Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн

Анна Мортмейн

Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн

Глава 1. Зов крови

Некоторые дома не наследуются – они завещают тебя сами. Я поняла это в тот миг, когда переступила порог и увидела застывшие, будто вырезанные из воска, лица родителей. Тишина в нем была особого свойства – не живая, а замершая, как в склепе. И в центре этой тишины, на полированном столе, лежал один-единственный ключ. Почерневший от времени и чужих рук, он лежал так, словно ждал меня всю жизнь, и его молчание было красноречивее любых слов. Этот ключ был не просто железкой, а точкой отсчета в новой, чужой и пугающей реальности.

В тот день я возвращалась с работы. На дворе стояла осень, солнце зашло за горизонт, являя вечерний сумрак. По пути зашла в магазин за молоком и овсяным печеньем, без которого не могла обойтись. Проголодалась жуть. Весь вечер работала над одним свитком, который казался безнадёжным моим коллегам, но только не мне. Кажется, древесно-сладковатый запах выцветшей бумаги вместе с ароматом синтетического клея впитался в мои русые волосы надолго. Я уже строила планы, как заставлю свою длинную, до бедер, гриву вытерпеть долгую и мучительную банную процедуру. Состричь это наследственное богатство я не решалась – мама с детства твердила, что в нем заключены мои здоровье и удача. Даже переехав из деревни в город, она не рассталась с верой в старых богов, и эта вера, как узорчатый оберег, отпечаталась на всей нашей жизни.

Да, наша семья отличалась от других, одни имена в нашем роду чего стоили – меня, например, звали Ведана. Большинство людей из моего окружения были христианами, изредка мусульманами, а кто-то и вовсе ни во что не верил, в то время как мои родители верили в Перуна и Велеса. Для меня язычество было скорее образом жизни: подношение домовому, празднование весеннего равноденствия…

Пальцы сами потянулись к амулету на груди – Сваору, бронзовому солнечному колесу, подаренному бабушкой. Задумчиво потерла его, и это отточенное до автоматизма движение принесло привычное, но сегодня почему-то зыбкое успокоение. Тревога все не отпускала. Чтобы заглушить это неприятное чувство, я свернула с привычного маршрута, срезая путь через пустынный двор. Обычно я так не делала, но сегодня меня, словно на невидимой нити, тянуло домой.

Зашла в подъезд и сразу же остановилась. Свет не горел. Я подпрыгнула пару раз, надеясь, что капризная лампочка наконец зажжётся от моих движений, но по-прежнему было темно. Прохладный воздух заставил поёжиться. Кажется, кто-то снова выкрутил лампочку. Включила фонарик на телефоне, и бледный луч, словно ножом, разрезал мрак на пути к лифту. Темнота угнетала. Я никогда не боялась её, но почему-то сейчас она вызывала не просто беспокойство, а тихий, холодный страх, сковавший спину. Нажала на кнопку и услышала, как старый механизм пришёл в действие, звук был тихим, приглушённым – значит, он был на одном из последних этажей нашего десятиэтажного дома. Да уж, подниматься на восьмой этаж пешком не хотелось, поэтому пришлось ждать.

Пока ждала, почувствовала не просто ветерок, а ледяное, целенаправленное дуновение сзади. Странно, дверь закрыта, окно тоже должно быть закрыто. Старая ручка на нём была сломана. Холодный воздух прополз по шее, вызывая мурашки. Когда он там уже спустится?

Неожиданно сквозь ткань водолазки я почувствовала отчетливый, почти горячий жар от кулона. Такое иногда бывало, но я списывала это на игру температуры. В этот раз тепло было настолько сильным и внезапным, что казалось – бронза вот-вот прожжет свитер. Тепло приятно согрело грудь, стало немного спокойнее.

Наконец створки лифта раскрылись с натужным, протяжным скрипом. Я прищурилась от яркого света и быстро шагнула в кабину, нажав нужный этаж. Дверцы начали медленно закрываться; в какой-то момент мне показалось, будто в густой темноте прямо за створками что-то резко двинулось, но двери уже сомкнулись, не давая убедиться – показалось мне или нет.

Наконец-то я еду. Вздохнула с облегчением и удивилась. «Что со мной?» – пронеслось в голове. Обычно я всегда спокойно дожидаюсь лифта…

Вышла и почти побежала в сторону квартиры. Кое-как достала ключи из кармана пальто, шуршащий пакет с продуктами все время норовил выскользнуть, а документы с работы были в другой руке. Открыла дверь и крикнула родителям, что это я. В ответ – звенящая тишина. Странно, я знала, что они дома. Сердце екнуло. Быстро стянула обувь, повесила пальто и понесла пакет с рабочими документами в комнату. Как только я вошла в гостиную, увидела заплаканное, искаженное горем лицо мамы и отца, который сидел рядом с ней, обнимая ее за сутулившиеся плечи.

– Ведана, сядь, нам нужно поговорить. Твоя бабушка Бажена… она скончалась, – произнес тихо отец, и его голос прозвучал как приговор.

Эти слова не просто вырвали меня из реальности – они выдернули землю из-под ног. Мир поплыл, унося вдаль, в ту самую деревню к бабушке. Потрясла головой, пытаясь отогнать накатившийся туман. Тяжело опустилась рядом с мамой, которая тут же вцепилась в меня, будто я была ее единственным якорем.

На столе напротив лежала кипа невскрытых, пожелтевших, как осенние листья, писем и тот самый ключ. До боли знакомый, он казался сейчас центром вселенной, черной дырой, в которую провалилось все светлое.

Слова отца повисли в воздухе, тяжелые и нереальные.

«Бабушка Бажена умерла».

Сначала не было ничего. Пустота. Как будто в комнате внезапно отключили звук и цвет. Горечь утраты, усталость и та самая мертвая тишина, что теперь заполнила все вокруг.

Потом, откуда-то из самых глубин, из запечатанных чертогов памяти, поднялась волна. Не слез, не крика – а ощущения.

Терпкий, горьковатый запах сушеной мяты и ромашки, который всегда витал вокруг бабушки, ударил в нос так явственно, что я непроизвольно всхлипнула. Шершавая, теплая от солнца кора старого дуба у дома. Мелкие морщинки на руках бабушки, когда та гладила меня по голове. Текстура домотканого полотна ее платья, в которое так приятно было уткнуться щекой. Низкий, грудной, спокойный голос, напевавший колыбельную. Не слова, а именно звук – вибрация, от которой становилось так безопасно и тепло.

И тут же, следом, нахлынуло другое – острое, режущее чувство вины. Мы так давно с ней не виделись. Я всё забыла. Позволила родителям увезти себя, позволила жизни в городе затянуть меня в свой быстрый ритм. Я предала эту любовь, эти руки, этот голос. Пальцы сами потянулись к холодному металлу ключа. В руке он оказался неожиданно тяжелым. Таким же тяжелым, как этот груз на сердце.

Слез все еще не было. Они стояли где-то глубоко внутри, сжавшиеся в тугой, болезненный комок в горле. Горе осознания, что огромный, незыблемый мир моего детства, тот самый, что я, казалось, забыла, – рухнул. И его больше нет.

Я сжала ключ так, что его зубья впились в ладонь, принося почти облегчающую физическую боль. И прошептала в звенящую тишину, обращаясь к призраку запахов и ощущений: «Прости меня… Бабушка…»

И только тогда, с этим признанием, первая горячая слеза прожгла щеку и упала на почерневшую бронзу ключа, оставив на мгновение блестящий, чистый след.

– Поплачь, милая, станет легче, – голос отца прозвучал приглушенно, и он обнял нас с матерью. Какое-то время я выплескивала свое горе в ткань его пиджака, пока не почувствовала себя опустошенной.

Мама повернулась ко мне, ее глаза были красными и бездонными.

– Все эти письма твоя бабушка присылала после того, как мы уехали. Я не читала их… Боялась. Боялась, что ее слова заставят меня вернуться. Теперь я думаю, стоит отдать их тебе. Там ты найдешь ответы на вопросы, которые так тебя тревожили раньше.

Она горестно усмехнулась и с заминкой взяла ключ.

– Это ключ от дома в Гриднево, теперь этот дом твой, по завещанию… Тебе нужно поехать туда уже завтра, чтобы вступить в наследство и помочь с похоронами. Я, к сожалению, не могу туда поехать, это выше моих сил, – с надрывом прошептала мама, и в ее глазах плескалась не просто печаль, а настоящая, тянущая вина.

– Хорошо, тогда напишу начальнику, что возьму отпуск. Он давно меня убеждал отдохнуть, так что, видимо, это и будет мой отпуск, – пытаясь шуткой сгладить остроту момента, сказала я.

Я взяла ключ, его холодная поверхность будто жгла пальцы, и пошла к себе в комнату.

Написала начальнику, сославшись на чрезвычайные семейные обстоятельства. После недолгой переписки он, скрепя сердце, согласовал внеплановый отпуск. «Все равно проект на финальной стадии, коллега доделает, а я смогу консультировать его по почте», – убеждала я его и саму себя. Да уж, отличный отдых мне предстоит.

Я понимала, почему мама не хочет ехать в деревню: после ссоры с бабушкой они больше не разговаривали, и я не ездила к ней в гости. Мама боялась за меня, хотела от чего-то уберечь. Я даже не знала от чего, но теперь смогу докопаться до истины. Что же тогда произошло в тот день, когда я была ранена, в тот самый последний день, после которого я больше не видела бабушку. Что за тайны связывают нашу семью с той деревней.

Отложила документы на рабочий стол. По пути в комнату я прихватила стопку писем. Мама бросила на них быстрый, почти испуганный взгляд и резко отвернулась, будто они были из раскаленного металла. Почему же она так боится даже одного упоминания о ней?

Для начала рассортировала письма по датам, решив начать с самого старого и двигаться по цепочке, чтобы воссоздать полную картину происходящего. Рядом стоял стакан с молоком и мое любимое печенье, но сейчас мысль о еде вызывала тошноту.

Взяла письмо, которое бабушка отправила спустя месяц после нашего переезда. Машинально поднесла конверт к лицу, и в нос ударил слабый, но узнаваемый сладковатый запах… полыни? Нет, чего-то другого, более горького. И сразу же – смутный, как под водой, образ: темный лесной просвет, и два сияющих в темноте глаза, смотрящие на меня… Вздрогнула от проскользнувшего видения. Веки налились свинцовой тяжестью, и я закрыла глаза.

Картина сменилась: лесная опушка, залитая солнцем. Маленькая я бегу сквозь деревья, я счастлива. Рядом появляется мальчик, его лицо размыто, но я вижу в нем что-то знакомое, кто он? Резко воспоминание меняется. Я плачу и чувствую запах стоячей воды – это болото. Слышу душераздирающий нечеловеческий крик и открываю глаза.

Я резко распахнула глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Дыхание сбилось. Что это было, черт возьми?! Стоило только взять в руки письмо, как воспоминания нахлынули на меня. Стряхнув оцепенение, я стремительно вскрыла конверт и начала читать:

"Гриднево. 14 октября 2010 года.

Доченька моя, Ладушка, и моя родная кровиночка, Веданушка,

Пишу вам, не знаю, прочтете ли. Сердце ноет, руки сами тянутся к бумаге, хоть слово сказать, хоть мысль свою послать вам вслед.

В доме стало тихо. Такой тишины я не слыхивала, даже зимней ночью, когда метель завывает. Она не живая, эта тишина, а пустая, вымершая. Будто не только вы уехали, а будто из дома душу вынули. Ваш смех из стен повыветрился, остались только тени.

Каждый вечер ставлю на стол три ложки, а потом две убираю. Привычка – страшная сила. Смотрю на ту самую щель в полу, где Ведана когда-то свою бусинку обронила и так убивалась, а я ей новую, волшебную, из сундука достала. И на дубу том самом, под которым вы играли, листья уже желтеют. Осень рано в этом году пришла. Слишком рано.

Лада, дочка… Прости старуху. Прости, что была строга, что требовала больше, чем ты могла дать. Глаза мои видели долг и огонь за окном, а не страх в твоём взгляде. Я думала, что готовлю тебя к великому, а на самом деле отняла у тебя покой. Я забыла, что я прежде всего мать, а не страж и не наставник. Эта вина теперь мне и подушкой, и одеялом.

А ты, внученька моя, солнышко мое… Ты там, в своем большом городе, не забывай, как пахнет свежее сено и дымок из печной трубы. Как поутру роса на паутинке сверкает. Носи свой кулон, он тебя согреет. Силы там, в камнях ваших, другие, чужие, им наши леса и болота не по нраву. Береги себя.

Здесь… здесь без вас пусто. И не только в доме. Лес затих, притаился, будто ждет чего-то. Старики шепчутся, что тени длиннее стали и по краю болота огни опять стали водить. Без нашего рода, без твоего смеха, Веданушка, им здесь держаться не за что. А мне – и подавно.

Целую вас обеих в маковку. Храните друг друга.

С любовью и вечной тоской,

Ваша мать и бабка,

Бажена."

Когда я отложила листок простой, чуть шершавой бумаги, по щекам ручьями текли слезы. Тоска накрыла с новой, сокрушительной силой. Бабушка. Почему же мы тебя не навестили после ни разу? Как же ты одна жила там и справлялась? И что значит: «тени длиннее стали и по краю болота огни опять стали водить»? Как в тех сказках, которые она мне рассказывала в детстве. Я должна во всем этом разобраться. Твердое, неоспоримое решение зажглось внутри.

Отложила остальные письма и стала собирать вещи. Взяла теплые шерстяные свитера, плотные брюки с начесом. Теплую кофту захватила. Носки, нижнее белье и шарф сложила в отдельный карман в сумке. Еще нужно не забыть зубную пасту с щеткой, шампунь да банные принадлежности, душа в деревне нет и супермаркет далеко. Вроде только небольшой продуктовый рядом. Остальное собрала уже быстро. Удовлетворенно осмотрела огромную, до отказа набитую сумку, которую удалось застегнуть лишь с приложением недюжинных усилий. Сначала два часа в самолете, потом восемь на поезде, а дальше три часа на автобусе. Эх, далековато, конечно.

Переоделась в пижаму, теплая фланелевая рубашка и мягкие брюки – самая удобная вещь на земле. Легла в кровать и накрылась одеялом. За окном осенний ветер гнал по асфальту последние листья, а батареи все еще оставались ледяными. Стала медленно согреваться. Тяжело было уснуть из-за мыслей о будущем. Вопросы все возникали и множились. Постаралась откинуть их подальше, утро вечера мудренее. Закрыла глаза и стала уплывать в сон.

*Темнота вокруг. Я иду по траве босыми ногами, чувствуя под ступнями влажную, колючую прохладу. Вижу очертания деревьев, это лес. В тишине раздается громкий шепот. Дергаюсь от неожиданности. Кто-то шепчет мне прямо в ухо. Не могу разобрать слова. Становится страшно. Я перестаю дышать и бегу со всех ног глубже в чащу. Слышу, как кто-то бежит сзади. Топот был тяжелым, влажным, нечеловеческим. Звук становится все ближе, пока не настигает меня. Кто-то хватает меня за плечо ледяной, костлявой рукой, и я кричу.*

Просыпаюсь в холодном поту, задыхаясь. В комнате все еще витал, словно призрак, слабый, но отчетливый запах влажной земли и прелых листьев, он быстро рассеился, будто его и не было.

Глава 2. Предвестие

Проснулась разбитой, будто всю ночь не отдыхала, а в самом деле металась по лесной чаще. Каждая мышца отзывалась тупой болью. Первая мысль – о кошмаре, но делиться им с мамой не стоило. Она и раньше, особенно после переезда в город, впадала в настоящую панику, когда они мне снились. Со временем кошмары отступили, и вот теперь возвращались снова, напоминая о себе тяжестью во всем теле. Старый шрам на правой руке, тот самый, загадочный, будто от когтей, что я получила в день нашего бегства, заныл тупым, назойливым звоном. Я инстинктивно потерла его, ощущая под пальцами жесткий рубец. Встала с кровати и потянулась, стараясь разогнать одеревенение. Пора собираться.

Застелила постель и побрела в ванную. Ледяная вода обожгла лицо, но помогла окончательно прогнать остатки сна. Подняла голову и взглянула на свое отражение в зеркале над раковиной. И замерла. Обычно мои глаза были цвета болотной тины – темные, с золотистыми крапинками. Сейчас же они горели яркой, почти нереальной зеленью, как молодая листва после грозы. Я протерла глаза и вновь посмотрела в зеркало. Тёмно-зелёные, родные. Привидится же. Странности преследовали меня ещё со вчерашнего дня, и это начинало серьезно напрягать. То, что я многого не знала и не понимала, вызывало раздражение, переходящее в назойливый зуд под кожей. Нужно было во всем разобраться. Обязательно.

Ступила в душевую кабину и включила контрастный душ, чтобы окончательно проснуться. Это помогло и в голове стало проясняться. После вытерлась, оделась и вернулась в комнату, чтобы высушить свои длинные, как проклятие и благословение одновременно, волосы. Надела удобные коричневые брюки, белый свитер с высоким горлом и заплела волосы в тугую косу. Косметикой я не пользовалась в принципе – моя работа реставратора требовала стерильности, а не макияжа. Осмотрела себя в зеркале и довольно хмыкнула. Сойдет.

На кухне меня ждала мама, она готовила завтрак.

– Будешь творожную запеканку? – спросила она, обернувшись. Я заметила темные, почти фиолетовые круги под ее глазами и то, как тихо и бесцветно прозвучал ее голос.

– Конечно, буду, мам. Это же твое коронное блюдо, – ответила я и обняла ее за плечи, почувствовав, как она напряглась.

– Какая же ты у меня красавица, Ведана… Почему до сих пор нет жениха? Он мог бы тебя защитить, – с привычной тревогой начала она свои наставления.

Она искренне верила, что счастье – это спрятаться за широкой мужской спиной, как сделала она сама. Но я была выточена из другого дерева. Не хотела проводить жизнь в тени, трепеща от каждого шороха. Моя пугливая, любимая мамочка… Чмокнула ее в щеку и села за стол.

– Ты же знаешь, мам, когда придет время, я встречу своего человека. А пока – не встретила.

Она поставила передо мной тарелку с запеканкой. Нежный молочный аромат с ноткой ванили заставил мой желудок предательски заурчать. Рядом, как всегда, стоял стакан молока. Я обожала его с детства – этот сладковатый, с едва уловимой кислинкой вкус, который обволакивал рот, будто шелковый шарф. Мама готовила волшебно. У меня так никогда не получалось, хоть я и знала рецепт. Наверное, у нее был свой секрет, какой-нибудь бабушкин, который она унесла с собой из Гриднева и теперь берегла как зеницу ока.

– Ты же помнишь, что как только разберёшься с похоронами и домом, сразу же возвращаешься домой, – обеспокоенно сказала она, глядя на меня. Мы были так похожи – такие же русые, тяжелые волосы, мягкие черты лица. Но в ее темно-зеленых глазах сейчас плескался откровенный страх.

– Да, помню. Думаю, уложусь в пять дней. Мне поможет бабушкина соседка, Аграфена.

Выражение лица мамы мгновенно изменилось. Черты заострились, взгляд стал настороженным, изучающим.

– Ты… ты ее помнишь? – медленно спросила она. – Что еще ты вспомнила?

– Да ничего особенного. Воспоминания накатывают, как волны. Странное ощущение… будто я потихоньку открываю сундук, который все эти годы был наглухо заперт, – ответила я, стараясь говорить легко.

Но моя легкость не обманула ее. Мама побледнела так, что губы стали белыми.

– Воспоминания будут возвращаться, – прошептала она. – А когда ты приедешь в деревню, их станет еще больше. Не забудь, ты не должна проводить там больше недели. Дольше – опасно. Ни к чему хорошему эти воспоминания не приведут.

Ее слова упали в тишину кухни, как камни в черную воду. По спине пробежал ледяной ручеёк. Но вместе со страхом внутри поднялось и упрямое, яростное любопытство. А что, если именно эти воспоминания и есть то «хорошее», чего мама так боится? Почему нельзя просто все рассказать? Эти вечные загадки и недомолвки действовали на нервы.

– Больше времени это не займет, – сухо пообещала я.

Вскоре подтянулся отец, спросил о самочувствии и тревожно посмотрел на маму, считывая ее напряжение одним взглядом. Они так хорошо друг друга понимали, словно были одним целым.

Я уже стояла в коридоре, собиралась выйти, когда мама вдруг сказала, бросив слова мне в спину:

– И… не бойся кота.

– Какого кота? У бабушки был кот? – обернулась я, но мама лишь упрямо сжала губы и отвела взгляд.

Выдохнула, в последний раз обняла обоих и попрощалась с родителями. Папа ободряюще улыбнулся, и я постаралась ответить ему тем же. Мама была напряжена, как струна. Я вышла в подъезд, и щелчок замка за спиной прозвучал как точка, поставленная в прошлой жизни. Почему-то я знала – обратного пути нет. Быстрым шагом зашла в лифт и спустилась. Такси уже ждало. Водитель оказался молчаливым, за что я была безмерно благодарна. Всю дорогу до аэропорта думала об одном: о каком коте говорила мама? И почему я могла его испугаться? Клубок загадок становился все плотнее.

Полет прошел незаметно; самолетов я не боялась. Все два часа читала специализированную литературу по реставрации, делая пометки в блокноте. Мне предстояло работать с уникальным пергаментным свитком XVI века, текст на котором был почти утрачен, и я вынашивала идею по его восстановлению с помощью многозональной съемки.

Вышла из аэропорта и поехала в отель – нужно было переночевать, а с утра садиться на поезд. Городок был небольшим, провинциальным, и его жители с нескрываемым любопытством провожали меня взглядами. В большом городе на тебя никто не обращает внимания, здесь же – разглядывают, и в их взглядах читался немой вопрос: «Чужая. Зачем приехала?»

Забежала в ближайшее кафе поужинать. Рыба с овощами на пару оказалась съедобной, а вот десерт был до одури приторным, я не смогла осилить и половины. Вернулась в отель под прицелом любопытных взглядов постояльцев. Администратор, хмурая женщина с птичьим взглядом, пристально посмотрела на мой бронзовый Сваор, затем на меня, молча выдала ключ от номера и назвала этаж. Поблагодарив, я направилась к лифту.

Номер три оказался на втором этаже. Странная нумерация, – мелькнуло в голове. Ключ заедало, пришлось повозиться, пока дверь наконец не поддалась с недовольным скрипом. Номер был посредственным, но на одну ночь сгодится. Сбросила тяжеленную сумку на стул – рука уже затекла и ныла. Тут же почувствовала знакомое мерзкое покалывание в запястье и растерла его. Переоделась в пижаму и пошла в душ, чтобы смыть с себя дорожную пыль и тяжелые мысли. В зеркале я увидела не изможденное лицо, каким ожидала его увидеть, а свое, обычное. «И чего на меня так пялились?» Некоторые люди, завидев меня, и вовсе переходили на другую сторону улицы. Необычные жители.

Повесила на ручку двери еще один оберег, который вручил мне перед отъездом отец, строго наказав вешать его над дверью каждый раз, когда сплю вне дома. Я взяла в руки грубую, потемневшую от времени железную пластину неправильной формы, явно кустарной работы. На ней был выбит шестиконечный крест в круге – Громовик, знак Перуна. Интересная вещица. Чтобы подвесить его над дверью, пришлось притащить тяжеленный деревянный стул – вот его-то сделали на совесть. Довольно ухмыльнулась, глядя на болтающийся оберег, оттащила стул назад и устроилась в кровати.

Откинулась на спинку и вытащила из сумки очередное письмо. Похоже, они в дороге перемешались, и в руках у меня оказалось одно из последних, отправленное всего год назад. «А, будь что будет», – махнула я рукой. Не хочется сейчас рыться. Буду читать не по порядку. Бумага на ощупь была новее, но почерк на конверте – более неровный, торопливый, с кляксами. Словно письмо писалось при тусклом свете лучины или дрожащей от страха рукой.

"Гриднево, 20 октября 2021 год.

Дочка моя, Лада, и внученька моя ненаглядная,

Пишу снова. Знаю, что письма мои ты, Ладушка, в руки не взяла, сердцем чувствую. Но язык мой к перу тянется, хоть крикни в эту ночь безлунную, да чтоб услышали.

Двенадцать. Двенадцать лет вашей жизни в шуме каменном, двенадцать лет моих – в тишине, что стала звенеть, да не добром. Не пустота тут теперь, нет. Наполнилось. И не светом.

После вас границы истончились. Лес ступить боится, птицы на болото не летят. По ночам у порога земля вспучивается, будто кто-то из-под нее дышит. Тяжело, черно дышит. Кот мой, Ведун – ты его помнишь, Веданушка, большущий, черный – шипит на пустые углы, шерсть дыбом, а глаза горят изумрудным пожаром. Нечто видит, то, что мне не дано.

Лада, дитя мое… Ты бежала от этого. Проклинала меня, наверное, за страхи, что я в тебя вкладывала. А я… я и сейчас бы сказала: не зря боялась. Не зря. Тень, от которой ты укрыла дитя наше, просыпается. Она тут, у окна, стоит и в стекла черными пальцами стучит. Мороз по ним не идет, они влагу из воздуха вбирают, будто пот.

Не для себя пишу. Не за прощеньем. За ней. За Веданой. Она – последняя кровь. Последняя нитка, что держит дверь на запоре. Мое время уходит, чувствую, свеча на ветру. А ее – только начинается. Ей знать надо. Знать, что ее дом здесь. Что ее долг и ее страх – здесь же.

Не письма мои читать – сердцем чувствовать надо. Чувствовать, как зовет кровь. Как земля зовет. Отзовитесь хоть словом. Одним. Чтоб знать, что живы-здоровы.