Мария – королева Шотландии. Том 1

Игра была в самом разгаре, когда находившемуся в угловой комнате Франциску пришлось выскочить из шкафа. От съеденных за первым завтраком груш у него заболел живот, и «Великий» и «Могучий» Карл вынужден был отлучиться в ходе развернувшейся было атаки на дворец.

– Посмотри в последний раз на свои жертвы, злодейка! – крикнул он Марии. – Готовься умереть! Я вернусь!

Через несколько минут дверь открылась, и последняя сцена драмы возобновилась: девочки, словно марципановые куклы, полегли замертво на пол, рыцари размахивали кинжалами, а Мария приготовилась к последней битве. Но вместо Карла Великого в доспехах из двух связанных подносов для мяса в комнату вошла приземистая, толстая женщина.

– Это что такое? – спросила она. – Что это за бедлам? – Она с отвращением оглядела «лес», крепость из стульев и солдатские палатки из пологов для кроватей. – Где дофин?

Не получив ответа, она приказала:

– Убрать все это! Расчистить этот кавардак! Кто это вам разрешил? Дети слуг, кто разрешил вам распоряжаться в королевской детской? Ваши родители еще ответят за это!

Однако никто не послушался – отчасти потому, что не могли понять некоторые слова, хотя общий смысл сказанного им был хорошо понятен, – и тогда женщина разозлилась:

– Что я вам сказала? Делайте, что я приказываю! Вы что, оглохли, маленькие пострелы?

Мария покинула свой бастион из подушек, защищавший ее дворец, и вышла вперед. Смотря прямо в глаза женщине, она заявила на ломаном французском:

– А известно ли вам, мадам, что вы непочтительно разговариваете и стоите перед королевой Шотландии? – Она смело вскинула голову.

– А известно ли вам, – ответила женщина противным голосом, – что вы непочтительно разговариваете и стоите перед королевой Франции?

Она была твердо уверена, что ее слова повергнут девочку в замешательство, но прочла в лице Марии лишь озадаченность и недоумение. Она явно считала, что эта особа выглядит не очень-то по-королевски.

– Нет, мадам, – сказала она медленно, но вежливо и серьезно.

Обе стояли, уставившись друг на друга, пока не вошел Франциск и, подбежав к матери, не воскликнул:

– Маман! Маман! Это моя дорогая Мария, которая приехала из Шотландии! – и с этими словами утонул в объятиях матери.

– Прекрасно, – сказала Екатерина Медичи. – Мы все так много думали о вас и с нетерпением ожидали вашего прибытия. – Она взглянула на Франциска и спросила: – Она тебе нравится, дорогой?

– О да!

– Значит, и мне она нравится. Добро пожаловать, маленькая Мария.

Глава 8

Пока дни Марии проходили во дворце в окружении французских детей, Франция казалась ей радужной круговертью красок, а Шотландия растворялась в мрачном тумане, отступая с каждым годом все дальше и дальше, так что она уже почти ничего не помнила о ней; всплывали лишь обрывки снов при пробуждении.

Солнце во Франции светило ясно, мягко и весело, особенно в долине Луары, где весь двор перемещался из одного волшебного замка в другой, в зависимости от сезона и вида охоты. Среди них был и замок Амбруаз с огромной круглой башней и покатой, вьющейся подобно спирали подъездной аллеей, по которой могли подниматься пять всадников в ряд; с его геометрически правильными квадратами садов с резными украшениями из древесины самшита и скульптурами обнаженных мужчин и женщин. Дядя-кардинал объяснил, что такие скульптуры – в порядке вещей, что родом они из Древнего Рима и что у него на собственной вилле, где он соорудил еще и искусственный грот, тоже есть несколько таких изваяний.

В замке Блуа с его огромной лестницей внутри восьмиугольной башни Марии больше всего нравилось стоять наверху и смотреть на двор, махая рукой находившимся далеко внизу людям.

В садах замка были замысловатые фонтаны, струями которых можно было управлять с помощью специального механизма, устраивая настоящую водяную феерию или обрызгивая прохожих; и был сказочный домик, называемый оранжереей, где вдали от своей родины плодоносили апельсиновые деревья.

Был еще замок Шомон с астрономической обсерваторией и кабинетом, где королевский астроном Руджиери (но как утверждали некоторые – просто колдун) держал свои инструменты.

Никто не думал, что Мария может туда подняться, но однажды она вскарабкалась по крутым ступенькам в комнату башни, увидев Руджиери, который в этот момент полировал большое зеркало. Он вскочил, будто его застали на месте преступления, но, увидев, что это за гостья, улыбнулся Марии, как это всегда делали и другие.

– О, месье астролог, что это вы делаете? – спросила она, подойдя к нему.

– Я полирую мое волшебное зеркало, – ответил он просто.

– Можете ли вы предсказать мою судьбу?

– Да, я мог бы. – Он повернул к ней зеркало, и в его отражении ее тонкая, прямая фигура стала выглядеть еще длиннее. – Но я не стану это делать, ибо уверен, что вашему будущему можно позавидовать.

– Тогда чьи же судьбы вы предсказываете?

– Тех, у кого есть основания беспокоиться о них.

– Вы всегда говорите правду? А что, если вы увидите что-то плохое?

– Мне приходится говорить об этом, но мягко. – Он убрал зеркало. – Это бывает довольно трудно, – вздохнул он.

И вот наконец громадный белый замок Шамбор, находившийся в центре огромных охотничьих угодий; с просторными псарнями для охотничьих собак, а также более чем тремя сотнями соколов в клетках для соколиной охоты. В просторном замке – где имелось четыреста сорок комнат – предметом гордости была гигантская центральная лестница с двумя пересекающимися пролетами, сделанными так, что поднимающиеся вверх никогда не видели спускающихся вниз. Мария, Франциск и другие дети с удовольствием играли на этой лестнице: сняв обувь, они старались заставить тех, кто был пролетом ниже, угадать, где они находятся.

На крыше высился лес труб, шпилей и капителей, где дети любили играть и прятаться, появляясь порой неожиданно для взрослых, которые занимались здесь играми совсем иного рода. Дети находили ужасно забавным преследовать тяжело дышащего придворного со спущенным чулком и незастегнутыми штанами. Однажды они увидели даже оголенный зад и по красным ленточкам на туфлях опознали, кому он принадлежит. Это был толстый граф Анжерский. Благодаря этим докучливым преследованиям со стороны детей придворные любовники вынуждены были оставить в покое крышу и устраивать свидания в своих комнатах.

На крыше замка происходили и более спокойные события, когда король, королева и Диана в окружении придворных наблюдали за началом и завершением охоты, военными парадами и турнирами. Пылающие факелы, фейерверки и звуки медных труб сливались в голове Марии в единую полифонию музыки и красок.

Наконец, были еще и замки Дианы: белый, в классическом стиле замок Анет, посвященный ее вдовству и увенчанный фигурой богини Дианы, и сказочный замок Шенонсо, грациозно расположившийся на арках, перекинутых через лениво струящуюся мелкую реку Шер. В атмосфере замка совершенно отсутствовал дух мужественности, воинственности или приказа. Напротив, все здесь нашептывало о деликатных, изысканных удовольствиях, об удовлетворении желаний и аппетитов в тиши неторопливого течения реки.

Над глубокой синевой Луары, заключенной в золотые песчаные берега и плещущейся в ясном, безмятежном воздухе, всегда был распростерт огромный, высокий бледно-голубой небосвод.

Мало-помалу Мария перестала выглядеть как иностранка. Пребывание во Франции и французский образ жизни стали казаться ей совершенно естественными. Каждый год королевская детская пополнялась новым обитателем, так что Франциск выглядел вполне натурально в роли правителя маленькой группы. Она завидовала ему, ибо ее собственные, чуть более взрослые родственники причиняли ей лишь одни неприятности. Они отказывались осваиваться в новой среде и упорно срывали занятия по французскому языку, ездили верхом только на шотландский манер и носили с собой при дворе детские кинжалы. Мария облегченно вздохнула, когда через год они вернулись в Шотландию. Однако три ее сверстницы-Марии старались ей угодить и даже не протестовали, когда король отправил их на несколько месяцев в монастырь в Пуасси для углубленного изучения французского языка.

Что касается Джеймса, самого старшего из ее родственников, он при самой первой возможности поспешил вернуться в Шотландию, заявив, что ему необходимо ухаживать за матерью, овдовевшей после сражения при Пинки-Клаф (хотя помимо того дело было в богатом монастыре Сент-Эндрюс, о котором покойный король поручил ему заботиться).

На некоторое время Мария осталась при дворе одна, и король, королева и все придворные могли баловать и нежить ее, и, что более важно, она находилась теперь в окружении исключительно французов, и ей никто не мешал приобщаться к их образу жизни.

С первой же минуты вся Франция влюбилась в «нежную голубку, спасенную от преследований хищных стервятников», как выразился придворный поэт, описывая «нашу маленькую королеву Шотландии».

Романтический настрой двора, скрывавшийся под внешним налетом холодного цинизма, буквально расцвел под влиянием пылкого чувства к маленькой Мари Стюарт, как они предпочитали ее называть, эту принцессу, бежавшую из туманной, варварской страны, которая волею судеб в один прекрасный день должна стать их королевой. Ведь прошло уже так много лет с тех пор, как у них были свои герои и героини, которых они могли бы превозносить, а что теперь? Франциск I был слишком изнуренным и самодовольным, Генрих II – слишком мрачным и скучным. Екатерину Медичи, эту итальянку, следовало не возвеличивать, а, скорее, бояться ее. (Уж не отравил ли ее слуга покойного дофина, чтобы расчистить путь к престолу застенчивому Генриху?) Слуга признался, но только одна Екатерина знала истинную правду. Диана де Пуатье была красива, но красота ее была какой-то неземной, эфемерной, далекой, подобно красоте богини Дианы, которой ее уподобляли. У всех, кто смотрел на нее, она вызывала не чувство преданности или привязанности, а благоговейный трепет. Между тем у нее было и вполне земное пристрастие – приобретать земли и поместья, чтобы с полным основанием считаться богиней.

А Мария Стюарт с ее прелестным личиком, приятными манерами и трудной судьбой покоряла воображение людей.

В ее воспитании не было ни одного изъяна. Она изучала классические науки, училась читать и писать по-латыни, говорила по-итальянски и по-испански. Ее обучали музыке, она играла на лютне, арфе и лире. У нее был чарующий голос, и она хорошо пела. Историю она изучала с Паскье и с раннего возраста писала стихи, грациозно танцевала и особенно любила участвовать в представлениях в масках и балетах. Она корпела с иголкой в руках над пяльцами, и ей нравилось придумывать свои собственные узоры для вышивок.

В то же время она любила прогулки, преуспевала в верховой езде, стрельбе из лука, в соколиной и других видах охоты. Больше всего ей нравилось незаметно ускользнуть и упражняться в стрельбе из лука, подогнанного под ее рост, вместе с самыми юными шотландскими лучниками, служившими в почетной гвардии короля.

Однажды ранней весной, когда ей минуло только семь лет, она прокралась мимо вездесущей леди Флеминг и ухитрилась добраться до Фонтенбло, где в лесу, как она знала, любили упражняться лучники. У нее был свой фаворит, Роб Макдоналд, которому было всего восемнадцать лет. Он сам немного тосковал по дому и всегда был рад ее видеть. Она подружилась с ним и надеялась, что когда-нибудь наступит день, когда она сможет хотя бы иногда, но стрелять лучше, чем он.

Конечно, он был на опушке леса и упражнялся вместе с остальными лучниками.

– Ваше величество! – воскликнул он, увидев ее. – Вы, наверное, опять сбежали?

– Конечно, – ответила Мария, тяжело дыша.

Она не знала, что заставляет ее так поступать и почему другие дети никогда себе этого не позволяли. Она любила других Марий и Франциска, но в ее натуре были черты, которых они не смогли бы понять, и она чувствовала, что ей не следует выставлять их напоказ.

– А я принесла свой лук. – Она показала хорошо отрегулированный лук и колчан со стрелами, украшенные королевским гербом.

– Хорошо, – сказал он и кивнул в сторону своих компаньонов. – Мы как раз упражнялись, стреляя по этой мишени. Не хотите ли попробовать?

Она утвердительно кивнула. Ей было приятно слышать шотландскую речь, так как не хотелось забывать язык, но у нее уже довольно продолжительное время почти не было возможности ни слышать его, ни говорить на нем. Она вытащила стрелу и приладила ее к струне лука, оттянула тетиву, насколько могла, и отпустила ее. Стрела попала в самый край мишени.

– Ах! – воскликнул Роб, столь же разочарованный, как и она сама.

– Я попробую еще раз! – Она выхватила вторую стрелу, и та легла уже гораздо ближе к центру.

Они стреляли по очереди целый час, при этом Роб обучал ее тонкостям этого искусства.

– Если вы хотите быть хорошим стрелком, надо делать вот так, – терпеливо разъяснял он.

Совсем усталая, она наконец произнесла:

– Но ведь для вас это совсем не спорт, для вас это образ жизни. Так почему же шотландцы сражаются за французского короля? И как вы здесь оказались?

Он отложил в сторону свой большой лук, почти шести футов высотой, способный послать стрелу на сотню футов и дальше.

– Французы и шотландцы долгое время были друзьями. У них был единый враг – Англия, а те, у кого имеется общий враг, могут стать настоящими друзьями. Они называют это «старым альянсом», и он действительно старый, насчитывает по меньшей мере двести лет. Вот почему существует гвардия шотландских лучников. Да, каждый знает, что шотландцы – лучшие солдаты в мире.

– Но вы не ответили на мой вопрос. Во всяком случае, не совсем ответили. Почему вы сюда приехали?

– У меня было сильное желание увидеть что-нибудь еще помимо наших собственных берегов. Если я хочу жить на своей родине и любить ее, то это вовсе не от невежества. Здесь много других шотландцев, они толпами приезжают в Париж учиться. Вы встречали кого-нибудь из них?

– Нет, – рассмеялась она. – Каким же образом? Ведь я же не могу бродить по улицам Парижа, как, например, по лесу в Фонтенбло.

Раздался призывный звук горна.

– Вам лучше бы уйти, – сказал Роб. – Меня призывают к исполнению своих обязанностей. – Он взглянул на нее и улыбнулся. – Я никогда не выдам вашего секрета, моя самая прекрасная царственная охотница. – Он вручил ей горсть ее стрел. – Вам лучше забрать их с собой и не оставлять здесь, в лесу.

К тому времени, когда она осторожно пробралась обратно в детскую, младшие дети только еще просыпались после дневного сна. Скоро должны были подать обед, а у Марии как раз разыгрался неистовый аппетит.

Обычно дети ели отдельно, под наблюдением всех нянь и гувернанток. Сегодня же королева приказала, чтобы дети обедали вместе с ней в ее покоях. Они покорно прошествовали строем в ее личные апартаменты, где был накрыт стол, уставленный хрустальными кубками и золотыми тарелками для тех детей, которые умели справляться с такой изысканной сервировкой: сама Мария, Ласти, Фламина, Битон и Сетон, Франциск и Елизавета. Мария немного даже жалела Франциска, окруженного исключительно девочками; там, в лесу, Робу было гораздо лучше.

– Помолитесь и приступим к обеду, – сказала королева, и ее лишенные какого-либо выражения глаза как бы пересчитывали детей, входящих один за другим в ее покои. Королева снова была беременна; в комнате для младенцев должен был скоро появиться еще один ребенок.

Она суетилась вокруг Франциска и настояла на том, чтобы самой приладить ему салфетку. Затем, шурша своими юбками, она уселась и стала наблюдать, как едят дети. Под ее пристальным испытующим взглядом у Марии пропал всякий аппетит.

– Мои дорогие дети, – произнесла Екатерина Медичи, – вы скоро на все лето отправитесь в замок Шамбор. А это значит, что вам придется на время расстаться с вашим медвежонком, но вместо него каждый из вас сможет выбрать себе в Шамборе собаку.

Франциск стукнул кулаком по столу:

– Хочу медвежонка.

Он особенно любил этого зверя – недавний подарок, которого назвал Стариной Юлиусом.

Екатерина Медичи метнула на него грозный взгляд, заставивший его сразу замолчать.

– И мы должны подготовиться к приему очень важного и прекрасного гостя: к нам приезжает королева-мать из Шотландии. Да, моя дорогая, во Францию прибывает ваша мать!

Следующие несколько месяцев Мария готовилась к этому событию. Увидеть снова свою дорогую мать! Казалось, возносимые ею на протяжении семи лет молитвы были наконец услышаны. Ведь каждую ночь с момента прибытия во Францию она молила, чтобы ее мать приехала повидаться с ней.

Мария рьяно и усердно занималась латынью, учила наизусть французские стихи и старательно, изо всех сил, штудировала историю. Она докучала оставшемуся с ней во Франции ее стражу Джону Эрскину просьбами рассказывать все, что происходило в Шотландии. Он пытался объяснить ей суть никогда не утихавших проблем и разногласий в отношениях с англичанами, но Мария никак не могла в них разобраться. Она понимала лишь одно: приезжает ее мать.

Мария де Гиз высадилась во Франции летом 1550 года в сопровождении нескольких шотландских лордов. Король Генрих II и королева Екатерина оказали ей в Руане королевский прием. Воспитатель заставил маленькую Марию заучить наизусть длинное официальное приветствие. Но когда дрожащую от волнения Марию привели в зал, где уже ждала ее мать, она забыла о заготовленной речи и бросилась в объятия матери. Она так сильно прижалась к ней, что у той даже захрустели туго накрахмаленные нижние юбки. Только теперь Мария поняла, что за годы, проведенные во Франции, она еще никого по-настоящему не обнимала.

– О, маман! – воскликнула она, прижимаясь к ней. Голова Марии достигала уже груди матери, и ее слезы оставляли след на расшитом драгоценными каменьями лифе платья королевы.

– Ты моя самая дорогая, моя любимая девочка. – Мария де Гиз обхватила ладонями личико дочери и повернула его к себе. – Смотри, как ты выросла! Скоро мы уже не сможем называть тебя маленькой королевой. – Она оглядела придворных и сказала: – Скоро она будет уже достаточно взрослой, чтобы иметь свой собственный двор и назначать своих официальных представителей.

Мария не могла понять, почему мать так сказала: ведь она еще недостаточно взрослая даже для того, чтобы отстоять желание Франциска взять с собой медведя, когда они поедут на лето в другой замок. Но она только сжимала руку матери и с обожанием смотрела на нее. Каким наслаждением было слышать этот почти забытый голос!

Мария де Гиз радостно встретилась со своими братьями. Трое из них уселись рядом с маленькой Марией и обсуждали план, касающийся ее будущего. Обучение Марии под руководством кардинала шло как будто успешно, и мать была довольна.

– Я полагаю, что в будущем году вы сможете начать изучение греческого языка, – обратился к Марии кардинал, ее дядя. – Ваше знание латыни довольно прилично. Вы так не считаете? – спросил он сестру.

– Мои знания недостаточно глубоки, чтобы судить об этом, – ответила она, – но, разумеется, добавьте греческий, если вы полагаете, что она к этому готова. А вы, мой дорогой Балафре, как вы оцениваете ситуацию при дворе короля?

Мускулистый герцог заерзал на месте. Долгое сидение явно было ему в тягость.

– Мне кажется, как только наступит подходящий момент, мы должны предложить создать отдельный двор. Но я предупреждаю, что король и королева предпочитают, чтобы она составляла часть их собственного двора.

– Но я не хочу отдельного двора! – внезапно воскликнула Мария. – Мне хочется быть вместе с королевскими детьми, и особенно с Франциском.

– Тебе так нравится Франциск?

– Да. Почему мне все задают этот вопрос?

– Это хорошо, очень хорошо, – промолвил дядя Балафре. – Но помни, тебе придется прожить с ним всю остальную жизнь. И когда ты станешь намного старше, будет лучше иметь свой собственный двор.

– Но почему? И для кого лучше?

– Для вас, дитя мое, для вас, – повторил кардинал. – Если Франциск будет видеться с вами каждый день как со своей сестрой, то может привыкнуть думать о вас именно как о сестре, а не как о будущей жене.

– Но мне будет так не хватать его! – Она не хотела, чтобы ее отправили жить в другой замок, где, несомненно, будет слишком много взрослых.

– Ну, там видно будет, – сказала мать, чтобы успокоить ее. – Возможно, ничего из этого не выйдет.

Когда они остались одни, мать с удовольствием оглядела комнату дочери. Мария показала ей все ящики с красивой одеждой, игрушки, украшенную резьбой детскую мебель. В конце концов мать уселась на маленький столик, взяла руки Марии в свои и заглянула в глаза дочери.

– А теперь поговорим о действительно важных вещах, – сказала она торжественно.

Мария гадала, что бы это могло быть.

– Да, маман.

– О твоей вере. Молишься ли ты столь же тщательно, как готовишься к своим школьным урокам? Ведь это намного важнее.

– Да, маман. У нас здесь есть капеллан, он очень добрый и образованный человек.

– Тебе уже пора иметь своего исповедника! Я позабочусь, чтобы к тебе был приставлен подходящий священник, только к тебе. Ты понимаешь?

Мария начала было отвечать и тут увидела, какой усталой выглядела ее мать. Вокруг ее глаз залегли маленькие морщинки, а улыбка была какой-то неестественной, вымученной.

– Вас что-то тревожит? – спросила она вместо ответа. – Что вас так беспокоит?

– Жестокость мира, – ответила королева-мать. Она подумала о той ничтожной благодарности, которую она получила за свои усилия в деле освобождения шотландских пленных от каторги на французских галерах. Как только они оказались на свободе, Нокс и его сторонники начали изливать на нее яд, понося ее религию и ее правление. – И все же я скажу тебе – и желаю, чтобы ты это всегда помнила: доброта и добродетель – это высшие достоинства независимо от того, каков мир, в котором ты живешь.

– Я всегда буду стараться быть доброй и хорошей, маман, – сказала Мария. – Я буду помнить ваши слова.

Мария была и счастлива и грустна. Счастлива потому, что предстоял большой праздник, целых три дня, со стрельбой из лука, теннисом, танцами и охотой. Грустна потому, что предстояло прощание с матерью, которая возвращалась в Шотландию. И все же минул целый год. Она была так счастлива провести его с матерью, что время словно спрессовалось, дни незаметно пролетали за днями.

– Моя дорогая девочка, сегодня тебе разрешается не спать почти до рассвета. В конце концов, тебе уже восемь лет, и после полуночного банкета под открытым небом состоится охота с факелами. Если тебе очень захочется спать, ты можешь улечься в одной из палаток.

– Как солдат! – воскликнула Мария. – Я ведь всегда мечтала об этом!

– Хвала Всевышнему, что ты пока этого не делала, – сказала королева-мать, с любовью глядя на дочь. – А то люди стали бы судачить.

– Но почему? Ведь Изабелла Кастильская возглавляла свое войско и была Великой католической королевой.

Мария де Гиз улыбнулась:

– Тебе тоже хочется, любовь моя, быть Великой католической королевой?

– О да. Это моя мечта. Но я не буду сжигать еретиков. Я ненавижу убийства.

Королеве-матери было приятно, что ее дочь всегда проявляла интерес к вере. Появление ее собственного личного исповедника определенно ускорило духовное развитие дочери за последний год.

– Все ненавидят убийства, – сказала мать. – К сожалению, иногда приходится их совершать. – Она огляделась. Да, пора уже сказать ей. Мария, очевидно, уже заметила отсутствие леди Флеминг. – У меня для тебя удивительный сюрприз, – начала она. – В твоем окружении появится новое лицо, вместо леди Флеминг я выбрала тебе новую гувернантку – мадам Рене Ралле. Она из Турени, очень проницательная, умная женщина.

– Она молодая? А где же леди Флеминг? – весело и беззаботно спросила Мария.

– Нет, она не молодая, я думаю, ей лет сорок пять.

– О! – Мария помрачнела. – Такая старая!

– Но она жизнерадостна и мудра. Ты полюбишь ее за эти качества.

– Значит, у нее седые волосы? Она выглядит старой?

– Нет, не думаю. Она тебе понравится, я обещаю.

– Но где же леди Флеминг?

Может, следует прямо сказать? Достаточно ли дочь взрослая, чтобы узнать об этом? Но если она не скажет сама, это сделают другие.

– Леди Флеминг оказалась сейчас… неподходящей для этой должности.

– Мать Фламины не подходит? Как? Почему?

– У нее… она… у нее будет ребенок от короля Генриха!

Какой стыд! В результате и сама королева, и ее фаворитка накинулись на шотландку и потребовали ее выдворения. Короли всегда остаются королями, а вот иностранным гувернанткам это не сходит с рук.

– Что?.. – Мария застыла на месте с раскрытым ртом. Леди Флеминг раздевалась и ложилась в постель с королем? Мария видела на картинах в покоях Дианы обнаженных женщин, но это, конечно, аллегорический сюжет, а здесь – нечто совсем другое. – О! – Теперь ее тоже охватило чувство стыда, но она тотчас подумала о бедной Фламине. Ее мать будет выдворена, а потом у нее появится бастард.