нужно бежать на автобус. Ещё каких-то три часа и я в деревне. Купила пирожок с вишней в ближайшем ларьке, скоро на таких перекусах наберу вес, и побежала на остановку, спасибо навигатору, без него я бы потерялась. Спросить местных жителей дорогу чревато неприятностями, большинство недружелюбно смотрели исподлобья и обходили стороной.

Нашла остановку, хорошо, что успела, не хотелось мне ночевать здесь. Там уже стоял автобус. Их здесь оставалось совсем немного, и каждый был легендой. Не тот блестящий «ПАЗик», что бегал по городским маршрутам, а его старший, видавший виды собрат – ПАЗ-3205.

Он стоял на ухабистой грунтовой площадке, которую с натяжкой можно было назвать автостанцией. Когда-то он был небесно-голубого цвета, но теперь его бока были покрыты слоем пыли и рыжеватых подтеков ржавчины, проступающей из-под краски. На боку кривыми, но еще читаемыми буквами было выведено: «Гриднево – Осташки». Он-то мне и нужен. Подошла ближе.

Стекла были мутными, в мелкую сеточку трещин и царапин, а кое-где заклеены скотчем или замазаны каким-то желтоватым герметиком. Резина на колесах была стертой до состояния почти гладкости, с торчащими кое-где нитками корда. Безопасность наше всё, верно?

Я потянула за ручку скрипучей двери – та с недовольным металлическим скрежетом отъехала вбок, открывая проход в салон. Меня встретил запах. Сложный, густой коктейль из старого махрового сиденья, бензина, пыли, сладковатого запаха перебродиших яблок от какой-то бабушкиной сумки и едва уловимой ноты гнили где-то в глубине.

Салон был пуст. Сиденья, обитые когда-то колючим дерматином, были протерты до дыр, из которых торчала пожелтевшая вата. На спинках – темные пятна от рук и нацарапанные надписи. Пол был устлан деревянными шаткими плитами, пропитанными грязью и солью.

Водитель – мужчина лет пятидесяти, в засаленной телогрейке, с усталым, неподвижным лицом, на котором застыло выражение глубокой, почти философской отрешенности. Он что-то не спеша жевал, глядя в лобовое стекло, на котором лежала сухая мушка.

– До Гриднево? – глухо спросила я, протягивая деньги.

Мужчина медленно перевел на меня взгляд, кивнул, взял купюры и сунул их в старую металлическую кассу, не пробивая билет. Его пальцы были черными от машинного масла.

– Садись, куда хошь. Только не сзади, – буркнул он и снова уставился вперед, – подвеска убитая, трясти будет. Едем до конечной.

– Спасибо за совет, – быстро ответила я и села на второй ряд у окна.

Мотор завелся не с первого раза, с надрывным кашлем и клубами сизого, вонючего дыма, повалившего из-под пола, от чего я закашлялась. Когда автобус, наконец, содрогаясь всем своим корпусом, тронулся с места, казалось, что развалится на части каждую секунду. Он скрипел, гремел и подпрыгивал на каждой кочке, а из-под пола несся оглушительный рев мотора, заглушающий все мысли.

«Скорее бы уже попасть в бабушкин дом, вот где самое защищённое место», почему-то подумалось мне. Наконец на горизонте показался знак с названием деревни.

Гриднево не было ни убогим, ни вымирающим. Напротив, это было крупное, старинное село, раскинувшееся меж двух холмов на берегу широкой, но ленивой реки Сновки. Водитель сказал, что довезёт до конечной, значит придется проехать всю деревню, это даже хорошо, осмотрюсь. Проезжаем знак, как вдруг я чувствую, как моя голова начала раскалываться, детский мальчишеский голос мне что-то кричит, и я ему в ответ. После все пропало. Что это было? Очередное воспоминание? Память стала тоненьким ручейком течь в моё сознание.

Вот мы проезжаем почту: двухэтажное каменное здание царских времен, с толстыми стенами и высокими окнами. Возле него всегда парковалось пара ржавых жигулей и скутер почтальона. Здесь же висел единственный на всю деревню общественный почтовый ящик, выкрашенный в синюю краску, и стенд с объявлениями, на котором я разглядела рекламу ветеринара и какие-то слухи, написанные на тетрадном листе от руки о пропаже скотины.

Здесь мы с бабушкой бывали, когда получали посылки от родителей. Каждая такая коробка была наполнена сладостями и разными вкусностями, которые в Гриднево не найдёшь. Я ждала их с нетерпением, как будто это были подарки на день рождения. Каждый раз бабушка контролировала, чтобы я не съела все сразу. Раз в день я получала один десерт и две конфеты, не больше. Злилась конечно, что не могу съесть больше, но ничего не могла с этим поделать. Воспоминания об этом заставили меня улыбнуться. Горечь потеснила улыбку – столько лет я добровольно лишала себя этого тепла.

А вот участковая больница: длинное одноэтажное здание советской постройки с яркой вывеской «Фельдшерско-акушерский пункт». Возле него всегда были ухоженные клумбы, но наглухо зашторенные окна. Местный фельдшер в прошлом, суровый мужчина с золотыми руками, славился тем, что мог и зуб вырвать, и швы наложить, и от «сглаза» травяной сбор дать. Интересно, он до сих пор там работает? Именно он мне помогал, когда я в очередной раз получала ссадины и раны, бабушка все сетовала, что я слишком активный ребёнок.

Младшая школа. Деревянное, но крепкое здание с резными наличниками, похожее на большой терем. Кажется, была перемена, мне слышались звонкие крики детей, а на площадке стояли новые качели – видимо, победа местного главы в какой-то программе. Но забор вокруг школы был необычно высоким и крепким, а на воротах висел старый оберег – пучок засушенной полыни. Все как я помнила, в эту школу я ходила до второго класса, а после переехала и пошла в другую школу, а сюда приезжала уже лишь на каникулы. Сейчас я это так ярко помню, будто это все происходило вчера.

Улицы были мощены булыжником кое-где, а кое-где – просто утоптанной глиной. Осенью здесь такая грязища, хорошо что взяла с собой резиновые сапоги, как знала.

Автобус остановился, оглушительный рев мотора сменился давящей тишиной деревни, нарушаемой только криком птицы. Выдохнув, пошла на выход. Поблагодарила водителя, на что он хмыкнул, что-то пробормотав под нос. Ступила на притоптанную землю и вдохнула свежий воздух. Достала бумажку с картой из кармана, на которой мама нарисовала направление к дому, но кажется она мне не нужна. Задумчиво повертела ее в руках и убрала обратно. Двинулась прямо, через два дома поверну налево и в конце дороги увижу бабушкин дом.

Вечерело. Фонари стояли только вдоль центральной дороги, и их тусклый свет не разгонял, а лишь подчеркивал густую темень переулков, уходящих к лесу. Невольно поежилась и сжала сумку сильнее. Надо поторопиться, последние события этих дней явно мне подсказали, что ночью на улице мне делать нечего.

Пошла в сторону бабушкиного дома. Сомнения грызли: туда ли я свернула? Но спросить было не у кого. Грязь чавкала под ногами и не давала ускорить шаг. Зря я надела новые кожаные сапоги – тут только в резиновых бродить.

Вдруг слева послышалось фырканье. Я резко повернулась к ближайшему дому. У покосившегося забора стояла какая-то старушка, опираясь на него, и что-то жевала.

– Не подскажете, дом Бажены Знаменской в той стороне? – я показала рукой вперёд.

Старушка вся подобралась и прищурила подслеповатые глаза.

– Правильно путь держишь. Внучкой ей приходишься?

– Да, меня Веданой зовут.

– Не ходила бы ты так поздно одна… – сказала она, разворачиваясь к дому. И уже отходя, пробормотала: – А то пропадёт новая хранительница, да ещё и городская, поди. Тьфу! Никакой на вас надежды.

Я недоумённо посмотрела ей вслед и двинулась дальше – путь, судя по всему, был правильным. Ну и бабуля… с приветом.

Глава 4. Точка невозврата: начало пути

Дом стоял на отшибе, на самом краю Гриднево, где улица уже переходила в нахмуренный ельник. Всё как я помнила: крепкий, основательный пятистенок, сложенный из бревен-великанов, почерневших от времени и дождей. В жутковатой темноте он выглядел умиротворяюще. Двор был обнесен невысоким, но крепким забором, в ворота которого были вплетены старые, высохшие веники-обереги из полыни и зверобоя. Они тихо шуршали на ветру. Сразу видно, дом человека верующего. Открыла калитку и зашла во двор, деревянная дверца закрылась под собственной тяжестью сама.

Вот и знакомый двор, в котором я часто играла в детстве: огород, где часто срывала ягоды спелой земляники, сарайка, в которой бабушка учила колоть дрова. Повернулась в сторону крыльца и поднялась по ступенькам, которые натужно скрипели под моим весом. Вставила ключ в скобяной, массивный замок. Он повернулся с громким, ноющим щелчком, будто нехотя впуская меня. Дверь тяжело подалась внутрь. Как же бабушка постоянно справлялась с такой тяжестью?

Первое, что ударило в нос – запах. Сушеные яблоки, чабрец и подкопченная древесина. Это был запах самой Бажены. Запах, который вытеснил из памяти все городские ароматы. В сенях пол был протоптан до впадин, половицы потерты до шелковистости. На стенах были вбиты гвозди с висящими на них связками лука, чеснока и все тех же трав. Над дверью в горницу – пучок крапивы, перевязанный красной нитью – оберег от злых духов.

Наконец тяжело ступила в горницу – сердце дома. Пространство, объединявшее кухню, гостиную и бабушкину спальню. Скинула сумку и включила свет. Нужно затопить печь, чтобы спать сегодня в тепле.

Сначала я просто почувствовала на себе тяжелый, изучающий взгляд. Оборачиваться было страшно, но усилием воли я себя заставила. Он сидел на лежанке печи, сливаясь с тенями. Большеухий кот-исполин угольного цвета. Его шерсть не лоснилась, а, казалось, вбирала в себя весь свет в комнате. Но самое поразительное – это были его глаза. Не желтые, как у обычных котов, а яркие, фосфоресцирующие изумрудно-зеленые, словно два расплавленных самоцвета. В них светился не звериный, а осмысленный и невероятно печальный разум. Так вот о каком коте шла речь, только вот я не помню, чтобы у бабушки был кот, откуда он взялся? Кот не шипел, не убежал. Он медленно, с королевским достоинством, перевел свой взгляд с меня на красный угол, а затем обратно, словно проводя невидимую связь, и замер.

Посмотрела на красный угол, где вместо икон висели вышитые полотна с изображением Светозара, Лады и Чура. Перед ними – глиняная миска для подношений (зерно, соль) и медный подсвечник с огарком свечи. Этот кот намекает, чтобы я пополнила миску? Что происходит?

Я замерла под тяжелым взглядом изумрудных глаз. «Пополнить миску… Чем?» – пронеслось в голове. Взгляд скользнул по связкам трав, по старинным сундукам… и остановился на небольшом, потрескавшемся глиняном кувшине в углу. В памяти всплыл обрывок фразы бабушки: «…а домовому-то овсянку подсыпь, он тебя от беды убережет…» Я подошла, сняла крышку. Внутри лежала горсточка темноватого, пахнущего пылью и теплом овса. Рука сама потянулась, чтобы взять щепотку. Я медленно протянула руку, все еще не веря, но и не чувствуя страха. Зерно ровным слоем легло на дно глиняной миски, издав тихий, шелестящий звук.

В комнате повисла тишина, напряженная и звенящая. Зеленые глаза кота внимательно следили за моим движением.

– Ну что, угодила тебе, пушистый? – выдохнула я с облегчением, обращаясь к нему так, как будто он и вправду был необычным котом. Чем я занимаюсь вообще?

Позади послышалось громкое мурчание. Посмотрела на кота, он спрыгнул с лежанки. Его движения были бесшумными и плавными, словно он состоял из одной лишь тени. Он подошёл ко мне, его угольная шерсть колыхалась как живая рябь. Кот обогнул мои ноги, и я почувствовала прикосновение – нежное, теплое. Черныш терся о мои голени, издавая низкое, глубокое мурлыкание, которое, казалось, вибрировало под кожей.