Мария – королева Шотландии. Том 1

– Мы все – сестры по несчастью, – заметила Мария, никогда прежде над этим не задумывавшаяся. Она знала о смерти своего деда и отца, но не знала о последовавшем позже осквернении их могил и тел. До сих пор ее жизнь была немного беспорядочной, но счастливой. В ее натуре жило стремление видеть во всем светлую, а не темную сторону бытия и бежать от теней, которые, казалось, так неотступно ее преследовали. Но печаль ее подруг – это было нечто иное, и здесь не могло быть и речи, чтобы уйти от этого.

Через несколько дней, в самую темную ночь, Мария проснулась от того, что в ее комнате тихо зажгли свечу. Ее личная служанка Джин Синклер, совсем одетая, двигалась по комнате. Мария видела, как она собирает вещи и, поднимая свечу, заглядывает в темные углы. Что она там ищет?

Джин подошла к ней, подсела на кровать и осторожно дотронулась до Марии.

– Ваше высочество, вам следует одеться, тепло одеться. Вы должны тайком уехать отсюда.

Мария приподнялась. Да ведь это просто мечта! Она знала, что не должна расспрашивать, куда поедет, раз это был секрет.

– Мы отправляемся одни? – прошептала она, вылезая из постели.

Миссис Синклер уже согревала перед камином одежду девочки.

– С вами отправляются мать, все четыре Марии и школьный учитель Скотт, а также стража, лорды Эрскин и Ливингстон. И больше никого.

– Мы удираем? – Мария начала натягивать на себя одежду из толстой шерсти, которую обычно надевала для верховой езды или игр на льду.

– Да, и чтобы никто никогда не смог нас найти!

– Мы там останемся навсегда и никогда больше сюда не вернемся?

– Все может быть.

– И мы никогда снова не увидим этот замок?

– Возможно.

Собираясь в путь, Мария заметалась по комнате, сердце ее сильно стучало.

Во дворе группу путников уже ждали люди с факелами. На них были плащи с капюшоном и прочная грубая обувь. В руках они держали лишь небольшие походные мешки. Взрослые разговаривали очень тихо, чтобы их не слышали жавшиеся друг к другу дети. Предстоящая полуночная прогулка вызвала у Фламины и Ласти радостное возбуждение, Сетон покорилась судьбе, а Битон сохраняла спокойствие и безмятежность. Мария же ощущала, как душа ее в предчувствии приключения обретает крылья. И хотя оно таило в себе опасность, она чувствовала себя заново рожденной.

Спускаясь по длинной лестнице вниз, в темноту, путники не рискнули зажечь факелы, ибо, как стало известно вечером, англичане находились всего в шести милях от замка. Внизу у лестницы их ожидали лошади, и девочек посадили в седла за спинами взрослых седоков, но ни один шотландский пони не мог бы бежать так быстро, как это требовалось от них сегодня ночью.

Итак, кавалькада во главе с главным конюхом тронулась в путь, растворившись в темноте безлунной ночи.

Было холодно, землю окутывал туман, и разрезавшие пелену тумана всадники оставляли за собой его белые клочья и завихрения. Мария плотно прижалась к спине лорда Джона Эрскина; Мария Ливингстон скакала в седле со своим отцом, Александром. Среди ночи Мария слышала в лесной чащобе звуки животных; то были дикие олени и другие копытные. Она улавливала шум хлопающих крыльев потревоженных водоплавающих птиц. В подлеске возились ласки и горностаи. А один раз даже мурашки побежали у нее по спине, когда она услышала в темноте вой волчьей стаи. Все это казалось сном: и темнота, и тряска в седле, и незнакомые запахи и звуки, и это ощущение не покидало ее даже тогда, когда они вышли на берег озера, где их встретил лодочник. Светлеющее небо окрашивалось в молочный цвет, в висевшем над озером тумане, словно часовые, выстроились желтые камыши. Лодки уносили их на зеленый остров с белыми строениями, ярко выделявшимися в перламутровом свете утренней зари. Мария ступила на ковер мягкой, как губка, зеленой травы. Ее встречал высокий человек в сутане с капюшоном.

– Добро пожаловать, дитя мое, – сказал он, опускаясь на одно колено. – Добро пожаловать в Инчмахом.

Его верхняя одежда была черной, а капюшон был надвинут так низко, что Мария не могла рассмотреть его лицо. Но голос, успокаивающий и мягкий, казался таким же сновидением, нереальным, как и все остальное в эту магическую ночь и в этот ранний час. Вздохнув, она в изнеможении упала на руки настоятеля монастыря, убаюканная мирной тишиной.

Она проспала три четверти дня, и, когда проснулась, был уже вечер. Длинные, медового цвета лучи пробивались сквозь окна в большой, очень просто убранной комнате. Отштукатуренные и без всяких украшений стены. Каменный пол. Кровать, на которой она лежала, была жесткой, а простыни из грубой ткани. Здесь стоял легкий, сладкий аромат жасмина.

До нее откуда-то доносились звуки пения. Мария поднялась – она спала в одежде – и медленно подошла к окну. Она увидела деревья, ярко-зеленую траву, водную гладь озера и совсем рядом – маленькую церковь. Звуки пения неслись оттуда. Казалось, что это звуки пения какого-то далекого хора, льющиеся с небес. Она склонилась над подоконником, мягкий ветерок коснулся ее волос. Так она лежала в полудреме, наслаждаясь солнцем и красотой парящих в воздухе голосов. Никогда прежде она не испытывала такого умиротворения.

Именно в этой позе и застал ее настоятель, вернувшись в свою комнату после церковной службы. Девочка спала на подоконнике с улыбкой на очаровательном овальном личике.

Как птичка в клетке, подумал он. Вот уж никогда не думал увидеть свою королеву здесь, в монастыре. Она – прелестное создание, о котором все слышали, но никто никогда не видел: они всегда прятали ее в Стерлинге.

Приор, брат Томас, наложил на себя епитимью, ибо «возрадовался злу», что было осуждено в Послании коринфянам: «Не ищи ее милости, не помышляй о зле, не возрадуйся несправедливости». Брат Томас не то чтобы действительно радовался смерти Роберта Эрскина, мирянина, получившего в подарок от короля место настоятеля монастыря Инчмэхом, однако по меньшей мере был рад, что хотя бы на время вновь получил контроль над своим монастырем. Пинки-Клаф призвал юного Роберта. Его отец, страж юной королевы, прибывший с царственными особами, несомненно, назначит на место Роберта своего второго сына – Джона. А пока этого не произошло, делами монастыря снова правил брат Томас, и вполне по праву, размышлял он. Правителем монастыря должен быть монах, а не назначенный королем мирянин, который не знает даже названий богослужений. Предаваясь этим мыслям и даже одобряя их, он с тоской подумал: «О, мне следует подвергнуть себя еще большему наказанию».

Он тихонько коснулся плеча девочки, и она открыла свои глаза нежно-янтарного цвета с золотыми искорками.

– Добрый вечер, ваше величество, – обратился он к Марии.

Она непроизвольно потянулась.

– Я заснула, слушая самую чудесную музыку. Это было похоже на пение ангелов.

– Пели живущие здесь монахи. Видите, вон они гуляют в монастырском дворике? – спросил он, показывая на ярко-зеленую лужайку, со всех сторон окруженную изящной аркадой.

Там действительно двигались в пересекающихся друг с другом направлениях фигуры, одетые в черное и белое. Повсюду были только три цвета – черный, белый и зеленый, создававшие изысканное сочетание движения и неподвижности. Даже камни монастырских стен были в тех же тонах: черные, белые и серые с оттенком зеленого мха.

– Они молятся Богу, – объяснил брат Томас. – Мы все собираемся в этой церкви на молебен восемь раз в день.

– Восемь раз! – воскликнула Мария.

– Да, да. Первый раз – в полночь. Это наше бдение.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы поднимаетесь молиться в полночь?

– Затем, что мы чувствуем себя ближе к Богу, когда все спят, а мы ожидаем рассвета.

Мария зевнула.

– Вы, должно быть, очень любите Бога, во всяком случае, больше, чем сон.

– Не всегда, но существует послушание, которое есть высшая форма любви. Просто такая форма любви иногда не столь приятна, как ее другие проявления.

Как, например, мистический союз или даже страдания, подумал он, почувствовав под грубой шерстяной одеждой рубцы от «дисциплинарных» побоев.

Послушание – невеселый, скучный вид любви, не то что чувство возлюбленных. Но Господь, видимо, предпочитает именно такой вид любви, как послушание, и это – не единственная из его странностей.

– Вы пропустите вашу главную трапезу, – обратился он к Марии. – Вы, должно быть, очень голодны. Я могу распорядиться, чтобы еду принесли прямо сюда – хлеб, суп, яйца…

– Не могу ли я есть вместе с монахами?

– Да, только не сейчас, я боюсь, что последняя трапеза была весьма скудная. Разве что положить на один зубок.

– Я хотела бы есть за одном столом с монахами.

В ее возрасте такие вещи – своего рода игра, новинка, подумал он. Монахи, «постный ужин» – все это становится одновременно и естественным явлением, и жертвой лишь с годами.

– Как вам будет угодно, – сказал он.

В тот вечер Мария заняла свое место за длинным столом в трапезной рядом с матерью и четырьмя Мариями. Она внимательно наблюдала, как монахи отламывают хлеб и едят суп, делая медленные и ритмичные движения. По сравнению с ними движения гостей, когда они подносили пищу ко рту или пили из деревянных кружек, казались резкими и неловкими.

Мария испытывала смущение за своих спутников и очень хотела есть так же, как монахи. Она посматривала на мать, которая с аппетитом жевала кусок хлеба. О чем она думала? Мария пыталась поймать ее взгляд, но королева-мать была целиком погружена в свои мысли.

«Здесь, на острове, мы в безопасности, – думала Мария де Гиз. – В этом месте англичане нас никогда не найдут. но теперь я знаю, что Шотландия в одиночку не сможет выстоять: битва в Пинки-Клаф доказала это. С Шотландией, как с действительно независимой борющейся силой, покончено. Мы должны отдаться на милость Франции».

Мысль о таком унизительном пресмыкании была очень горька. Но если она хотела сохранить Шотландию для дочери…

Она посмотрела на Марию, сидящую рядом с подругами. Девочка пристально наблюдала за монахами, едва касаясь еды. Глазами она следила за каждым их движением: как они отламывают хлеб и опускают головы над тарелками с супом.

«Для нее все это – приключение, – подумала мать. – Ночной галоп, прибытие на остров, необходимость скрываться здесь у монахов… но для меня это не игра, это крайне серьезно. Мое сегодняшнее решение определит, есть ли у моей дочери будущее, как королевы Шотландии, и есть ли будущее у самой Шотландии.

Но я решила, мы сами отдадимся Франции. Жаль, что здесь нет кардинала, он мог бы поймать меня на слове —„мы“ и „сами“. Неужели я наконец становлюсь шотландкой? Он нашел бы это любопытным. Но если я должна выбирать нашего господина между Англией и Францией, я выберу Францию, мою родину, католическую страну, близкую мне по духу во всем, что важно и значимо. Моя дочь наполовину француженка… Все будет хорошо».

Она взяла свой серебряный кубок и выпила до дна французское вино. Да, похоже, все хорошее имеет французское происхождение.

Франция… Она предалась воспоминаниям, и на ее лице появилось мечтательное выражение. Очаровательные осенние дни в семейном имении в Жуанвиле; на ветвях деревьев еще держатся пожелтевшие листья, пронизанные косыми лучами низко стоящего солнца: приятное шуршание опавших листьев, когда она наступала на них; свежий яблочный сидр, приготовленный из фруктов их сада; ранние утренние туманы, поднимающиеся в лесу во время охоты на дикого кабана…

Она считала свое решение правильным со всех точек зрения. Как странно: когда принимается абсолютно правильное решение, оно приходит так легко и беспрепятственно, преодолевая все преграды сознания; когда же решение бывало неправильным, оно пробивало себе дорогу с таким трудом, через такие тернии и преграды, что страшно изводило и раздражало.

Королева-мать внезапно почувствовала, как она отчаянно устала. «Теперь все уже позади, – думала она. – Позади. Я это сделала, я приняла решение. Осталось только известить об этом Францию. Но это уже не составит труда. Теперь я могу отдохнуть, я заслужила это».

Мать и дочь расположились в комнате настоятеля на верхнем этаже западного крыла монастыря. Брат Томас достал для королевских особ великолепные спальные принадлежности, а полы застелили коврами. Устав Ордена августинцев относительно менее строгий, и потому здесь держали такие вещи для почетных визитеров.

Глубокой ночью Мария внезапно проснулась, что было весьма необычным. Она тихо лежала, окостенев от напряжения, сдерживая дыхание, и ей казалось, что мать тоже затаила дыхание и что вся комната – это каменное, но наделенное разумом и чувствами создание, которое хоть и безмолвствует, но не спит. Она слышала, как на острове шелестели и вздыхали на ветру листья на деревьях, но в этом шелесте и вздохах не было ощущения одиночества, а скорее возникало чувство утешительного общения.

Потом она услышала какое-то шевеление, легкие шорохи, приглушенные шаги и характерные звуки, будто щеткой чистят одежду. Это монахи собирались на молебен.

За окнами царила непроглядная тьма. Мария сползла с постели и подошла к окну. Луны не было, но ярко светили звезды. На фоне темной сверкающей поверхности озера было хорошо видно, как трепещет и шевелится листва гигантских деревьев: в окнах церкви мерцал слабый свет.

Монахи собирались для ночной молитвы. Мария горячо, всем сердцем желала присоединиться к ним и вдруг поняла. что именно поэтому она пробудилась. Ощупью она нашла туфли и шерстяную мантию. Очень осторожно и медленно продвигаясь к двери и стараясь не споткнуться, она ухитрилась обойти кровать матери, не разбудив ее. Она осторожно подняла деревянную щеколду и без скрипа открыла дверь: монахи содержали хозяйство в отличном порядке, считая эту обязанность частью служения Богу.

На лестнице, ведущей вниз, было холодно, и Мария плотно укуталась в мантию. Она спустилась по ступеням и побежала по мокрой траве к боковому входу в церковь. Здесь на двери запор также работал отлично, и она смогла беззвучно проникнуть в церковь, прокрасться в нишу бокового алтаря и спрятаться в его тени. Монахи уже собрались; должно быть, они ее не заметили. Они уселись на каменные лавки по обе стороны сверкающего алтаря, по бокам которого горели две высоких свечи. Их головы в капюшонах были склонены, а бормотание слов молитвы звучало как жужжание пчел вокруг улья.

Аве Мария,БлагодарениеГосподину, хранящему тебя:Благословенна ты средь жен…

Она не смела пошевелиться, стоя сгорбившись в холодной и покрытой сыростью каменной нише. Казалось, время остановилось. Затем постепенно она смогла разглядеть в восточном приделе, за высоким алтарем пять выделявшихся на фоне ночи высоких окон. Сначала они были едва различимы – мутные опаловые пятна во тьме; но постепенно каждый цвет и оттенок начал проясняться и становиться все отчетливее, пока наконец похожие на узкие, длинные панно из драгоценных камней цвета красного граната, желтых ноготков, синего сапфира, фиалок и зеленоватой морской волны, создающих изысканные картины, не засияли в лучах зари.

Монахи зашевелились, и послышалось позвякивание металла: это кадило наполняли ладаном. Густой, ароматный дым заклубился мягкими облаками вокруг алтаря, и послышалось пение: началась заутреня.

Тебя, Бога, славим…

Глубокие, размеренные звуки песнопения устремились ввысь вместе с клубящимся ладаном. Солнце послало свой первый луч, словно пронзив оконное стекло пурпурным копьем. В нише близ высокого алтаря засияла Дева Мария, как только ее гипсового лика коснулись первые лучи света.

Мария чуть не упала в обморок от холода, возбуждения, красоты всего этого и от самовольности присутствия.

Она бывала на мессе в Стерлинге, в королевской часовне, но это происходило днем и казалось каким-то бесцветным; здесь же во всем ощущалась особая магия, словно перед ней приоткрывались врата в иной мир, который ошеломил ее и притягивал с такой силой, что она могла бы сразу раствориться в нем.

Пламенные краски, таинственный запах, глубокие, манящие, неземные голоса и сияющее лицо Девы потрясли ее взволнованную душу. Чувствуя себя во власти экстаза, Мария прижалась к стене и, закрыв глаза, отдалась этому ощущению. Так вот он, Бог, подумала она, и, беззвучно сползая по стене, отдала себя ему.

Позднее монахи обнаружили ее, распластавшуюся на полу нефа. Мария спала так глубоко, что они напугались, не лишилась ли она сознания, но, когда ее подняли, она открыла глаза и блаженно улыбнулась.

– Наступило время для следующего песнопения? – спросила она, и монахи облегченно вздохнули.

– Королева Шотландии, возможно, станет монахиней, ваше высочество, – заявили они королеве, возвращая дочь. – Подобно благословенной королеве, святой Маргарите, у нее, видимо, призвание к этому.

– У нее другое предназначение, – ответила королева-мать. Ее ночной сон подтвердил решение, принятое прошлой ночью. – Она должна выйти замуж и жить в этом мире.

– Нельзя игнорировать призыв Бога, – заметил брат Томас нарочито бодрым тоном. – Бог – ревнивый любовник, и Он с легкостью не примет отказа. Ведь если он избрал для себя кого-то, то уже никогда не смирится с отказом.

– Может быть, в конце жизни, когда ее земной долг будет исполнен, – ответила Мария де Гиз. Она находила этот разговор неприятным и бесцельным.

– Бог желает не остатков нашей жизни, а ее плодов, – настаивал брат Томас. – Однако, – продолжал он с вызывающим раздражение самодовольством, – известно, что Он может обратить нашу жизнь в жертвенность высшего порядка.

Глава 7

В трюмах французской галеры стояла удушающая жара и вонь давно не мытых человеческих тел. Гребцы часами сидели на веслах, но теперь, когда стало смеркаться, они знали, что их пытка скоро закончится, хотя и не надолго. Сегодня выпороли плетью только десятерых или дюжину из них, так как все работали напряженно, да и надсмотрщик был достаточно добросердечным для человека в этой роли.

– Впереди по курсу береговая линия близ Дамбартона, – объявил хозяин. – Завтра мы уже будем в гавани. Отдохнем несколько дней, а затем обратно во Францию.

– Здесь мы и возьмем на борт королеву? – тихо спросил высокий, мускулистый гребец. На его плечах были еще заметны следы заживающих рубцов от недавней порки.

– Да, и всех ее сопровождающих, – ответил хозяин. – В общей сложности пятьдесят – шестьдесят юных персон и их наставников.

– Ба! – воскликнул гребец. – Вот, значит, какие дела! Маленькая королева должна отправиться во Францию и до конца жизни пить сию чашу в наказание этой стране и на собственную погибель.

– А тебе-то что, Нокс? – спросил другой гребец. – Для нас это отдых, а нам только это надо. Я думал, что тебя это обрадует. Какая нам разница, кто там на палубе? Мы их все равно не видим.

– Мы можем их чувствовать, – произнес Нокс. – Их присутствие отравляет воздух.

– Эй, парень! Как ты можешь говорить так о королеве!

– Королева еще ребенок и наполовину француженка, а теперь и вовсе ей вобьют в голову нездоровые и вредные мысли. Нет, она – не моя королева!

Он вытянул свои искривленные руки. Уже год, как он был схвачен французами при нападении на Сент-Эндрюс; с тех пор он – гребец на галере. Был и руанский корабль, и довольно приятная урочная работа на реке Луаре, хотя ему никогда не позволяли подняться на палубу и полюбоваться сказочными замками. А последние несколько месяцев он служил на флоте, насчитывающем более сотни кораблей, которые французский король направил для решения двойной задачи: высадить войско на восточном берегу Шотландии, близ Лейта, сформировать там гарнизоны и разгромить англичан, а затем, обогнув северную оконечность Шотландии – какое же это было печальное плавание, никогда ни одна галера не пыталась совершить подобное путешествие, – высадиться на западном берегу страны. Там, в крепости Дамбартон-Касл, примостившейся на скалистых высотах Ферт-оф-Клайда, и находилась теперь маленькая королева в ожидании отправки во Францию.

Джон Нокс чуть не расплакался, когда еще раньше увидел через малюсенькие бортовые отверстия свою родную землю. А увидев проплывавшие мимо шпили замка Сент-Эндрюс, он испытал настоящие танталовы муки.

– Когда-нибудь я снова буду там читать проповеди, – заявил он торжественно.

– Конечно, будете, – пробормотал сидящий рядом с ним убийца и вор, которого Нокс совершенно безуспешно пытался обратить в истинную веру.

Теперь через отверстие он мог видеть огромный валун – Дамбартон, – так он выглядел издали, – и малюсенький замок, прилепившийся у него на вершине.

Она ждет там наверху, подумал он. Это малое дитя, введенное в заблуждение и отравленное мерзостью папизма. А затем ее окунут, как Ахиллеса в Стикс, в реку фривольности и фальши, каковой является Франция. Это погубит ее характер и дурно повлияет на ее воспитание. Нет, не так надо служить Шотландии. Совсем не так, думал он.

Наступил момент разлуки. В состоянии полного возбуждения от всех этих поспешных уроков французского, выбора шотландских пони в подарок детям французского короля, примерок одежды и прощальных банкетов пятилетняя Мария еще не осознавала, что отправляется в путь без матери.

Они никогда прежде не расставались. Теперь, глядя на трепещущие на резком ветру корабельные вымпелы, на сверкающие в лучах солнца воды Ферта, на готовых подняться на борт множество лордов и леди, она внезапно испугалась и прижалась к матери.

– Я не могу ехать без тебя, – сказала она, и слезы застлали ее глаза. – Я не могу, не могу!

Мария де Гиз, подавляя подкативший к горлу комок, молила Деву Марию дать ей силы скрыть свое отчаяние.

– Мое драгоценное дитя, не плачь. Я приеду, как только смогу. Здесь есть еще дела, требующие моего присутствия. Моя дорогая, как только я обеспечу тебе королевскую власть и буду уверена, что никто никогда не отнимает у тебя Шотландию, я приеду во Францию.

– А скоро?

– Это зависит от англичан, от того, сколь долго они будут сражаться! – Она попыталась шутить. – А теперь, моя дорогая, вытри глазки, – сказала мать и передала Марии кружевной платок. – Вот так, моя чудесная девочка.

Она смотрела в глаза дочери, стараясь их запомнить и навечно запечатлеть где-то в глубине своего сознания.

– Ты едешь к тем, кто любит тебя, – промолвила она. – Маленький дофин, он младше тебя и не такой крепкий; он мечтает о подружке. Ты, наверное, будешь той, о ком он молится. И ты познаешь, мой ангел, что исполнить чью-то мольбу – это то же самое, что увидеть сбывшейся свою собственную. – Она обняла дочь. – Да хранит тебя Бог, да поддержит тебя Дева Мария!

Мария обняла мать, прижавшись к ней и закрыв глаза.

Присутствующие подбадривали их одобрительными восклицаниями и начали даже подтрунивать.

– Маленькая королева должна подняться на борт своей скромной галеры, – объявил важный господин, представлявший Генриха II. – Франция горит нетерпением обнять вас.

Поглядывая в щелочку, Нокс мог разглядеть лишь маленькую фигурку Марии в синем бархатном платье и в такого же цвета бархатной шляпе с пышным пером. «И эта толстая корова – королева-мать тоже там, – подумал он, – и все осклабившиеся французы, похожие на обезьян в шелках. А также куча рыжих детей, половина из которых – стюартовские бастарды. Ха! Надеюсь, что на всем пути во Францию они будут страдать морской болезнью и измарают свои маскарадные облачения», – не успел он подумать, как надсмотрщик полоснул его плетью, заставляя сесть на свое место.

Пожелание Нокса сбылось. Все сопровождавшие маленькую королеву жестоко страдали морской болезнью: на всем пути во Францию бушевали ветры и море штормило. Леди Флеминг было настолько плохо, что она умоляла капитана зайти в Корнуолл и высадить ее на берег, на что француз, месье Вильгеньон весьма неучтиво ответил, что она могла бы добраться до Франции вплавь или по пути утонуть.

Из путешественников только сама Мария не страдала морской болезнью. Казалось, что она испытывала приятное возбуждение и от штормового ветра, и даже в тот критический момент, когда у берегов Корнуолла вышло из строя рулевое управление. Поскольку на борту корабля не было постоянно следившей за ней леди Флеминг, она быстро вцепилась в бортовой поручень и стала смотреть, как матросы стараются заменить поломанный руль. Ее брат, Джеймс Стюарт, готовый, как обычно, судить обо всем, что происходит, вылез на несколько минут на палубу, но вскоре его снова затошнило, и он, шатаясь, поплелся обратно в свою каюту.

В течение нескольких дней капитан безуспешно пытался пристать в нескольких пунктах французского побережья Бретани. Наконец ему удалось пришвартоваться у скалистого берега близ городка Роскоф – в самом сердце территории, освоенной контрабандистами и пиратами.

Марии не терпелось сойти на берег, и в спущенных на воду лодках она оказалась одной из первых. Рыбаки и жители города, привлеченные видом огромной потрепанной галеры, собрались на берегу, чтобы приветствовать прибывших. Мускулистый бретонец, от рук которого пахло рыбой, помог Марии выйти из лодки и сделать первые шаги на французской земле. Это было 13 августа 1548 года.