Вторжение в СССР

– За что?

– А за что тогда сажали? – Карась усмехнулся. – За правду.

Офицер посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул:

– Иди к начальнику полиции. Получишь форму и оружие.

Форма была старой, польской, с нашитой бело-красной повязкой. Оружие – немецкий карабин, укороченный. Карась надел, примерился, остался доволен.

В тот же день он пошёл по домам – «реквизировать излишки». У старухи Марковны забрал последнюю курицу. Та заплакала, упала на колени:

– Сыночек, не забирай, дети голодные.

Карась пнул её:

– Молчи, старая. При новой власти все равны. А курица – для немецких солдат. Они нас защищают.

Старуха замолчала. Смотрела на него с такой ненавистью, что Карась на мгновение смутился. Но потом плюнул и пошёл дальше.

Сын его, Павел, семнадцати лет, смотрел на отца с ужасом.

– Батя, ты что творишь? Ты же людей грабишь.

– Я порядок навожу, – Карась нахмурился. – А ты не лезь, мал ещё.

Павел молчал. А через неделю к ним пришли.

– Павел Карась? – спросил немецкий офицер, войдя в дом.

– Я, – Павел побледнел.

– Пойдёшь с нами. В полицию требуются молодые люди.

– Он не пойдёт, – вступился Карась-старший. – Он ещё ребёнок.

– Ребёнок? – офицер усмехнулся. – В семнадцать лет – уже мужчина. Военкомат бы его призвал, если бы не мы. Так что иди, парень. Родине служить.

Павел пошёл. Не потому что хотел, а потому что боялся.

В полиции его поставили на охрану складов. Работа скучная, но безопасная. Павел стоял с винтовкой и думал о том, как из всего этого выбраться.

Однажды ночью к складам подошли люди. Павел окликнул:

– Стой! Кто идёт?

– Свои, – ответил голос из темноты. – Партизаны.

Павел замер. Сердце заколотилось.

– Что вам надо?

– Склад поджечь. Ты не мешай, парень. Мы не тронем.

Павел думал секунду. Потом опустил винтовку:

– Делайте что хотите. Я ничего не видел.

Склад загорелся красиво, высоко. Немцы бегали, кричали, стреляли в темноту. Павла арестовали, допрашивали, били.

– Ты их пропустил, сволочь!

– Я никого не видел, – твердил Павел. – Стоял на посту, никого не было. А потом взрыв, и всё.

Ему не поверили, но доказательств не было. Отправили на работу в Германию, в лагерь.

Там он и встретил Победу. Вернулся домой в сорок пятом, седым в двадцать лет.

Карась-старший ушёл с немцами. Где он – Павел не знал и знать не хотел.

3. Гетто

Семья Розенбаумов жила в городе N уже три поколения. Дед приехал ещё при царе, открыл сапожную мастерскую, женился, пустил корни. Теперь у них был дом, мастерская, трое детей.

Война всё перечеркнула.

В первый же месяц немцы приказали всем евреям носить нашивки – жёлтые звезды на груди и спине. Старший Розенбаум, Исаак, долго не мог смириться:

– Я русский, – говорил он. – Я здесь родился. Я за эту страну в Гражданскую воевал.

Но немцам было всё равно.

В октябре пришёл приказ: всем евреям переселиться в гетто. Район за колючей проволокой, старые дома без удобств, по десять семей в одной квартире.

Исаак собрал вещи, взял жену, детей и пошёл. Не потому что хотел – потому что прикладами погнали.

В гетто было тесно, грязно, голодно. Рацион – двести граммов хлеба в день и баланда из брюквы. Люди умирали от голода и болезней каждый день.

Дочь Розенбаумов, Сара, училась на медицинском до войны. В гетто она стала главным врачом – единственным, кто имел хоть какое-то образование. Работала сутками, лечила, чем могла. Лекарств не было – использовала травы, уголь, молитвы.

– Сара, иди отдохни, – говорила мать.

– Не могу, мама. Там дети болеют. Там старики умирают. Кто, кроме меня?

Она ходила по баракам, перевязывала, утешала. Люди её любили, называли ангелом.

В сорок втором немцы решили ликвидировать гетто. Сару предупредили – кто-то из знакомых полицейских, рискуя жизнью.

– Беги, – сказали ей. – Прячься. Завтра всех расстреляют.

Сара посмотрела на родителей, на младших братьев. Покачала головой:

– Я не могу их бросить.

– Тогда погибнешь вместе с ними.

– Значит, такова судьба.

Утром всех вывели на площадь. Строили колоннами, погнали за город. Сара шла с родителями, держала за руки братьев.

У рва приказали раздеться. Мать закрывала лицо руками, стыдно было. Отец смотрел прямо перед собой, не мигая.

Автоматные очереди били долго. Тела падали в ров, сверху сыпалась земля.

Сара выжила. Пуля прошла навылет, не задела жизненно важных органов. Ночью она выползла из-под трупов, добралась до леса.

Её нашли партизаны. Выходили, вылечили. Сара стала партизанским врачом, спасла десятки жизней.

После войны она вернулась в родной город. На месте гетто был пустырь. На месте расстрела – лесопосадка.

Она поставила самодельный памятник и уехала навсегда.

4. Разделённая любовь

Таня работала на железной дороге, стрелочницей. Немцы, занявшие станцию, сначала не обращали на неё внимания – мало ли русских девок в телогрейках.

Потом появился он. Обер-ефрейтор Фриц Мюллер, связист, пришёл чинить проводку возле её будки. Увидел, остановился, смотрел долго.

– Добрый день, – сказал по-русски, с акцентом.

Таня промолчала. Отвернулась.

– Я не кусаюсь, – улыбнулся он. – Просто проводка. Можно пройти?

Она кивнула. Он прошёл, покопался в проводах, ушёл.

Через день пришёл снова. Принёс плитку шоколада, положил на подоконник.

– Это вам. За то, что разрешили работать.

Таня хотела отказаться, но рука сама потянулась. Шоколад… Она забыла, когда ела шоколад в последний раз.

– Спасибо, – прошептала.

Так началось.

Фриц приходил каждый день. Приносил еду, сигареты для отца, тёплые вещи. Таня сначала стеснялась, потом привыкла. Разговаривали. Он рассказывал о Германии, о своей деревне под Мюнхеном, о матери и сестре. Она слушала и не верила, что перед ней – враг.

– Ты не такой, как другие, – сказала она однажды.

– Я такой же, – ответил он. – Просто я не хочу воевать. Я хочу домой. Хочу, чтобы всё это кончилось.

Они встречались тайно, по ночам. Таня знала, что рискует – за связь с немцем могли расстрелять свои и свои, и чужие. Но остановиться не могла.

В декабре их поймали. Полицай, выследивший Татьяну, доложил немцам.

Фрица арестовали свои же. Судили за «расовое преступление», отправили на Восточный фронт, в штрафную роту. Он погиб под Орлом через месяц.

Таню пытали в гестапо. Допрашивали, избивали, требовали назвать имена других, кто сотрудничает с немцами. Она молчала. Не потому что героиня – просто не знала ничего.

Её отправили в концлагерь, в Германию. Там она и встретила Победу – худая, седая, в полосатой робе.

Вернулась домой в сорок пятом. В родном городе её встретили как предательницу. Соседи плевали вслед, дети кидали камни.

– Немецкая подстилка, – кричали.

Таня не оправдывалась. Молчала. Уехала в другой город, устроилась на завод, работала до пенсии.

Никогда никому не рассказывала о Фрице. Только в старости, внучке, прошептала:

– Я его любила. Он был хороший. Просто война…

5. Пепелище

Деревня Малые Сосны стояла на опушке леса. Жителей – двести тридцать семь человек, в основном старики, женщины, дети. Мужики ушли на фронт в первый же месяц.

Немцы пришли в сентябре. Вошли тихо, без стрельбы, расквартировались по хатам. Комендант, пожилой унтер-офицер, объявил:

– Жить будете тихо, работать будете хорошо. Кто будет партизанам помогать – расстрел.

Старостой назначили деда Матвея, семидесяти лет. Тот кряхтел, отказывался, но пришлось согласиться.

Месяц было тихо. Немцы брали продукты, но не зверствовали. Солдаты играли с детьми, давали конфеты. Бабы вздыхали: может, и не такие звери, как говорят.

В октябре в деревню пришли партизаны. Ночью, тихо, разбудили старосту:

– Дед, нам продукты нужны. Собери что можешь.

Дед Матвей замялся:

– Ребята, немцы ж узнают. Расстреляют же нас.

– А если мы без еды пропадём, кто немцев бить будет? – партизан говорил зло. – Собирай, дед. Это приказ.

Дед собрал. По хатам пошёл, объяснял бабам: для своих же, для наших. Бабы давали кто хлеб, кто сало, кто картошку.

Партизаны ушли. А через три дня пришли немцы.

– Где партизаны? – спросил комендант, собрав всех на площади.

Молчали.

– Кто давал им еду?

Молчали.

Комендант кивнул солдатам. Те пошли по домам, вытаскивали людей, ставили в ряд.

– Последний раз спрашиваю: кто?

Молчание.

– Расстрелять каждого десятого, – приказал комендант.

Отсчитали: раз, два, три… Десятый – молоденькая девушка, шестнадцати лет. Поставили к стене.

– Стойте! – закричал дед Матвей. – Я давал! Я староста! Я приказывал!

Немцы посмотрели на него. Комендант усмехнулся:

– Староста. Молодец. Повесить.

Деда Матвея повесили тут же, на площади. Девушку отпустили.

А наутро деревню сожгли.

Солдаты ходили по хатам, обливали бензином, поджигали. Людей выгоняли на улицу, стреляли из автоматов. Кто пытался бежать – догоняли и добивали.

Из двухсот тридцати семи человек спаслись двенадцать. Те, кто успел спрятаться в погребах, в лесу, в стогах.

Они выходили из укрытий, когда немцы ушли. Смотрели на пепелище, на трупы, на дымящиеся головешки. И молчали.

Потом бабы завыли. Страшно, навзрыд.

Мужик один, пожилой, сел на землю и заплакал. Плакал и повторял:

– Я им говорил, не надо с партизанами… Я говорил…

Выжившие ушли в лес. Прибились к партизанам, воевали, мстили. Тот мужик, что плакал, ушёл в разведку и подорвал себя гранатой вместе с немецким штабом.

А на месте деревни осталось пепелище. До сих пор стоит обелиск: «Здесь была деревня Малые Сосны. Сожжена фашистами 15 октября 1941 года. 237 жителей погибли».