Мария – королева Шотландии. Том 1

Присыпав исписанный лист песком, чтобы осушить чернила, он ощутил себя не менее могущественным, чем святой Георгий.

Вскоре после этого он счел необходимым выпустить буллу, направленную против английской «дочери тьмы». Сидя за тем же письменным столом, он, озадаченный столь быстрым ответом Елизаветы – кстати, адресованным даже не ему, а ее послу в Ватикане, – в котором она писала, что бывший глава итальянской инквизиции сделал то, что от него следовало ожидать.

«Январь, 12, 1559

Настоящим объявляем, что суверены-еретики не могут повелевать и не должны признаваться законными суверенами ни одним членом Истинной церкви. Любое проявление согласия с ними или повиновение им будет считаться смертным грехом».

Итак, линия фронта в начавшейся битве определилась. Ни о каком соглашении не могло быть и речи. Эту папскую буллу предстояло опубликовать по всей Европе.

Свою коронацию Елизавета устроила пятнадцатого января 1559 года, и, как сообщалось, это была пышная церемония, которую называли «сверкающим бриллиантом зимнего дня». Мария жадно читала все описания этой церемонии: и о процессии по улицам Лондона, и о торжественной службе в Вестминстерском аббатстве, сопровождавшейся громогласными восклицаниями «Боже, храни королеву!», которые выкрикивал народ.

«Жаль, что я почти не помню своей коронации, – думала Мария. – Мне следует попросить мать подробно рассказать о ней в письме, чтобы я могла лелеять в своей памяти все ее мельчайшие детали».

Она должна это для меня сделать, если, конечно, у нее найдется для этого время.

Ибо Марии де Гиз все больше времени приходилось посвящать усилиям упрочить бразды правления в становившемся все более неуправляемым шотландском королевстве.

Протестанты опубликовали воззвание «Нищие взывают», в котором монахам предписывалось передать к двенадцатому мая все имущество монастырей беднякам. Мария со своей стороны приказала всем проповедникам-еретикам к Пасхе вернуться в лоно католической церкви. В Шотландии, как и повсюду, четко определилось противостояние двух лагерей, готовых к сражению.

В это время Мария, послушно следуя приказу свекра, явилась в трауре на трапезу по поводу кончины Марии Тюдор. При ее появлении герольды закричали: «Расступитесь! Дорогу! Дорогу королеве Англии!» А как только она вошла в трапезную залу, все хором приветствовали ее: «Да здравствует королева Англии!» Едва она села за стол, ей подали кушанья на королевском серебре со свежевыгравированным гербом, четвертую часть которого занимало – наряду с гербами Франции и Шотландии – изображение английского герба.

Мария надеялась, что кузина Елизавета не обратит на это внимания. Или, старалась уверить себя Мария, если и вправду все эти пустые жесты не имеют никакого значения, то она, как новая королева Англии, безусловно, отнесется к ним с пониманием.

Глава 14

В церкви стоял оглушительный грохот, и разбивавшиеся о каменный пол стекла издавали пронзительный звук – почти как живые существа, подумал Джон Нокс. Да, живые существа, ни за что не желавшие расставаться с душой, но душа эта была злом. Это был дух идолопоклонства, демон, преследовавший род людской с того самого первого мгновения, как Господь вступил с людьми в договор еще во времена Моисея – нет, Авраама. Об этом ясно и подробно говорится в первой и второй заповедях.

«И не будет у тебя другого Бога, кроме Меня. Ты не сотворишь себе ни образа, ни подобия того, что есть на небесах или под землей или в подземных водах; ты не будешь поклоняться или служить им».

Можно ли выразить все это яснее? Но ответом израильтян стал Золотой Телец, а вот это наш ответ, подумал он, пнув ногой разбитую голову статуи Непорочной Девы, валявшуюся в нескольких футах от торса. Мы понаделали идолов и молились: девственницам, святым и красивым застекленным картинкам, дабы заманивать людей, побуждать их мечтать и ублажать себя в доме Божьем, будто на воскресном празднике.

Толпа накинула веревку на каменные плечи стоявшей в нише статуи святого Петра, стараясь стащить ее вниз. Они вопили и смеялись, когда статуя грохнулась на пол и разбилась на куски. За ней последовала статуя святого Андрея, опрокинутого из соседней ниши под еще более восторженные вопли. В воздух поднялись клубы пыли…

– Берегитесь осколков стекла! – крикнул Нокс, и они повернулись к нему, словно послушные дети.

Осколки валялись повсюду, и действительно легко было пропороть ступню или порезать лицо. Если бы кто-нибудь поранился, он чувствовал бы себя ответственным за это.

Но толпа действовала, уже повинуясь своим законам: люди чуть ли не закусывали на поверженных статуях и руинах церкви. Как же буквально они поняли слова его проповеди об идолах, прочитанной два дня назад здесь, в Перте. Как они жаждали реформ и действий! Кальвин, наверное, был бы горд за него?

При мысли о Кальвине и Женеве его охватило острое чувство ностальгии. «Как было бы хорошо остаться там, учиться у Кальвина, испытывая радость жизни в городе, полностью посвященном Богу, очищенном от идолопоклонства и населенном живущими святыми. Я был бы самым незначительным среди них, – размышлял Нокс. – Всего лишь учеником Кальвина и Фареля. Пока еще учеником. Это было бы подобно первой Пятидесятнице в Иерусалиме, когда Святой Дух снизошел на учеников. Быть там, участвовать во всем этом! Почти рай!»

«Но даже в этом таится опасность – как бы не превратить в идола и Женеву, – подумал он в отчаянии. – Дьявол обращает против нас даже самое лучшее, что есть в нас, используя наши слабости. Он использует мою жажду праведности, порядка и свободы, дабы заманить меня в ловушку. Если бы я остался в Женеве, то повернулся бы спиной к моей собственной стране вместо того, чтобы помочь ей освободиться от засилья чужестранцев».

– Мастер Нокс! – Они жестами подзывали его подойти.

Осторожно ступая по заваленному камнями и битым стеклом полу, он миновал неф. Толпа, вооруженная деревянными молотками и железными прутьями, стояла наготове перед украшенной искусной резьбой перегородкой, отделявшей алтарь от остального пространства церкви.

– Благослови наш первый удар! – потребовали они.

Ему не понравился папистский привкус этих слов.

– Разве я епископ? – обратился он к ним. – Может быть, окропить все эти вещи святой водой или воскурить фимиам и пробормотать заклинание над ними? Ну нет! Любая вещь – либо она Божья, либо нет.

Теперь они замолкли. Они были в его руках, он мог повелевать и управлять ими.

– Я утверждаю, что этот алтарь не Божий! – проревел он. – Это мерзость! А что такое месса, как не суеверное языческое действо, столь тайное и богохульное, что прихожанам не разрешается даже взглянуть на него? – Он простер руки, воскликнув: – Долой этот хлам! Уничтожьте его! Пусть не останется камня на камне!

Зачинщики начали орудовать дубинками, палками, опрокидывая постройки и проламывая дыры в изящной кружевной резьбе.

– Пусть дневной свет проникнет в эту темную пещеру зла и суеверия! Откройте ее для людей! – завопил он, и его крик перекрывал весь этот грохот и вакханалию разрушения.

Накричавшись в своих проповедях и наглотавшись каменной пыли, Нокс почувствовал в ту ночь, что сорвал голос. Ему пришлось отдаться в руки своей супруги Марджори; она приготовила питье из целебных трав и меда и заставила его медленно, маленькими глотками пить это зелье. Ему понравился вкус напитка, но Кальвин учил его остерегаться подобных ловушек; ведь еда и питье должны служить лишь естественному утолению голода и жажды, а не быть источником удовольствия. Чтобы избежать соблазна выпить еще сладкого, теплого поссета, а также побыть в сладостной близости к молодой жене, он заставил себя послушать доклад Патрика, лорда Рутвена. Этот человек уже сам по себе производил настолько отталкивающее впечатление, – даже если он привез более приятные вести, – он вполне мог отвлечь от мыслей о Марджори и о приятном напитке. Грубый, дикий, он, как поговаривали, был к тому же колдуном.

– Королева-регентша поклялась ввести французские войска, дабы разгромить нас, – доложил лорд. – Эта новость получена из Эдинбурга. – Он тряхнул всклокоченной головой и погладил свой палаш, двуручный меч пятифутовой длины, который он повсюду носил с собой. – Мы ей устроим такой завтрак, ей, со всеми ее лягушками: разделаем их, насадим на вертел и подадим к обеду, как они это делают в своей любимой Франции.

– Прошу вас… – поморщился Нокс. Мысль о еде, приготовленной из лягушек, казалась ему отвратительной. – Сколь многочисленны их войска? – спросил он шепотом.

– Две тысячи или около этого. Не беспокойтесь, мы выстоим. «Если Бог за нас, кто против нас?» – с гордостью процитировал он Священное Писание.

Нокс улыбнулся. «Чтобы этот неотесанный лорд-воин, едва умеющий читать, помнил наизусть Священное Писание! Ах, Кальвин, если бы только он мог разделить со мной эту минуту!» – подумал он.

– Истинно так, – сказал он мягко. – Но даже Господу помогает хорошее боевое оснащение. Вспомните завоевание Ханаана. «Господь был с Иудой, и он овладел горою. Но жителей долины не мог прогнать, потому что у них были железные колесницы»[13].

Нокс тотчас же пожалел, что сказал это, так как у Рутвена вытянулось лицо. «Не во вред ли я использовал свои познания? – подумал он. – Только запугал своего брата вместо проявления любви к нему. Как же трудно учесть все! Каждый шаг может привести к грехопадению. А гордыня подстерегает нас повсюду».

– Здесь Ветхий Завет не имеет широкого распространения, – заметил он. – Мы интенсивно изучали его в Женеве. Но вы увидите, что скоро перевод Библии появится в каждой церкви и проповеди станут свободными. – Острая боль перехватила Ноксу горло. Он замолк и закашлялся, затем сказал: – Но вернемся к нашему делу. Нам необходимо будет оружие для сражений с королевой и ее иностранным войском.

– Я командир и смогу поставить много оружия, – заявил Рутвен. Он улыбнулся, обнаружив крупные зубы, прятавшиеся в густой, похожей на мех бороде. – Добрый господин, я гарантирую, что помощь придет через южную границу от английской королевы, истинной протестантки.

– У вас есть об этом вести? – От волнения Нокс повысил голос и тут же пожалел об этом.

– Слухи. И кое-что поважнее слухов. Наконец свершилось: парламент отверг католицизм Кровавой Марии: Англия теперь снова протестантская страна, официально, уже пять дней тому назад. В лице Англии вы имеете не врага, а надежного союзника.

– Союзника имеет Реформатская церковь, – поправил его Нокс. – Английская королева никогда мне не простит трактата «Первый трубный глас». Она приняла его на свой счет. – И это на самом деле огорчало его. – Она даже отказала мне в разрешении высадиться в Англии, когда я возвращался сюда из Женевы. Ах, да что там, тем более что теперь она поддерживает нашу веру.

– Это, несомненно, так. Она прогнала монахов, ожидавших ее с факелами для сопровождения процессии, которая направлялась в парламент, сказав им: «Прочь с вашими факелами, мы и так достаточно хорошо видим!»

Рутвен рассмеялся.

– Это хорошо, – одобрил Нокс, ненавидевший монахов, всюду встревающих дураков с тонзурами.

Итак, Елизавета на стороне реформаторов. Тогда пусть она содействует им в изгнании французов и католической церкви из Шотландии.

Старая королева-мать Мария де Гиз – «французская корова», как мысленно называл ее Нокс, издала приказ всем проповедникам-реформаторам к Пасхе вернутся в лоно католической церкви. Когда они отказались, она велела им явиться к ней десятого мая.

«Ответом на это, – размышлял Нокс, – явилась моя проповедь на следующий день, которая послужила началом мятежа, здесь, в Перте. Теперь пусть она столкнется с нашей армией, если сможет пробраться через каменные завалы и руины храма ее покойного попа! – Он громко захохотал, позабыв о своей больной глотке. – Господь уберег нас от возвращения ее дочери в Шотландию, на королевский трон, – подумал он. – Она привязана теперь к Франции, к этой стране сатаны и фатовства, на всю жизнь, а мы тем временем будем беспрепятственно вершить свое дело. Благодарю Тебя, Господи, благодарю Тебя! Веди нас теперь к окончательной победе!»

Глава 15

В начале лета в Париже, когда город был еще обласкан весенним теплом и появились лишь первые признаки приближающейся жаркой летней поры, для французского королевского двора наступило самое приятное время. Ведь предстояли больше праздники: испанский король Филипп, этот злополучный жених, оставивший свои безнадежные домогательства руки новой английской королевы, получил теперь согласие Елизаветы Валуа стать его женой. Свадьба была назначена на конец июня, одновременно с бракосочетанием ее тети, старой девы Маргариты Валуа с герцогом Савойским. Последний тоже оказался неудачливым претендентом на руку английской королевы Елизаветы, которая, словно домашняя хозяйка, перебирающая ковры, бесцеремонно отбрасывала их направо и налево.

Несмотря на дорогостоящие приготовления – суматоху на кухнях, примеривание доспехов, тренировки перед рыцарски турниром, – во дворце Отель де Турнелль стоял гул голосов и чувствовалась какая-то тревога, хотя никто в этом не признавался. Екатерина Медичи, как всегда беременная, хмурилась; взор ее темных глаз, казалось, был обращен в свой собственный внутренний мир; Елизавета, которой было всего четырнадцать лет, боялась покинуть Францию и стать третьей женой человека, предыдущие жены которого прожили столь недолгую жизнь. Была несчастлива и Мария, ибо она теряла Елизавету, которая была ей почти сестрой, а также потому, что Франциск был снова болен, однако более всего ее печалили вести из Шотландии. Ее мать была больна, и разъяренные реформаторы Нокса держали ее в осаде. Там шла настоящая война, и с обеих сторон были потери. Идя на поводу у лордов Конгрегации и подогреваемые проповедями Джона Нокса, шотландцы, армия которые неудачно атаковала правительственные войска, оказались теперь на грани катастрофы.

А за всеми этими событиями стояла Англия. Должно быть, королева Елизавета тайно помогала мятежникам деньгами. Не будь у них поддержки англичан, теперь они были бы уже разбиты.

«О, моя матушка! – мысленно восклицала Мария, одеваясь к турниру, который должен был состояться в полдень как часть праздничной программы. – О, моя матушка! Если бы я могла увидеться с вами, быть с вами… Прошло так много времени, уже целых восемь лет с тех пор, как я видела вас, с момента вашего чудесного визита во Францию; восемь долгих лет… Я должна найти способ снова встретиться с вами… ведь должен же быть какой-то способ, непременно должен быть… может быть, я смогу приехать к вам…» Ее тоска была столь острой, что вызывала физическую боль, терзавшую ее сердце.

Поездку в карете с золочеными колесами к месту ристалища на улице Сент-Антуан, с герольдами, бегущими впереди кареты, возглашавшими: «Дорогу, дорогу ее величеству, королеве Шотландии и Англии!», – все это Мария воспринимала как нечто необходимое, совершаемое ею ради своей матери, как удар по ее врагу Елизавете. Прежде высоко ценимый ею ум Елизаветы теперь уже не вызывал у нее восхищения, коль скоро он был направлен против ее матери. Она улыбалась и жестом приветствовала всех, кто узнавал ее. Наблюдавший эту сцену английский посол Николас Трокмортон подмечал малейшие детали, чтобы направить в Лондон самый подробный отчет.

Прибыв к месту ристалища, Мария заняла на балконе свое кресло рядом с кардиналом, на лице которого было ясно написано, что все это ему наскучило.

– Было бы хорошо, – сказал он, – если бы мне платили по фунту стерлингов за каждый рыцарский поединок, на котором я обязан присутствовать. Я собрал бы больше денег, чем, как говорил Лютер[14], церковь зарабатывает на выдаче индульгенций. Ну конечно, без них никто не может обойтись ни при бракосочетании, ни при рождении ребенка, ни при коронации. Зрелище – это тоже деньги, если сделать его с умом. А это… – Он безнадежно махнул рукой. – Напрасные затраты. Кто на это смотрит? На кого оно способно произвести впечатление? Во всяком случае, не на Филиппа, которого здесь нет, ибо он не считает это событие достаточно важным, чтобы ради него покинуть Испанию!

Эта мысль тревожила и Марию. Было неприятно, что Филипп не считал необходимым лично просить руки своей новой невесты.

– Очень жаль, – сказала она. – Ведь сердце Елизаветы Валуа еще не принадлежит ему. Он должен завоевать ее любовь, а такое поведение не служит добрым началом.

Кардинал глубоко вздохнул:

– Любовь и брак, устроенный по договоренности, редко бывают счастливыми. – Казалось, его не волновало, была ли Елизавета счастлива или нет: такова уж судьба принцессы – терпеть. – Ваша кузина Елизавета отвергает предложение испанского жениха, – заметил он. – Конечно, есть некоторое сомнение, является ли она действительно королевой. Но Филипп благополучно вышел из этой ситуации. Особенно после опубликования папой послания, в котором настоящей, полноправной королевой признает вас. Если уж быть совершенно точным, то такое послание вовсе не было «опубликовано», но шпионы кардинала все-таки разведали о нем.

Мария устремила взгляд вдаль: там, за турнирной площадкой, находившейся между Бастилией и рекой, в мерцающем свете солнечного летнего дня виднелись парижские дома и раскинувшиеся за ними ярко-зеленые поля. Такой же пейзаж, сверкающий, словно созданный из драгоценных камней, она видела в «Часослове».

Она вздохнула:

– У меня просто разрывается сердце из-за трудного положения, в котором находится моя мать в Шотландии, так что мне не до романов моей английской кузины, которая и создает все эти трудности и беды. – Мария не захотела обсуждать свои официальные «притязания» на престол, с которыми ее заставлял выступить Генрих II.

– Было бы не совсем точно говорить, что она создает их, – поправил кардинал. – Английская королева ничего не создает, она лишь использует естественный ход событий.

– Как умно с ее стороны, – заметила Мария, продолжая смотреть на великолепный июньский пейзаж, так похожий на прекрасную миниатюру. Как ей хотелось пойти туда, погулять по извилистой проселочной дороге, казавшейся отсюда коричневой ниточкой…

Участники рыцарского поединка топтались по обеим сторонам поля с трепещущими на ветру флагами. Кардинал, внезапно сняв головной убор, стал обмахиваться им.

– Когда же они начнут? Это просто пытка!

– Скоро, – заверила Мария.

Он тяжело, но покорно вздохнул и повернулся к королеве, сидевшей рядом с ним с другой стороны. Екатерина Медичи, одетая в роскошное зеленое шелковое платье, сидела с кислым выражением лица; ее прямые брови были приподняты; она теребила носовой платок похожими на обрубки пальцами. Мария слышала, как кардинал пытался развлекать ее, но она все больше нервничала.

«Рыцарские поединки, как они прекрасны, – думала Мария. – Эти краски и сам ритуал – все это похоже на возвышенную мессу. А может быть, это и есть месса, только светская, посвященная силе и всему земному…»

Затрубили фанфары. Сейчас начнутся рыцарские поединки в честь бракосочетания сестры короля, принцессы Маргариты, и его дочери, принцессы Елизаветы: первой – с герцогом Савойским и второй – с королем Испании. Участники турнира, в том числе и король, в одеянии которого сочетались любимые цвета Дианы – черный и белый, – вышли в сверкающих доспехах на поле. Началось первое сражение.

Час или около этого публика жадно следила за перипетиями боя, но затем стала терять интерес к слишком хорошо знакомому спектаклю, мысли зрителей переключились на другое, и они принялись болтать друг с другом о чем-то своем.

Мария поправила свое голубое платье и стала думать о Франциске. Он сидел рядом с матерью, со страдальческой гримасой на лице, причиной которой было хроническое инфекционное заболевание ушей. Как он только справляется со всем этим, никогда не чувствуя себя здоровым? И все же он упорно продолжал учиться и ездить на охоту.

Чуть дальше от них сидел герцог де Гиз, отдыхавший теперь от военных дел. Заключенный в Като-Камбрези договор положил конец всем войнам. Франция должна была возвратить Италии все итальянские территории, завоеванные в течение восьмидесяти лет. Какой же напрасной была эта война, подумала Мария. Все эти знамена, лошади, артиллерийские орудия, а в итоге – столь же малозначимый результат, что и в рыцарском поединке.

– Как вы чувствуете себя в роли замужней дамы, моя дорогая? – мягко прозвучал у самого ее уха голос кардинала.

– Мне нравится быть замужем, – ответила она.

– В каком смысле? – продолжал он.

– Как должно жене. – Она не собиралась выдавать ему секрета о мужских достоинствах Франциска или об их отсутствии.

– Тогда мы можем ожидать скоро появления принца?

– Все в руках Господа.

– Бог помогает тем, кто сам помогает себе.

Следует ли ей выслушивать такое?

– Каким же образом? – не удержалась она от искушения задать вопрос.

– Ради блага Франции вам, возможно, следует принести личную жертву и обойти некоторые заповеди.

– Такую, как шестая? – Она сделала паузу. – Ту, которая предписывает верность?

– Как вы проницательны! Конечно, Господь вознаградит жертву такой маленькой компенсацией, как удовольствие.

Она, безусловно, желала получить удовольствие! Она была создана для этого.

– Для меня удовольствие – в верности тому единственному, кто предопределен мне Богом.

О Господи, думал он. Какая проблема для наследования престола!

– Ну, конечно, – проговорил он ласково. – Я лишь испытываю вас, моя дорогая.

– Я знаю. – Она притворилась, что верит ему. – Это ваша святая обязанность, как кардинала и как моего…

Сидевшие на балконе зрители вскрикнули. Мария посмотрела на поле боя и увидела, что король падает вперед, а из забрала торчит кусок сломанного копья. Между золотыми перегородками похожего на клетку забрала ручьем текла кровь, орошая шею лошади.

Екатерина завизжала, Диана застыла на месте, будто каменное изваяние.

– Христос на троне! – глухо произнес кардинал и, вцепившись в балюстраду, поднялся со своего места. Короля, одеревеневшего, словно огородное пугало, сняли с лошади. Каждые несколько секунд тело его конвульсивно подергивалось. Королева и другие члены королевской семьи еще не успели спуститься вниз, как его положили на носилки и унесли.

– Нет! – истошно кричала Екатерина. – Я предупреждала его! Я говорила ему! Я умоляла его! – Она кинулась на поле и, рыдая, повисла на окровавленной шее лошади.

– Пойдемте, – обратился к Марии кардинал и поднял ее за локоть. – К вашей карете. Они отвезут его обратно во дворец, в Отель де Турнелль. Надо ехать туда.

Мария повиновалась и позволила усадить себя в свою церемониальную карету, украшенную всеми ее регалиями. Кучер натянул поводья, и лошади тронулись. Впереди бежали герольды, громко возглашавшие: «Дорогу! Дорогу! Ее величеству, королеве Шотландии и Англии!» Их голоса тонули в приветственных криках возбужденной толпы.

Как и предполагал кардинал, короля отвезли во дворец де Турнелль. Он неподвижно лежал на узкой кровати. Рядом с ним находился лекарь. Копье поразило правый глаз короля, и было опасение, что обломки проникли в мозг.

Десять дней король мучительно умирал; проникшие внутрь обломки вызвали нагноение, и стала быстро распространяться инфекция. Сознание его иногда прояснялось, а затем снова меркло. Для Марии оставалось загадкой, почему приближение смерти не вызвало у короля, которому был всего сорок один год, ни удивления, ни сопротивления. Все выглядело так, будто он приветствовал смерть, которая не оказалась для него неожиданной и нежеланной гостьей.

Руджиери, астролог Екатерины, и Нострадамус, которого она глубоко почитала, давно предупредили королеву о грядущем несчастье. Кроме того, минувшей ночью она видела тревожный сон. Обо всем этом она рассказала супругу, однако он не внял предостережению. Но действительно ли это так?

Не приветствовал ли он опасность и не пошел ли ей навстречу? Все его поведение, казалось, свидетельствовало о нежелании жить. Он настоял на финальном поединке, несмотря на мольбы Екатерины и на предложение соперника прекратить бой. Король приказал своему противнику, не решавшемуся продолжать поединок, снова сойтись с ним в схватке: в противном случае ему грозило наказание.

Бледный, трясущийся в ознобе Франциск стоял у кровати отца. Он и сам был нездоров, и, хотя боль в ушах стихла, его продолжало лихорадить.

– Отец! – рыдал он. – Не покидайте меня!

Король вздохнул и едва приоткрыл глаза – видно, совсем открыть их у него уже не было сил.

– Сын мой, – произнес он почти нормальным голосом, – скоро ты останешься без отца, но не без моего благословения. Пусть Господь дарует тебе больше счастья, чем мне.

Франциск, рыдая, рухнул на кровать. Он почувствовал крепкую, теплую грудь отца, и ему казалось, что если он сильнее прижмется к ней, то сможет навсегда удержать отца в своих руках.