Мария – королева Шотландии. Том 1

Мария обняла Франциска, обхватив его худые, трясущиеся плечи.

Глаза короля сомкнулись. Казалось, он спит. Доктор Амбруаз Паре пощупал пульс и через мгновение покачал головой.

– Ваше величество, – обратился он к Франциску, – король скончался.

– Нет! – вскрикнул Франциск, прижимаясь к телу отца.

– Ваше величество, – произнес кардинал, жестом предлагая Марии помочь Франциску подняться, чтобы ему могли присягнуть как королю.

– Мы вверяем вам наши жизни и торжественно клянемся в своей верности, – провозгласил он. – Мы будем служить вам всю жизнь до последней минуты.

Франциск вытер глаза. Его мать продолжала рыдать.

– Маман! – протянул он к ней руки, не обращая внимания на кардинала. – Маман!

Неверными шагами, спотыкаясь, они вдвоем доплелись до выхода из огромного дома, где их уже ожидала взволнованная толпа. Пусть кардинал объявит о смерти короля; а они пока отправятся в Лувр. Королевскую карету подали к выходу. Подойдя к стоявшей под липой карете, Мария из уважения к свекрови отошла на шаг в сторону, уступая ей дорогу, чтобы та могла первой подняться в карету. Но Екатерина Медичи неожиданно сама сделала шаг назад и, посмотрев на Марию спокойным, ничего не выражающим взглядом, произнесла:

– Вы должны идти первой. Королева Франции имеет преимущество перед вдовствующей королевой.

Глава 16

Мария весь день не могла заставить себя поесть; она так нервничала перед предстоящим событием – первым вечером, когда она и Франциск предстанут перед гостями как король и королева Франции. Казалось, в этом нет ничего сложного, тем более что все спланировала она сама, но именно это заставляло ее волноваться еще больше, ибо за все удачные или неудачные моменты ответственной будут считать только ее.

Вот уже несколько лет у Марии был собственный сад вокруг одного из небольших дворцов. Диана де Пуатье подметила ее любовь к цветам и помогла ей создать у подножия террасы этот белоснежно цветущий сад, спускающийся к маленькому декоративному пруду.

– Похоже, вы питаете особое пристрастие к белому цвету, – как-то заметила она Марии. – А в лунном свете белый сад может быть просто великолепен. А знаете ли вы, что есть цветы, которые раскрываются только в темноте и издают самый сильный аромат? Их родина – Персия.

Диана… Ее уже больше не было при дворе, Екатерина Медичи изгнала ее, едва Генриха II похоронили со всеми подобающими королю почестями. Но ее сад продолжал цвести. Все последующие годы Мария любовно ухаживала за ним, пополняла новыми цветами, и теперь он разросся на большой площади, окружив пруд нежной, ароматной цветущей рамой.

Вечер должен был состояться здесь, в саду. Пока не взойдет луна и в ее свете не засияют белые цветы, гости будут прогуливаться по зеленым аллеям, освещенным фонариками. Французские и шотландские музыканты, смешавшись с толпой, будут играть на скрипках, лютнях, флейтах и свирелях. Мария надеялась, что такая весьма непринужденная обстановка позволит каждому, и прежде всего ей самой и Франциску, чувствовать себя свободно.

– Мадам, – раздался сзади знакомый голос, – это по-прежнему будет молодежный вечер?

Мария обернулась и увидела Фламину. Все ее подруги, носившие то же имя, Мария, стали фрейлинами, принадлежа к узкому кругу самых доверенных лиц. Мария никак не ожидала, что ее новое положение что-либо изменит в их отношениях, но подруги теперь обращались к ней иначе, почтительно называя ее «мадам». Или это, возможно, объясняется тем, что она замужем? – подумала она.

– Нет, не совсем, – рассмеявшись, ответила Мария. – Разрешено присутствовать некоторым придворным особам постарше, но главным образом будет молодежь.

Первоначально Франциск настаивал, чтобы среди приглашенных не было никого старше двадцати пяти лет. Но когда Мария напомнила, что тогда на прием не попадут члены «Плеяды» из семи поэтов-классиков, он сдался, однако прибавив при этом:

– Но только эти поэты и никаких ваших дядьев!

– И даже милого Рене? – спросила она. – Между прочим, ему двадцать четыре.

– Я устал от ваших дядьев, – пожаловался он. – Они обязательно принесут какие-нибудь мрачные вести и испортят нам вечер. У них всегда плохие новости.

– Отлично, – сказала Фламина. И теперь, в отрочестве, она нисколько не утратила детскую, бившую через край энергию и жизнерадостность.

– А нет ли среди гостей того, кого ты особенно хотела бы видеть? Надеюсь, что я его пригласила?

– Нет, никого.

Фламина неизменно привлекала к себе внимание мужчин, но казалось, они всегда помнили о прегрешениях ее матери и полагали, что таковые присущи и ее дочери. Поэтому Фламине пришлось позаботиться о мускулах правой руки, дабы отбиваться от непрошеных поклонников.

– Мадам, – присоединилась к их разговору Битон в ее мягкой, словно медовой, мечтательной манере. – Все состоится сегодня? И полнолуние тоже будет? – вопрошали и ее большие темные глаза.

– Конечно, состоится, если луна не пойдет на убыль, или, как вчера вечером, не станет меньше, или же вообще не исчезнет в этом месяце, – несколько резко ответила Фламина.

Внизу садовники расчищали граблями дорожки, посыпая их цветочными лепестками, и подвязывали цветы, головки которых клонились под тяжестью соцветий. За садовниками следовали их помощники, пропалывая и поливая траву.

В глубине сада живая изгородь из молодого тиса, саженцы которого в раннем детстве были ей по колено, теперь поднялась уже до самых ее плеч. Декоративный пруд почти весь зарос водяными лилиями, огромные восковые цветы которых раскрывались, подобно жаждущим устам.

– Вы уже не оденетесь в белое, правда? – взволнованно спросила Битон. – Если речь должна идти о белом…

– Нет, – поспешила ответить Мария. – Траур уже позади.

После кончины Генриха II она сорок дней, как этого требовал обычай, носила траурную вуаль. Вскоре после этого Франциск был коронован в Реймсе; Мария была полна решимости как можно скорее вывести его из состояния траурной скорби и помочь ему восстановить душевное равновесие. Он же явно желал оставаться в уединении и пребывать в трауре так долго, как только возможно, дабы оттянуть момент, когда придется взять бразды правления в свои руки. Но чем больше он оттягивал этот момент, тем ужаснее он ему представлялся. Ласковыми уговорами Мария добилась, чтобы Франциск иногда выходил из дому на свет Божий и возился со своей любимой лошадью – арабский скакун был доставлен, как и обещано, – и он постепенно начал оттаивать и спокойнее относиться к предстоящей необходимости исполнять обязанности короля.

Этот вечер со всеми его развлечениями был ею задуман, чтобы облегчить ему вступление в его новую роль. Она знала, что он будет чувствовать себя свободнее лишь в кругу молодых людей и друзей, которые соберутся в одном из небольших дворцов. Франциск разрешил ей самой организовать этот вечер и даже выбрать для него соответствующую одежду.

– А маман будет разрешено прийти? – спросил он.

– Нет, она слишком стара, – заверила его Мария.

Между Екатериной Медичи и Гизами стали возникать некоторые трения; она пыталась руководить внутренней политикой, а они – внешней.

– Надеюсь, что небо будет совсем чистым и никакие облака не закроют луну, – сказала Битон.

Милая, добросердечная Битон всегда заботится обо всем.

– А если появятся облака, мы просто скажем, что это часть декорации, – объявила Фламина.

Фламина и Битон направились к пруду с цветущими лилиями, пытаясь достать хотя бы одну из них. Тотчас же два садовника, молодые красавцы, как успела заметить Мария, кинулись им помогать.

– Какая пленительная сцена!

Кардинал! Он пробрался сюда тайком и теперь стоял всего в нескольких футах от террасы; легкий ветерок шевелил подол его церковного облачения. Он вскинул голову, как делал это всегда – она помнила это с самого детства; его манера держаться с ней нисколько не изменилась.

– Вам же известно, что вам не следовало приходить! – упрекнула его Мария.

– Ах, какая жестокая госпожа! – воскликнул он, прижимая к груди руки. – Мое сердце так жаждет этого приглашения на первый праздник их славных величеств Франциска II и Марии. Чем я не угодил?

– Чего же вы хотите? – В последнее время его манера всюду совать свой нос, наставлять и контролировать ее – как она полагала, в хитро завуалированной форме – вызывала у нее отвращение.

– Только лишь поделиться некоторыми тайно добытыми новостями из Шотландии. – Тут он скривился, изображая на лице гримасу боли и страдания: – Или вас больше не заботит это маленькое страдающее королевство?

Нет, только не Шотландия. Да, она еще тревожится за нее, даже очень. Но могут ли быть оттуда приятные вести?

– Конечно, заботит.

Она указала на деревянную скамью в тени декоративного кустарника, и они уселись рядом.

– Мне неприятно быть тем, кто сообщает вам об этом, но корабли, которые вы послали на помощь вашей матушке…

Восемь из них, с тремя тысячами солдат, она помнила. Это была гордость Франции.

– …потерпели крушение и все погибли.

– Шторм! Но ведь еще рано для штормовой погоды!

Кардинал приглушенно кашлянул.

– Я знаю. Знаю. Возможно, господин Нокс властвует над ветрами и морями. Во всяком случае, они, похоже, слушаются его.

– Нокс! Эти его банды захватили страну, занимаются грабежами и поджогами еще хуже, чем армии англичан!

– Теперь они объединили силы, – тихо произнес кардинал.

– Что вы имеете в виду? – Светлый день вдруг стал казаться ей зловещим, будто Нокс и на самом деле мог внезапно появиться собственной персоной из-за зеленой изгороди подстриженных деревьев.

– Я имею в виду, что мятежники – те, кто объявил о лишении вашей милой матушки регентства, – подписали союзный договор с Англией и что королева Елизавета официально взяла Шотландию под свой протекторат; это ей позволяет открыто посылать английские войска на помощь мятежникам, что она и делает.

– Но на каком основании?

– На том основании, что она должна защитить Англию от французской армии.

– Армии моей матери, которую я послала ей на помощь!

– Совершенно верно.

Так кардиналу удалось испортить вечер, даже не присутствуя на нем.

– Я буду посылать ей войска еще и еще! – заявила Мария с неистовой решимостью. – Им не удастся одержать верх.

После того как кардинал удалился, – она знала, что ему очень не хотелось уходить, – Мария несколько минут сидела потупившись. Ясно, что ей и Франциску надо было нанести королевский визит в Шотландию. Несомненно, это несколько утихомирит разбушевавшиеся там страсти. Столь резкий под влиянием Нокса поворот Шотландии от религии предков к новому вероисповеданию ошеломил Марию. Ни одна другая страна не видела столь быстрого распространения протестантизма и такого опасного проповедника. Эти лорды Конгрегации – кто они такие? Действительно ли они привержены своей вере? Или же жаждут власти? И этот Нокс, какой он священнослужитель, если открыто носит двуручный меч и проповедует революцию? Это невиданный тип церковника.

Да, она должна поехать в Шотландию, но после того, как они с Франциском освоятся со своим новым и ко многому обязывающим положением во Франции.

Прежде чем собрались гости, солнце зашло, оставив на горизонте пурпурно-красные полосы и небольшой эскорт облаков. Король Франциск, удивительно вытянувшийся за последний год, встречал гостей, застыв в неудачной позе на самой верхней ступеньке террасы. На нем были бриджи алого цвета, по моде присборенные на бедрах, и дублет с длинными рукавами и сотней маленьких прорезей, через которые проглядывала атласная подкладка цвета зеленого мха. Чулки того же цвета обтягивали его длинные, как у журавля, ноги. Советом портного положить на икры накладки он пренебрег, и ноги его были похожи на два длинных зеленых бобовых стручка в туфлях. Но Франциск об этом не догадывался и стоял с гордо поднятой головой в плоской бархатной шляпе, с декоративной шпагой, приветствуя друзей и своих младших братьев – девятилетнего Карла и восьмилетнего Генриха. Будучи, в сущности, еще детьми, они прятались в кустах и развлекались тем, что неожиданно выскакивали оттуда и налетали на проходивших мимо гостей.

– Добро пожаловать, мои дорогие друзья, – громко, как только мог, обратился к гостям Франциск, подняв руки. – Моей королеве и мне доставляет большое удовольствие видеть вас у себя в гостях. Да поможет нам Бог насладиться зрелищем восхода полной луны. – Он повернулся к Пьеру де Ронсару, тридцатипятилетнему поэту, самому старшему среди присутствующих. – А вы, если будете столь любезны, не прочитаете ли нам свой «Гимн луне»?

Ронсар поклонился и поцеловал королю руку.

– Я смогу приветствовать ее, когда она взойдет, – проговорил он и тут же, обратившись к Марии, произнес: – Но вот это восхитительное солнце, эта пленительная луна уже дарит нам свой свет!

«Не теперь!» – хотела она сказать. Его экстравагантные комплименты могли поставить ее в неловкое положение. Тем более что поэт стал бы ее восхвалять, будь она даже столь непривлекательна, как ослицы, молоко которых знатные дамы используют для ванны.

Мария оглядела собранную ею компанию. Пройдя по мраморной террасе, к ней спешила Мария Ливингстон, Ласти. Она выросла, вытянулась и раздобрела и явно нуждалась в муже, который держал бы ее в ежовых рукавицах, подумала Мария. Он должен быть не только строгим, но и жизнерадостным и полным энергии. Кто же среди присутствующих гостей мог бы подойти Ласти?

Уж конечно, не поэт Шателяр, секретарь Анри д’Анвиля, прислонившийся с томным видом к одному из фруктовых деревьев. Его большие темные глаза, постоянно сохранявшие такое выражение, будто он вот-вот расплачется, искали, на ком бы остановить взгляд. Он с некоторым интересом наблюдал за Марией Сетон, но утратил его, как только она прошла мимо. Он мгновенно почувствовал, что она не из тех женщин, которые способны замирать от любви; она была практичной, вполне земной натурой. Его взгляд продолжал блуждать.

Среди гостей был красивый юноша, маркиз д’Эльбеф, кузен Марии из дома Гизов, явно обладавший хищной натурой. Он, как обычно, волочился за Фламиной. Она же непременно оттолкнет его. Он рассмеется и отправится искать счастья где-нибудь в другом месте. Смешной маленький Рене. С ним был Анри д’Анвиль, младший сын Монморанси, коннетабля[15]Франции. Мария заметила у него свой розовый шелковый носовой платок, который он нашел однажды и заявил, что будет его хранить как самую дорогую для него вещицу. Он приколол его к камзолу и, обнаружив, что Мария смотрит в его сторону, нарочито поцеловал пальцы и коснулся ими платка.

Слуга обнес гостей белым вином в серебряных кубках. Все стояли на террасе лицом к востоку в ожидании восхода луны на чистом небе. Никто не разговаривал, все ждали молча. Горизонт загораживала череда деревьев в дальнем конце сада, но над ними уже можно было заметить появление бледного сияния: луна начала свое ночное путешествие по небосводу.

– Ах, – услышала Мария тихий возглас совсем рядом с собой и узнала голос Ронсара. Как только луна показалась над верхушками деревьев, он начал читать свою поэму, сочиненную специально для этого случая:

О, Богиня, распростертая тобой серебряная паутина лежит сверкающим покровом на всей земле, скрывая под тонкой вуалью все уродливое, грубое, кричащее.О, Владычица красоты, подари мне ласку, осени меня своим белым волшебством…

Все гости торжественно шествовали по тропинкам сада, восхищаясь красотой окружавшего их буйного белого цветения.

Голоса их звучали мягко, тихо, интимно. Нежный бриз, словно легкая мантия, окутывал их, принося с собой благоухание ароматов ночного сада.

В этот миг Мария чувствовала себя счастливой, окруженной любовью и в самой надежной безопасности, какая только возможна на земле.

– Послушай меня, любовь моя! Не жди завтра! Живи сегодня! Срывай розы жизни! О да! Сегодня! – шептал шедший позади нее Ронсар.

Глава 17

Мария лежала на кровати, стараясь не шевелиться. Когда она совершенно не двигалась, то не так остро ощущала боль. Доктора не знали, что именно вызывает у нее столь внезапную резкую боль в желудке, и прописали покой и бламанж[16]. И вот теперь в этот прекрасный июньский день она лежала в постели во дворце Шамбор, в самой удаленной спальне королевских покоев, распорядившись не задергивать шторы и не закрывать ставни. Летний воздух, легкий и ласковый, наполнял комнату и обволакивал ее, словно прикосновение лебяжьего пуха; танцующие блики солнечного света сплетались в кружева слепящей белизны.

Как же тоскливо было лежать неподвижно в кровати, когда все вокруг пробуждалось и жаждало радости бытия!

Франциск отправился на прогулку верхом в сопровождении Екатерины Медичи, ловко сидевшей в седле так, чтобы можно было показать свои стройные ноги.

Мария усмехнулась. Екатерина была женщиной со странностями: она гордилась своими ногами – они и в самом деле были наиболее привлекательной частью ее тела, – но выставить их напоказ могла лишь при езде верхом; отличаясь неистовой материнской одержимостью, она в то же время пользовалась мрачной репутацией отравительницы. Поскольку обеих женщин, Екатерину Медичи и Марию, объединяла единая цель и равная преданность Франциску, между ними не было стычек. Скорее во всем была гармония, и Франциск, оправившись от пережитого шока и облачившись в королевскую мантию, изо всех сил старался достойно нести бремя короля.

Мария закрыла глаза. Боль, похоже, начала утихать. О, если бы только она могла теперь уснуть, при пробуждении боль, скорее всего, утихла бы совсем. Она стала вспоминать стихи Ронсара и вскоре погрузилась в сон.

Когда она проснулась, комнату заполнили лиловые тени, поблизости слышался шепот:

– Мы не можем…

– Мы не смеем – пока нет…

– Мы не можем дольше ждать!

– Но приступ… ее болезнь…

– Я говорю вам, мы больше не можем держать королеву в неведении – это было бы беспечностью, а возможно, и предательством…

В прозрачных сумерках этого летнего вечера шепот казался ей жужжанием пчел.

Его почти скрытое тенью лицо – свет падал из-за его спины – было едва различимо в тусклом вечернем освещении.

– Дядюшка кардинал, – обратилась к нему Мария, пытаясь сесть.

Острая боль отступила, но болезненное ощущение в желудке еще оставалось. Рядом с кардиналом она заметила другие лица, так тесно обступившие его, что ей пришло в голову сравнить их с гроздью винограда. И все они были печальными.

– В чем дело? Что случилось? – спросила она.

– Вести, ваше величество, вести из Шотландии, – ответил кардинал.

– Самые печальные вести, – раздался знакомый голос, и она увидела герцога де Гиза, своего второго дядю. И тогда она внезапно все поняла.

– Нет! – вскрикнула она.

– Это правда, – сказал кардинал.

– Наша сестра, ваша любимейшая матушка, скончалась, – произнес герцог.

– Нет. – Мария продолжала повторять слово «нет» как заклинание.

– Она умерла от водянки, – промолвил кардинал. – Но ее кончина была воистину благочестивой. Она призвала к себе обе воюющих стороны и умоляла их примириться и простить друг друга. А вам она написала. – Он вручил Марии письмо.

Она безмолвно взяла его и попросила приблизить свечу, чтобы можно было читать.

Слова, почерк те же, что и во многих других письмах матери, но содержало оно нечто существенно иное, леденящее душу…

Письмо выпало из ее рук. Она снова подняла его. На нем значилась дата – первое июня 1560 года. Это было двадцать восемь дней назад.

– Когда прибыло известие? – спросила она. – Как давно вы узнали об этом?

– Десять дней назад, ваше величество.

«И вы держали меня в неведении? Все эти дни, гуляя со мной в саду, улыбаясь и зная при этом о случившемся? – подумала она. – Есть за моим столом, рассуждать о поэзии, болтать о том, что множатся ряды гугенотов! Вы знали, а я нет?»

– Я старался уберечь вас, – промолвил кардинал.

– Уберечь меня от знания правды или от боли? – спросила она. – Ведь это ничего не дает: искать избавления от боли лишь в неведении.

– Я думал так сохранить ее живой для вас, – вдруг вступил в разговор герцог де Гиз. – Ведь человек еще жив, если о его кончине неизвестно.

– Дядя, кому-кому, а вам-то, как генералу, лучше всех известно, что мертвый солдат не становится менее мертвым оттого, что жена не знает о его смерти.

– Моя дорогая, – обратился кардинал к Марии, – ведь мне…

Но ее лицо внезапно исказилось от приступа рыданий, и она, упав на кровать, зарылась в одеяла. Все сопровождавшие Гизов вышли из комнаты, оставив двух братьев с племянницей. Затем и они тактично удалились, дав Марии возможность предаться своему горю без свидетелей.

Она проплакала несколько часов; ее горе усиливалось от сознания собственной вины: мать взвалила на себя тяжкое бремя борьбы за сохранение Шотландии для дочери, что и привело к ее преждевременной кончине на сорок четвертом году от роду. «В то время как я развлекалась и проводила дни в окружении поэтов то в одном, то в другом дворце или лениво скользила в лодке по водной глади Луары, моя мать сражалась в Шотландии, несмотря на ее предположение, что я никогда не вернусь туда, – с горечью думала Мария. – Но я хотела повидаться с ней! И была намерена это сделать, как только…»

Воспоминание об их последнем расставании, которое, в сущности, оказалось расставанием навсегда, было настолько нестерпимо тяжелым, что она снова громко разрыдалась.

Стоя за дверями, кардинал обратился к герцогу:

– Я же говорил тебе, что это известие будет для нее жестоким ударом.

Десять дней Мария оставалась в постели, предаваясь горю, не могла ни есть, ни разговаривать, ни спать.

Отчаянно страдая, она погружалась то в темную бездну полной безнадежности, то в состояние онемения и небытия. Ее четыре подруги, Марии, находились в соседней комнате, но она, казалось, их не узнавала.

На одиннадцатый день Мария начала постепенно приходить в себя, поправляться и собираться с силами, чтобы вернуться в привычный ей мир.

Она почувствовала, что нуждается в освежающей ванне и что очень голодна. Почти покаянно встретив Марию Ливингстон, она попросила заказать ей ванну из молока ослиц и подать пшеничной каши, сдобренной корицей с сахаром. К вечеру она окончательно пришла в себя.

Явившись к Марии, обрадованный кардинал выразил одобрение и, захлопав в ладоши, воскликнул:

– Слава богу, вы снова с нами!

– Да, но только часть меня, другая умерла вместе с моей матерью, – ответила она тихо. – Теперь расскажите мне обо всем остальном. Ведь со смертью моей матушки многое изменилось как внутри, так и вне меня.

По лицу кардинала было видно, что он колеблется. Чтобы выиграть время и подумать, он начал тереть рукой бритое лицо там, где еще недавно красовалась бородка – он сбрил ее в порыве горестных переживаний.

– Я достаточно окрепла, чтобы выслушать любую весть, какой бы она ни была. – Ее голос звучал спокойно и уверенно.

Но кардинал, чуть улыбаясь, все же колебался.

– Я на самом деле приказываю вам сказать мне все!

Ну что ж, ведь она его королева, и он не мог ее ослушаться.

– Ну, хорошо. Новость очень простая: все кончено. Мятежники восторжествовали, и теперь Сесил как английский представитель находится в Эдинбурге для переговоров с французами о заключении договора от имени повстанцев. Договора о выводе французских войск. – По выражению ее лица он понял, какой это для нее удар. – Старый альянс больше не существует. В Шотландии отныне больше не будет ни французов, ни католиков. С нами там покончено.

– С нами?

– С французами. Вы же все еще там – королева, но только номинально. На деле страной правит от имени протестантов ваш братец бастард Джеймс Стюарт, а за его спиной – английская королева Елизавета, которая держит в своих руках бразды правления и контроль над своим новым вассальным протестантским королевством.

Утратив дар речи, Мария застыла с открытым ртом.

«Ну что ж, – подумал кардинал, испытывая неловкость от попытки найти себе оправдание, – она ведь сама потребовала сказать ей все».

– Парламентский комитет ратифицировал все эти перемены. А написать текст клятвы, в которой новообращенные шотландцы признают протестантскую веру, позвали господина Нокса. Он состряпал его за четыре дня.

Глава 18

Мария Стюарт сидела на скамье в саду, недавно разбитом в замке Шенонсо, и наблюдала за работой садовников. В этот осенний день весь окружающий мир, окрашенный в рыжевато-коричневые тона, казалось, купался в потоках золотистого света, что придавало всему какую-то особую прелесть, и сердце Марии невольно наполнялось радостным волнением.

Она едва заметила, как кончилось лето с его пышными букетами левкоев, васильков, маргариток, с трепетанием крыльев ярких бабочек и тянувшимися до десяти часов вечера томными светлыми сумерками. Но как могли они волновать и трогать сердце, если все их предназначение – всего лишь украшать жизнь, ничего в ней не меняя, даже в самые трудные моменты. Ее мать скончалась, ее королевство в руках еретиков. Даже останки матери не позволили вывезти из Шотландии, чтобы их можно было захоронить во Франции, на ее родине, и теперь прах ее, как заложник, находится в руках лордов Конгрегации. Но заложник чего? Неужели у них нет сочувствия даже к мертвой? Несмотря на залитый теплым, ласковым солнцем Франции день, Марию охватил озноб.