Мария – королева Шотландии. Том 1

– Я беру ее с собой обратно в Шотландию, – сказала мать. – Там она сможет спокойно вынашивать ребенка вдали от посторонних глаз. Пусть это послужит и тебе уроком. Женщины часто для мужчин – всего лишь развлечение, и нет ничего более преходящего, непостоянного, чем развлечение. Король и королева будут жить как и прежде, и мадам де Пуатье тоже, а вот жизнь леди Флеминг теперь разрушена.

– О! – Мария заплакала, думая о своей подружке и ее матери. Мария де Гиз обняла ее. Какой высокой выросла девочка. Ростом она явно пошла в Гизов. – Хотя, может быть, и не будет разрушена. Я уверена, что король проявит к ней великодушие. А теперь давай подумаем о сегодняшнем празднике. Во-первых, о стрельбе из лука. Свое искусство продемонстрирует шотландская гвардия, а затем и все остальные. Тебе ведь нравится стрельба из лука, правда?

Вечернее состязание по стрельбе из лука было волнующим событием. Двор теперь находился в Блуа. Мишени для стрельбы были установлены в близлежащем поле, неподалеку от охотничьего парка и фруктового сада. На только что убранных полях ряды золотистой стерни тянулись к берегу Луары, источая сладкий, усыпляющий аромат. Небо было подернуто легкой дымкой. Шотландцы, разумеется, поразили придворных и их гостей своим искусством в стрельбе, а Мария была под сильным впечатлением от Роба Макдоналда, который смог поразить цель с расстояния в сто пятьдесят ярдов. Она настояла на том, чтобы самой вручить ему награду, и, когда Роб, получая награду, опустился перед ней на колено и подмигнул Марии, она чуть не хихикнула, но вовремя сумела сдержаться.

Здесь собрались король Генрих II, который довольно вяло участвовал в состязании, Гизы – дядья Марии, причем не только старший, Балафре, который, несомненно, был стрелком высшего класса, но и его три младших брата: Клод, Франсуа и Рене. Последнего она видела редко. Клоду, герцогу д’Омаль, было двадцать пять лет, Франсуа – семнадцать (и его уже величали великим приором Галлеи), и Рене, маркизу д’Эльбеф, – шестнадцать. Д’Омаль и д’Эльбеф носили плотно облегавшие штаны и очень много пили, они все время улыбались Марии, будто она им действительно очень нравилась.

«Как они не похожи на моих шотландских родственников, – думала она. – Судя по всему, все Гизы – и здесь их так много! – бывают либо солдатами, либо священниками. Я знаю еще четверых, и все они или священники, или монахи».

Наступила очередь придворных дам принять участие в состязании. Вперед вышла Диана де Пуатье. На ней, как обычно, был наряд в черно-белых тонах. Платье было греческого покроя, свободное, летящее, перехваченное черными ремешками. Даже лук и стрелы у нее были из черного эбонита с инкрустацией из кости. Она вышла на линию стрельбы и с легкостью выстрелила, попав почти в самую цель. Король и Екатерина Медичи тепло поздравили ее.

Хорошо стреляла Ласти, менее удачно – Битон (но ее это никак не огорчало), а Сетон – еще хуже. Фламина смело вышла вперед, как бы бросая всем вызов: смотрите на меня! Она высоко держала голову и прекрасно справилась со своей задачей. Ее поздравляли и хвалили не столько за стрельбу, сколько за мужество.

Затем на линию стрельбы вышла Мария и, ко всеобщему удивлению, точно поразила все мишени. Раздался хор одобрительных возгласов. Мария же хотела лишь одного – увидеть в глазах Роба гордость за нее. Она повернулась и поклонилась, уступая место следующему стрелку.

Мария де Гиз взяла с собой в поездку несколько шотландцев, и теперь ее дочь наблюдала за тем, как они один за другим выходили стрелять. Среди них был похожий на бочку граф Хантли, наслаждавшийся вниманием публики. Она знала, что он является одним из самых влиятельных представителей католической знати с севера страны и обладает большой властью, но он казался ей тщеславным и даже несколько смешным, настолько он важничал и рисовался перед собравшимися.

Недаром его прозвали Северным Петухом, подумала она, он и впрямь похож на петуха. У него красное лицо, и он кукарекает. А зад его оттопыривается так, будто он готов выставить напоказ хвост из перьев.

Она начала хихикать, и стоявшая рядом Ласти спросила:

– Что это тебя так рассмешило?

– Граф Хантли похож на петуха, – ответила Мария, и Ласти тоже рассмеялась, а за ними и все дети.

Затем вышел человек с величественными манерами, выглядевший действительно знатной персоной. Хотя таковой он не был: это был Ричард Мейтленд из Леттингтона, один из личных советников Марии де Гиз. Он был простым землевладельцем, юристом и сочинителем стихов, которые писал для собственного удовольствия. Рядом с ним был молодой человек довольно приятной наружности, которого он представил как своего сына Уильяма.

– Он учится здесь, во Франции, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы представить его вам, – обратился он к Марии де Гиз. – Когда он вернется на родину, то будет готов служить вам.

Мария де Гиз лишь небрежно кивнула, а Фламина прошептала Марии:

– Он такой красивый!

Мария гадала, уж не притворяется ли Фламина, будто интересуется подобными вещами, и не хочет ли этим просто показать, что ее не волнует ситуация, в которой оказалась ее мать. На самом деле Уильям Мейтленд был нисколько не привлекательнее многих находившихся там мужчин, но Мария кивнула в знак согласия.

Здесь присутствовали и более дальние родственники Марии – Стюарты из Леннокса: выразить почтение прибыли Джон, сеньор д’Обиньи, и некоторые кузены. Эта ветвь Стюартов восходила к шотландским предкам, которые прибыли во Францию сто пятьдесят лет назад и стали теперь почти совсем настоящими французами: они приняли даже французское написание своих имен. Она вспомнила как Роб сказал, что связь между Францией и Шотландией уходит корнями в далекое прошлое.

Мужчинам были предложены освежающие напитки, а дети отдыхали в тени больших деревьев на расстеленных на земле одеялах. Мужчины помоложе, в том числе и король, ушли играть до сумерек в теннис.

Когда Мария проснулась, то увидела, что слуги устанавливают под деревьями обеденные столы. Они накрыли их тонкими льняными скатертями, и кроме свечей, расставленных примерно через каждые пять футов, на ветвях деревьев были развешаны гирлянды фонариков.

Наступили сумерки, и небо окрасилось в синевато-пурпурные тона. Тени вокруг деревьев, стогов сена и видневшихся вдали заборов напоминали небольшие синие озерки. С дальнего конца поля доносился ласковый, теплый ветерок; от его нежных прикосновений шелестели и шептались листья деревьев. Затем появились светлячки – огонек здесь, краткая вспышка света там, – и Мария увидела движущуюся по полю по направлению к банкетным столам процессию людей со свечами в руках. Краски заката играли на их одеждах. Слышался их веселый смех. Впереди шли музыканты, игравшие на старинных флейтах и лютнях. Они были похожи на фигуры с выцветшего гобелена, и даже музыка звучала как-то приглушенно. Вот они наконец приблизились и обрели реальные черты нарядной и шумной толпы: король, переодевшийся в бархатный наряд и раскрасневшийся после игры в теннис; королева, сверкающая драгоценными украшениями, которые совсем не выглядели странно на этом фоне и под открытым небом, а даже напротив, придавали какую-то особенную торжественность всему происходящему; Диана, вновь переодевшаяся теперь уже в сверкающее платье из тонкой, как паутина, ткани; мать Марии в зеленом, модно расшитом шелковом платье со шкатулкой в руках, обтянутой бархатом и изукрашенной серебром.

Всех рассадили за столами. Музыканты продолжали играть. Совсем стемнело, и мерцали лишь свечи, фонарики и светлячки; мягкий, призрачный свет окутывал собравшихся здесь французов и шотландцев, родственников и друзей Марии; и всех их она любила неистовой, вздымавшейся в ее душе, словно морская волна, любовью. Во Франции, среди всех этих людей, собравшихся вместе под сенью деревьев этой благодатной ночью, она чувствовала себя всеми любимой и надежно защищенной.

В конце ужина, когда Мария де Гиз должна была произнести прощальную речь, она открыла шкатулку, и Мария увидела в ней что-то красное и сверкающее.

– Это сокровище я оставляю на хранение королю и королеве вместе с другим сокровищем – моей дочерью. – Эта драгоценность принадлежала ее бабушке, Маргарите Тюдор. Она была подарена ей по случаю бракосочетания с Яковом IV. – Мое сокровенное желание состоит в том, чтобы она была вручена королеве Марии в день ее бракосочетания с дофином Франциском. Прошу вас, примите сокровище и храните его до поры. – Она церемонно вручила шкатулку Генриху II.

Он уставился на заключенное в шкатулке сокровище, и в его обычно равнодушном взгляде отразилось волнение.

– Бог мой! Какая она огромная! – Пораженный, он вынул украшение из шкатулки и представил на общее обозрение. Это была брошь в форме английской буквы «Н», усыпанная рубинами и бриллиантами.

– Вот поэтому она и называется «Великий Гарри[5]», – заметила Мария де Гиз. – Храните ее как следует.

Ужин закончился за полночь. Однако компания решила отправиться на охоту с факелами. Лошади и свора собак для охоты на красного оленя в поросшей вереском окрестной степи были уже наготове. Детей на охоту не взяли, и они стояли, наблюдая, как веселый шум и огни факелов постепенно тают в темноте.

Уже засыпая, дети изредка слышали доносившийся откуда-то издалека лай собак.

Отбывая в том же месяце обратно в Шотландию, Мария крепко обняла Марию и обещала скоро вернуться.

– Приезжай скорее, – сказала Мария, стараясь не расплакаться. Это было бы так неуместно в присутствии множества людей!

– Приеду, как только смогу, – ответила мать. – Но в мыслях своих я каждую минуту буду с тобой.

– Я люблю тебя, дорогая маман, – прошептала Мария, но в это время подошел король Генрих, и ее мать уже не услышала этих произнесенных шепотом слов.

Глава 9

Годы спустя, когда она вспоминала это время, Марии казалось – хотя на самом деле это было не так, – что во Франции, где она выросла, круглый год лето. Воздух свеж и ласков, насыщен ароматом луговых цветов, созревающих слив и абрикосов. Сумерки – медленно угасающие, молочно-туманные, теплые; в меркнущем свете, когда зажигаются фонари, камни дворцовых стен начинали светиться. Огромные, бледные, с бархатистыми крыльями ночные бабочки залетали в открытые окна и кружили вокруг белых восковых свечей в подсвечниках.

Цветом Франции был белый: в водах, заполнявших дворцовый ров, плавали белые лебеди; камень, добывавшийся в бассейне Луары и использовавшийся для строительства дворцов, имел удивительное свойство – с годами обретать еще более яркую белизну; большие белые камины украшались позолоченными королевскими гербами с изображением саламандр и дикобразов. Придворные дамы умывались молоком ослиц, и повзрослевшая Мария следовала их примеру; королевский символ Франции – белая лилия.

На Пасху, на первом церковном причастии, на Марии было ослепительно-белоснежное платье; ее каштановые с рыжим оттенком волосы украшала диадема с лилиями; а в руках она держала четки из слоновой кости, подарок бабушки де Гиз. Когда ей исполнилось двенадцать лет, после продолжительной подготовки со своим исповедником, отцом Мамро, Мария не могла дождаться церемонии первого церковного причастия. И вот наконец ее дядя, кардинал, объявил, что она вполне готова к этой церемонии.

«Самый счастливый день в моей жизни, – писала она той ночью в своем дневнике и в письме к матери в Шотландию. – Дорогая мамочка, наконец я становлюсь истинной дочерью церкви… – Она закрыла глаза и вновь представила себе у алтаря лилии Мадонны с раскрывшимися венчиками, будто готовыми пропеть аллилую, толстые мерцающие пасхальные свечи безупречной белизны и нежную улыбку на лице Девы. – Сегодня я заглянула в рай».

А здесь, на земле, во Франции все купалось в роскоши. Взрослея, она все больше и больше осознавала это. Для услаждения вкуса и аппетита придворных к столу подавали паштет из форели с земляникой из Сомюра и дыни, когда-то впервые посаженные неаполитанскими садоводами в бассейне Луары; пирожные из Тура и аннонвильское вино, отличавшееся тончайшим букетом. Обоняние ублажал чудесный запах духов – плод благих трудов итальянских парфюмеров Екатерины Медичи, извлекавших пьянящие ароматы из полевых цветов Прованса. Духами орошали запястья, шею, перчатки и пелерины. Запахи гиацинта, жасмина и сирени стояли во всех комнатах дворца. Умащенная мазями кожа ощущала ласковое прикосновение шелка, бархата, меха и перчаток из мягчайшей оленьей кожи. В конце дня тело утопало в подушках, набитых гусиным пухом; зимой же новые германские изразцовые печи, установленные в Фонтенбло, обеспечивали центральное отопление.

Глаз постоянно ласкала красота предметов обихода и весь антураж: хрустальное зеркало, декорированное бархатными и шелковыми лентами, пуговицы с вставленными в них драгоценными камнями, картины Леонардо да Винчи; нависающая над струящимися водами реки Шер длинная дворцовая галерея, пол который выложен наподобие шахмат черными и белыми мраморными плитами; отражение фейерверков в водах реки.

Слух услаждали пение ручных канареек, лай охотничьих собак в королевских псарнях, не имеющих себе равных; плеск и журчание воды в фонтанах и искусно устроенных водоемах, и надо всем этим мелодичное звучание изысканной французской речи; остроумные беседы, чтение стихов, в которых поэты воспевали часто с меланхолическим рефреном бренность всего сущего, этот аристократический мир мечты, в котором они обитали.

Но Марии и ее компаньонам все это казалось вечным, навсегда данным, а сентенции поэтов – чистейшей литературной условностью. Были, конечно, и кое-какие перемены: королевская семья продолжала множиться, и в детской детей становилось все больше и больше. Екатерина Медичи начала тучнеть, и талия исчезала уже не только во время беременности. Диана де Пуатье, эта не подвластная времени дама, хотя внешне и не менялась, но тем не менее и она занялась эскизом для собственного склепа, который по ее замыслу должен был быть сооружен из белого мрамора (а из чего же еще?).

Однажды в полдень Мария, находясь в покоях графини, наблюдала, как Диана, сидя за туалетным столиком, перебирала свои духи и щетки для волос в серебряной оправе. Прямая, как всегда, осанка, серебристые, еще густые волосы зачесаны наверх и схвачены бриллиантовой заколкой. Но на ее лице в эту минуту расслабления отражалась печаль. Внезапно она повернулась к Марии и сказала:

– Вы будете красивее меня. – Мария начала возражать, но графиня оборвала ее: – Пожалуйста, не возражайте, я знаю, что говорю. Так будет, и примите это как должное. Я горжусь, что вы будете моей преемницей, и рада передать вам эту миссию.

Мария смутилась, ей было неловко. Уж не страдает ли Диана смертельной болезнью? Не выражает ли она свою последнюю волю?

– Мне пятьдесят пять. Разве уже не пора? Я правила достаточно долго, будучи в расцвете красоты. Но это – тяжелое бремя. Теперь вам нести его! – Она жестом указала на свой портрет с обнаженным бюстом. – Вы не шокированы? Вы никогда не стали бы позировать в таком виде?

– Нет, мадам, – ответила Мария тихим голосом, но не утерпела, чтобы не спросить: – А когда был написан этот портрет?

– Всего несколько лет назад, а вот теперь вы шокированы! Но не надо. Художники щедры; не только Бог может создать нечто из ничего! Наши придворные художники тоже способны на это.

Марии всегда нравилось наблюдать за тем, как графиня двигается, говорит.

– Вы с вашей красотой будете править вечно, – сказала она. – И это не та должность, с которой можно уйти в отставку, как, например, с должности лорда-канцлера или королевского казначея.

– Увы, это так. Торопитесь и вырастайте, тогда вы сможете заменить меня. Время будет работать на вас и против меня.

Двое старших дядьев Марии все больше укрепляли свое положение и власть. Дядя-кардинал смог расширить сферу своего влияния, а дядя Балафре, отвоевав Мец у римского императора Карла V, воевавшего против Франции, стал блистательным военным героем. В Шотландии Мария добилась назначения ее матери регентом, и шотландцы продолжали предпринимать попытки выдворить англичан из страны. В Англии скончался Эдуард VI, и его трон унаследовала сводная сестра, Мария Тюдор, ярая католичка. За считаные месяцы она сделала Англию вновь католической страной и вышла замуж за испанского короля Филиппа II. Для Франции это было катастрофой, так как возникла угроза объединения против нее Англии и Испании. Но это означало также, что Шотландия в силу своего географического положения стала для Франции очень важным союзником.

В одиннадцать лет Мария получила свой собственный двор, и, когда пришло время, она с радостью покинула королевскую детскую, которая была теперь перенаселена. Теперь там было шестеро детей Валуа. Мария все больше ощущала на себе неотступный контроль, которому Екатерина Медичи подвергала всех детей, и, избавившись от него, испытывала облегчение.

Королева все более подпадала под влияние различных предсказателей судьбы и астрономов, особенно одного, по имени Нострадамус. Она распорядилась пригласить его, чтобы он предсказал судьбу ее детям. Увидев Марию, он сказал: «Я вижу кровь вокруг этой светлой головки!», что вызвало у Марии раздражение и подавленность от мысли, что предсказание может сбыться. Обеспокоенность словами астролога, который всего лишь исполнил свою обязанность, передалась и Екатерине, которой следовало бы проявить больше такта.

При дворе Марии остались четыре Марии, Джон Эрскин, отец Мамро, мадам Ралле и доктор Бургуэн. Марии нравился доктор. Он был очень молод, только что окончил учебу в Падуе. При ней все еще состоял оркестр шотландских музыкантов, она любила слушать музыку своей родины, хотя французы подсмеивались над ней по этой причине. Между собой шотландцы иногда говорили на родном языке.

Оставаясь наедине с собой, Мария смотрелась в зеркало, размышляя над словами Дианы. Она красива? Станет ли она еще выше ростом? Когда ее тело станет женственным, будет ли она грациозной и приятной? Становясь женщинами – это она знала, – девочки очень меняются. Она надеялась – если это не свидетельствовало о ее слишком большом тщеславии, от чего ее предостерегал отец Мамро, – что будет незаурядной.

К четырнадцати годам образ Марии стал предметом вдохновения для поэтов. Они воспевали ее в стихах как идеал красоты всех времен. Мария старалась помнить предостережения Дианы, что красота – это бремя, но не могла не испытывать удовольствия от таких слов, так как они отвечали ее тайным мыслям.

Придворный историк, Брантом, писал: «В пятнадцать лет красота ее начала сиять, подобно солнцу на полуденном небосводе». Он воспевал ее руки «такой прекрасной формы, с какой не могли соперничать даже руки самой Авроры».

Пьер де Ронсар, первый поэт группы, называвшейся «Плеядой», по имени созвездия из семи звезд, излил свои чувства в словах: «О, прекрасная и блещущая красотой еще больше, чем прекрасная и пленительная Аврора».

Его собрат по «Плеяде», поэт Жоашен дю Белле писал: «О, эта Ваша красота – слияние природы и искусства и воплощение прекрасного начала в этом мире…»

И далее: «Преданья говорят, что Геркулес своим глаголом мог сковать людей тройной стальной цепью. Ее же взгляд магического свойства всех тех, на ком был остановлен, превращал в ее рабов без ощущенья плена».

Художник Франсуа Клуэ писал ее портреты, жалуясь, что она, будучи бабочкой или неким иным живым созданием природы, не могла спокойно позировать, и поэтому ему не удавалось уловить и передать ее очарование. Он сделал с нее миниатюру на фоне драгоценных камней: она была изображена на сапфирово-голубом фоне, в розовом платье, но сама она, как ему казалось, получилась какой-то застывшей и манерной, не такой, какой была в жизни. Миниатюра не говорила ее голосом, очень мягким и приятным, как это бывает обычно с подлинным произведением искусства; не смог он передать и нежные оттенки ее кожи; пытаясь передать их полупрозрачное свечение, он добился лишь того, что облик ее получился тусклым.

Только в бронзовом бюсте скульптору Джакомо Понцио удалось схватить ее позу и осанку, изысканный поворот ее тонкой шеи и свойственную ей манеру держать голову. Она позировала скульптору как бы в дневной полудреме, обратив взор в глубины своего внутреннего мира, и художнику удалось уловить в нем беззаботную щедрость юности, которая думает, что у нее в запасе еще тысяча «завтра», и потому в мечтах уносится прочь от «сегодня». Ее волосы забраны наверх в локоны, миндалевидные глаза выражают безмятежность, а маленький рот трогает лишь чуть заметная, почти меланхолическая улыбка, без которой скульптура смотрелась бы какой-то отрешенной.

Глава 10

При всем этом молодая королева, воспетая как богиня, любила шумные игры, обожала бегать, скакать на лошади и часто сетовала на то, что не родилась мужчиной; ибо тогда она смогла бы носить меч и доспехи. Ее дядя, граф де Гиз, генерал и герой Франции, только что отвоевавший у англичан Кале, уподоблял храбрость девочки своей собственной.

– Да, моя дорогая племянница, у тебя среди всех прочих есть одна черта, в которой я ощущаю родную кровь, – ты столь же отважна, как мои храбрейшие воины. Если бы женщины теперь отправлялись на войну, как это было в древние времена, я думаю, ты знала бы, как достойно умереть. Кому-кому, а уж мне-то это известно, моя дорогая, потому что я нагляделся достаточно и на трусов, и на храбрецов. Отвага – это фамильная черта Гизов; посмотри, с какой храбростью твоя мать борется с повстанцами-еретиками, чтобы сохранить для тебя Шотландию. О, для этого требуется настоящая отвага!

– Это так, но вокруг нее враги, – сказала Мария, испытывая боль от этой мысли. Дяде пришлось сражаться против англичан, вторгшихся во Францию, иначе он мог бы прийти на помощь матери в Шотландии. Он был такой чудесный, он мог все.

– И все же она держится очень храбро, – сказал герцог, одобрительно оглядывая комнату.

Решение отделить двор Марии по достижении ею одиннадцати лет, несомненно, было весьма мудрым шагом. Но скупые шотландцы, конечно, не хотели нести дополнительных расходов по его содержанию, будто это были обязаны делать французы, которые и без того уже тратились на содержание своих войск в Шотландии! В конце концов шотландцы выделили деньги, и меблировка в королевских покоях была вполне приемлемой. Не помешало бы иметь еще несколько ковров, но, пожал он плечами, нельзя выдоить молока из сухого вымени или выжать дополнительные деньги от продажи этого странного, напоминавшего по вкусу корм для скота шотландского печенья, которое так обожали шотландцы.

Он взглянул на Марию, которая уже четыре года как держала свой двор. Все сработало настолько хорошо, что, казалось, сама судьба позаботилась о всех деталях: и о том, чтобы девочка выросла красивой, но доверчивой к людям, готовой верить в то, что люди всегда таковы, какими кажутся; и о том, что она так любит свою мать, которую видит столь редко, что ее чувство было скорее любовью к персоне, существующей в ее пылком воображении и мечтах. Это чувство распространялось и на братьев матери. Все они действовали сообща, ради единой цели – держать в своих руках и Францию, и Шотландию.

Мария, эта высокая, одухотворенная девочка, была той самой осью, вокруг которой и вращалось колесо их амбиций.

Первый шаг был сделан, когда французский парламент убедили провозгласить, что согласно желанию Марии ей должно быть предоставлено право самой назначать своего регента в Шотландии; шотландцы должны были либо согласиться, либо утратить поддержку Франции. Мария незамедлительно провозгласила регентом свою мать. Прежний регент, герцог Арранский, глава дома Гамильтонов, и все его люди покинули страну. Его успокоили передачей во владение герцогства Шательро. В Шотландию прибыли французские администраторы.

Мария де Гиз, со своей стороны, назначила своих братьев хранителями и министрами при дворе Марии во Франции: герцога Франсуа – руководить ее земными делами, а кардинала Шарля – духовными. Под их руководством Мария была способной и послушной ученицей. Когда придет ее время взойти на трон, она будет их прекрасной королевой и их замечательным творением. Теперь, когда был взят Кале, французы ни в чем не могли отказать герцогу; так что наступило время поторопить их с бракосочетанием Марии и дофина, скрепив их брачные узы раз и навсегда.

В Шотландии дела шли не столь гладко. Казалось, шотландцы испытывали чувство отвращения к «иностранцам». Они столетиями ненавидели англичан. А теперь, когда рядом оказались французы, они стали ненавидеть их еще сильнее, чем англичан. Они будто забыли, зачем пришли французы – прежде всего чтобы избавить их от англичан, – и к тому же французам это обошлось очень дорого! И вот теперь они начали восставать против французов.

– Из того, что вы мне сообщили, дорогой дядюшка, ясно, что скоро нам понадобится еще больше войск.

– Мы пришлем столько, сколько понадобится, – ответил он уверенно. – Эта страна никуда не уйдет из твоих рук. Франция этого не допустит!