Что скрывает прилив

Элайджа приподнялся на локтях и улыбнулся. Доля правды в этом есть.

– Кто это? – Элайджа кивнул в сторону незнакомки – платиновой блондинки с изумительными волосами до пояса, стоявшей к ним спиной в нескольких метрах.

– Эрин, новый врач. Сменила доктора Робинсона. Умная дамочка. И врач из нее толковый.

Женщина обернулась. По округлившемуся животу Элайджа понял, что она ждет ребенка. К ней подошел муж и протянул рожок мороженого.

Ой.

Она заметила, что Элайджа пялится, и лучезарно улыбнулась ему, поглаживая живот. Он вяло помахал, и женщина отвернулась. Наверное, привыкла, что люди не могут отвести глаз от ее изменившейся фигуры.

Несколько человек помахали и кивнули ему в знак приветствия, и Элайджа с облегчением признал, что Читто был прав. Его неудачи и возвращение в Пойнт-Орчардс, вопреки опасениям, не наделали шуму. Можно сказать, прошли незаметно. Всем было плевать.

– Шериф Годбаут, – окликнул Читто мужчину в джинсах и темной куртке, который топтался на краю лужайки.

– Ты меня выдал, – проговорил он. Читто с Элайджей встали. – Подростки обожают распивать тут спиртные напитки. Помнишь, как в прошлом году один умник пронес «Джек Дэниелс» в водяной бомбочке?

– Еще бы не помнить, – усмехнулся Читто. – Один из его дружков, не зная о содержимом, запустил ей в тебя. Так ты и раскрыл дело.

– На меня как будто бар вылили. Три раза потом стирал.

Мужчины рассмеялись. Читто похлопал Элайджу по плечу.

– Ты ведь помнишь Элайджу Лита?

– Еще бы! Давненько тебя не видел, – окинул его взглядом Джим.

– Как жизнь, шериф? – Элайджа протянул ему руку.

– Пока, тьфу-тьфу-тьфу, справляюсь, – ответил тот, оглядываясь по сторонам. – Надеюсь, что сегодня никого не увезут с ожогами третьей степени. Ну и неделька выдалась.

– Не сомневаюсь, – кивнул Элайджа. – Это же вы пару дней назад проезжали мимо моего дома с мигалками?

Лицо шерифа омрачилось.

– Было такое. В резервации произошел несчастный случай. Два парня в южной части леса охотились на медведя. Стемнело, им пора было закругляться – и черт их дернул задержаться. Один случайно выстрелил другому в голову. Когда я приехал, помочь бедняге уже было нельзя.

– Кошмар, – сказал Элайджа.

– И не говори. – Шериф кивнул. – Бедный засранец. Сам он, конечно, не виноват, но ведь больно смотреть, как молодая жена становится вдовой. Да еще такая красавица.

Элайджа уже хотел спросить, как ее зовут, но вдруг небо над гаванью взорвалось яркими спиралями – красными, зелеными, серебристыми. Они обернулись, и невысказанный вопрос растаял в треске фейерверков.

8

6 августа 1988 года

Элайджа на четвереньках ползал по грядкам, выдергивая сорняки. Из-под мягких сердцевидных листьев выглядывали десятки сочных спелых зеленых бобов. За ними в четыре ряда рос горох – хрустящие стручки вымахали длиной в палец. Элайджа сложил сорняки в плетеную корзину, вытряхнул их в компостную кучу и принялся снимать урожай. К гороху и фасоли отправился небольшой кабачок, два болгарских перца, а сверху Элайджа закинул щедрую горсть сладких помидоров черри. Поставив корзинку у ног, он долго рассматривал плоды своей работы и весь светился от гордости. Неужели он сам вырастил такие восхитительные овощи? Изнурительный труд, пот и пара слезинок – и вот, пожалуйста, Элайджа возделал землю и добыл пропитание.

Физический труд преобразил его тело: дряблые мышцы, которые вначале сводило от непривычных нагрузок, приспособились к новой нелегкой жизни, стали сильными и упругими. Элайджа осознал, что долгие летние дни, когда он, маленький, сидел в саду, а мать, копаясь в земле голыми руками, рассказывала ему сказки, не прошли даром. Он усвоил больше, чем предполагал. То ли интуитивно, то ли воскрешая в памяти давно забытые советы, Элайджа догадывался, какие растения любят свет, а какие лучше чувствуют себя в тени, как по верхушке моркови определить ее зрелость и когда пора подрезать листочки у трав, чтобы те лучше росли. Словно мудрость матери все это время таилась в глубинах его сознания, а когда он полил ее, пробилась наружу и расцвела.

Элайджа повесил корзину на руку. Был восьмой час, и хижина и двор были залиты мягким водянистым светом. Лето подходило к концу, в воздухе появилась прохлада, от которой каждое утро, когда он с кружкой кофе выходил на крыльцо, волоски на руках поднимались дыбом. Сейчас кружка валялась в росистой траве, а Элайджа осматривал огород, думая, что еще можно пустить на продажу. Жаль, конечно, обдирать кусты, но это для их же блага. Благодаря своевременному сбору в последние пару месяцев урожайного сезона плоды созреют быстрее. Совсем скоро придет пора убирать остальные овощи. Два сорта тыквы, размером с кулак, поспеют через месяц, а тыковки, посеянные у забора, – к октябрю.

По пути домой Элайджа занялся подсчетами. На фермерском рынке за свой урожай он выручит где-то двадцать-тридцать долларов. Что останется – заберет с собой и закатает в банки. Элайджа закинул в рот помидор, схватил в спальне рюкзак, вышел на улицу и медленно двинулся вдоль забора, ощупывая свисающие с веток плоды. Красные сливы еще не поспели. О яблоках и говорить нечего. Зато в конце сада Элайджу поджидали несколько упавших желтых слив – значит, готовы к сбору.

Элайджа забрался на забор, для равновесия удерживая ногами верхнюю доску. Сперва он позавтракал – умял шесть слив, – а потом уже принялся собирать фрукты в рюкзак. Сливы оказались сладчайшие, с нежной сочной мякотью. Их сметут с прилавка домохозяйки, которые торопятся разлить варенье по стеклянным банкам до наступления заморозков, грозящих уничтожить урожай. Элайджа улыбнулся, вспомнив, как мать помешивала в горшочке сливовое варенье, как от него шел горячий пар и как хижина наполнялась пряным рождественским ароматом.

«А теперь достань-ка блюдце из холодильника, посмотрим, не пора ли нам снимать его с плиты», – говорила она. Элайджа несся к холодильнику и, обеими руками вцепившись в прохладное блюдце, осторожно передавал его матери. В этом состояла его часть работы – выполнив ее, он смотрел, как мать капает в тарелку варенье и как то растекается по краю.

Видишь? Течет с черепашьей скоростью. Значит, готово.

Варенье в два счета исчезало с полок кладовой, но мать всегда держала одну баночку про запас, чтобы каким-нибудь снежным утром побаловать Элайджу кусочком домашнего хлеба с щедрой порцией варенья, которое на вкус было как летнее солнце.

Пожалуй, он все-таки сделает себе несколько баночек. Нет ничего вкуснее панкейков со сливочным маслом и сливовым вареньем. Очередная зарубка в уме: научиться печь панкейки.

Элайджа по-быстрому оделся и отправился в город. Он крепко затянул лямки рюкзака, набитого сливами, и пристроил на руле корзину с овощами, завернутую в кухонное полотенце. Ехал он медленно. Не хватало еще не вписаться в поворот и оставить на асфальте россыпь побитых овощей. Через три мили показалась гавань. В свежем воздухе разливался сладкий запах сосен, а на небе, по счастью, не было ни облачка. О лучшем дне для торговли он и мечтать не мог. Народу на рынке будет полным-полно.

Элайджа приехал в пять минут девятого, а торговля уже шла полным ходом. Читто сидел под белым навесом, закинув ноги на стол, уставленный деревянными флейтами с витиеватой резьбой. Взвалив на себя поклажу, Элайджа подошел и помахал ему.

– Утро доброе, – сказал Читто и достал небольшой складной столик. – На этой неделе прихватил стол и для тебя. Чуял, что он тебе пригодится.

– И не ошибся. – Элайджа открыл корзину и рюкзак, демонстрируя урожай.

Читто присвистнул.

Элайджа выложил продукты на столик и стал укладывать их в ровные ряды, пока на рынок подтягивались покупатели.

– Доброе утро, Элайджа. – К столу подошла сутулая женщина с жидкими седыми волосами и склонилась над овощами.

– Здравствуйте, миссис Макбет. Отличный сегодня день.

– Я бы прикупила помидоры черри, но только по разумной цене. – Голос у нее был хриплым от сигаретного дыма. – Мистер Макбет любит, когда я добавляю черри в салат, но он против того, чтобы их выращивать. Боится, что в саду будут заросли с человеческий рост.

– Уступлю доллара за три-четыре.

– Даю два двадцать пять.

Элайджа не решился настаивать на цене.

– Идет.

Миссис Макбет сгребла помидоры в корзинку и двинулась дальше.

– Флейту не желаете? – крикнул Читто ей вдогонку.

– Не хочешь сам сыграть? – предложил Элайджа. – А там и народ подтянется. Я же видел, что за лето ты продал всего пять флейт.

– Дело не в деньгах. Когда-нибудь ты поймешь, что каждому необходимо создавать что-то своими руками. Даже богатейший миллиардер запирается где-нибудь в гараже и часами чинит старенький «шевроле» или малюет чудовищные картины.

– Или пишет чудовищные книги, – пробормотал Элайджа себе под нос.

– Или выращивает на своей земле прекрасные овощи. – Читто кивнул на прилавок. – Это уже достижение, сынок. Смотри, кто идет. – Он указал в сторону приближающейся к ним парочки. Молодая докторша, которую они видели на набережной четвертого июля, под ручку с супругом, смуглым мужчиной, прижимает к себе младенца в сером слинге-шарфе, плотно затянутом под грудью.

– Доброе утро, – поздоровалась женщина, подходя к палатке. Она посмотрела в глаза Элайдже, и по взгляду было видно, что узнала его.

– У вас родился ребенок, – с улыбкой протянул он. Читто покосился на него – тоже мне, открытие! – но Элайджа проигнорировал его взгляд.

– Да, – кивнула она. – Это наш первый выход в свет. Пока справляемся.

Муж отошел к соседней палатке, а Эрин принялась рассматривать овощи. Младенец в слинге тихонько загулил, и Читто, привстав, перегнулся через стол.

– Ну-ка, кто тут у нас? – сказал он. Эрин приподняла ткань, и оттуда выглянуло розовое личико с круглыми щечками и поджатыми губками.

– Ах, какая куколка. Поздравляю, доктор.

– Если она хоть немного похожа на мать, то обязательно вырастет красавицей, – сказал Элайджа и, покраснев, тут же опустил глаза. Надо же было так ляпнуть. Но Эрин и правда была сказочно хороша собой. Глаза цвета морской пены, ослепительная улыбка. А эти волосы…

– Спасибо, – усмехнулась она.

– Когда на работу? – спросил Читто.

– На следующей неделе, – ответила Эрин. – Кстати, Читто, ты должен пройти медосмотр. Жду тебя до конца месяца. – Она повернулась к Элайдже. – Так, а что насчет тебя?

– Меня зовут Элайджа.

– Элайджа, – повторила она.

– Я давно не был у врача, – признался он. – Пожалуй, пора провериться.

– Приходи, когда удобно. Только запишись заранее.

– Я приду, – пообещал Элайджа. – Итак. – Он обвел рукой овощи на прилавке. – Что-нибудь приглянулось?

– Вон те сливы выглядят весьма аппетитно. – Эрин прикоснулась к одной из слив. Подошел муж, и она взяла его под руку. – Мэнни хочет сварить на этой неделе сливовое варенье.

Элайджа скрыл улыбку.

– Без слив сливового варенья не сваришь, – весело сказал он.

Мэнни взял парочку слив и слегка их сдавил.

– Сколько?

В глаза Элайдже бросились дорогие часы.

– Четыре пятьдесят.

– Берем, – сказал он, достал бумажник и протянул пятидолларовую купюру. – Сдачи не надо.

Проводив их взглядом, Элайджа вернулся к овощам, распределил их по столу. На дальнем конце рынка царила суматоха. Он услышал громкие крики и, безошибочно различив кудахтанье кур, наклонился, чтобы получше разглядеть, что творится. Внутри одной из палаток виднелось несколько небольших металлических клеток, а возле них клубились облака перьев.

Элайджа сел на стул и задумался.

– Я сейчас, – сказал он Читто, вскочил и сгреб овощи в корзинку.

В палатке с клетками мужчина из резервации продавал яйца и кур.

– Есть петух? – спросил его Элайджа.

– Есть один, но он не продается, – откликнулся тот, пересчитывая купюры.

Элайджа обвел глазами клетки. Вот же он: распустив перья и выкатив грудь, с гордым видом расхаживает взад-вперед по своей темнице.

– Если не продаете, зачем привезли?

– Он забронирован, – раздраженно буркнул торговец. – На прошлой неделе один парень хотел купить у меня петуха, вот я и привез.

– И сколько он вам обещал? – не отставал Элайджа. Не в первый раз торгуется. На субботних рынках в Сан-Франциско ему частенько приходилось сражаться за свежайшие буханки хлеба.

Торговец отложил пачку купюр и внимательно на него посмотрел.

– Двадцатку.

Элайджа выждал.

– А на самом деле сколько?

Мужчины молча сверлили друг дружку взглядами. Вдруг у торговца слегка дернулся уголок рта.

– Пятнадцать.

Элайджа порылся в заднем кармане.

– У меня столько нет. Держи семь долларов и четвертак. И в придачу я отдам тебе овощи. Тут выручки долларов на пятнадцать. А то и больше.

Торговец встал и заглянул в корзину.

– Идет, – протянул он руку Элайдже, и тот с улыбкой ответил на рукопожатие.

– Идет!

Открыв клетку, сквалом крепко обхватил петуха своими ручищами.

– Держи.

Он вручил птицу Элайдже, и тот вдруг понял, что поступил опрометчиво.

– Спасибо.

Читто, скрестив руки, стоял около своего стола с флейтами. Завидев Элайджу, который нес на вытянутых руках извивающегося петуха, он расхохотался.

– Давай я тебя подвезу, – предложил Читто.

По дороге домой петуху, которого с ходу окрестили Гудини, удалось трижды вырваться из цепкой хватки Элайджи. К тому моменту, как они добрались до хижины, салон «тойоты» превратился в водоворот перьев и огласился криками да парой истошных «кукареку». Повезло, что они доехали без происшествий.

– Ни пуха, – отъезжая, крикнул в окно Читто. Смех его слышен был еще долго.

В курятнике, куда бесцеремонно был отправлен Гудини, Элайджа вырезал маленькую хитроумную дверцу, через которую цыплята смогли бы попасть внутрь, но не сумели бы выйти.

– Построй его, и они придут[3], – с удовлетворением произнес он и сделал шаг назад, любуясь своей работой. Если повезет, в скором времени появится новый выводок цыплят, а там и неисчерпаемый запас яиц. Гудини продолжал заливаться, и Элайджа отправился в сарай поискать корм.

Из-под горы инструментов торчал уголок брезентового мешка. Разгребая гаечные ключи и кусачки, Элайджа вдруг нащупал знакомую рукоятку. Он вытащил мачете, сдул с него пыль. Лезвие не затупилось, не покрылось ржавчиной. Если понадобится, можно будет расчистить дорожку к озеру.

Прислонив мачете к тачке, Элайджа взвалил на плечо мешок и вернулся к курятнику. Он разбрасывал перед Гудини горсти кукурузных зерен, но взгляд его был устремлен к лесу. А неплохо будет иметь там тропу. Он сможет собирать дикие ягоды, а потом продавать их или консервировать, сможет охотиться. Жизнь его переменится к лучшему – пускай ради этого придется попотеть.

Взяв мачете, Элайджа направился в лес. Почти час он боролся с ежевичными кустами и высокими зарослями, а продвинулся на какие-то пару футов. По сути, ему приходилось прокладывать тропу с нуля, о чем завтра наверняка напомнит боль в плечах. Два раза он спугнул диких куриц, те бросились врассыпную, но, по счастью, побежали в сторону хижины, а не в лес. Вдруг надумают заглянуть в курятник?

День тянулся к вечеру, стояла липкая жара, но Элайджа и не думал останавливаться. Он упрямо орудовал мачете, пока не добрался до поваленного дерева, после чего сбегал в сарай и вернулся с отцовской пилой.

От постоянных рывков соленый пот катился градом, заливая и пощипывая глаза, – но Элайджа не желал отступать. Он управился лишь с половиной ствола, когда последние лучи солнца потонули в длинных тенях. Запрокинув голову, Элайджа с удивлением заметил, что сгустились сумерки. Над верхушками деревьев лиловело ясное небо. Ночью дождя не будет. Он прислонил пилу к дереву и побрел домой.

Элайджа так вымотался, так проголодался, что не мог решить, поесть ему или сразу завалиться спать. В итоге он открыл банку печеных бобов, проглотил свой холодный ужин над раковиной, и, еле добравшись до спальни, рухнул на кровать и отключился.

Проснулся Элайджа от яркого солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, и растерянно заморгал. Он думал, что задремал всего на минуту, – а оказалось, что продрых восемь часов. Мыться с утра не имело смысла – все равно весь день он проведет по уши в грязи и поте, – но Элайджа все равно встал под горячий душ, чтобы унять ломоту в мышцах и суставах. Правая ладонь, вся в мозолях от мачете, горела под потоком воды. Сегодня надо захватить перчатки.

Пила так и стояла, прислоненная к стволу. Элайджа ненароком потревожил крошечного рыжего вьюрка, выискивающего в коре жучков. Утро было чудесное, в прохладном воздухе щебетали птицы. Он похрустел суставами и принялся за работу.

Роса и влажная земля размочили нижнюю часть валежины, так что Элайджа с легкостью ее распилил, а отпиленный чурбан откатил в сарай, чтобы при случае наколоть дров. После этого работа пошла веселее: он стремительно рубил заросли широкими взмахами мачете, растаптывал мох и пухлые грибные шляпки, оставляя после себя аккуратную бурую дорожку.

Когда в животе заурчало, Элайджа отложил мачете, снял перчатки и побежал обратно к дому. Там он намазал два ломтика хлеба майонезом, сверху положил нарезанные помидоры с грядки и приправил их солью с перцем. Пообедав, он вернулся в лес и снова принялся за тропу, мысли его витали далеко, а сам он шаг за шагом продвигался вглубь леса.

– Твою ж…

Отбросив мачете, Элайджа осмотрел предплечье, решив, что его ужалила пчела. На коже расцвели крохотные волдыри; он присел на корточки и пригляделся к высокому растению. Крапива. Элайджа встал и потер предплечье, всматриваясь в доходившие ему до пояса спутанные заросли, в которых еле угадывалась звериная тропка. Он добрался до той самой развилки, от которой направо уходила дорожка, ведущая к потайному озеру.

Звериная тропа сплошь заросла крапивой. Тысячи стеблей, каждая склоненная макушка сулит болезненные волдыри. Не отрывая взгляда от крапивного моря, Элайджа стянул перчатки и бросил их на землю. На него вдруг нашло странное дикое чувство; дикое, отчаянное, неукротимое. Элайджа сделал глубокий вздох и, в одних шортах, бросился в самую гущу крапивы. Через полминуты тело пылало, он выл от боли, но шел напролом, а когда заросли поредели, ускорил шаг. Отчаянно размахивая руками, Элайджа понесся вперед и с изумлением заметил, что из груди вырывается смех, а не крик. Последний рывок – крапива осталась позади, он выбежал в перелесок, и за стволами показалась полоска воды.

Целую долгую минуту Элайджа, задыхаясь, мчался по лесу и на всей скорости вылетел к берегу. Руки и ноги горели, и он с размаху бросился в прохладную воду; та накрыла его с головой. Как приятно окунуться в озеро! Почувствовать себя свободным и невесомым.

Он пробыл под водой долго, насколько хватило запаса в легких, после чего вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Озеро успело успокоиться, и стояла тишина: внезапный всплеск спугнул птиц и шелестящую в кустах живность.

Под водой что-то шевельнулось – это испуганная форель проплыла у него между коленей. И тут Элайджу осенило. Как же он раньше не догадался? В этих лесах можно добыть не только ягоды. Перед ним озеро, в котором полно рыбы, – лови сколько влезет.

После смерти матери и до того, как отец окончательно запил, они приходили сюда рыбачить. Раскладывали на берегу снасти, брали с собой бутерброды с ветчиной, перекидывались несмешными шутками или просто сидели в тишине после момента ликования, когда рыба попадала к ним на крючок. Элайджа жарил ее на старой маминой сковородке, которую затем непременно ополаскивал водой, тщательно, но без мыла, как она его учила. Ему нравилось ужинать вдвоем с отцом, хотя при виде пустого стула сердце у него сжималось.

Он тряхнул головой – не чтобы дать волосам высохнуть, а чтобы рассеять тяжелые мысли. Память о трезвом отце почему-то бередила душу больше, чем воспоминания о тех злосчастных днях, когда он был пьян.

Элайджа протер глаза и огляделся, осознавая, что впервые оказался на озере в одиночку. Тем волшебным, призрачным летом он бывал на нем каждый день, но непременно в компании Накиты. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, в руках ощущалась пустота, когда он стоял тут один и ему некого было вынести на берег.

Элайджа потряс головой, чтобы подсушить волосы, и вдруг его накрыло осознание, подступающее с тех самых пор, как он вернулся домой. Озерная вода смыла дурман отрицания, которым Элайджа себя окружил. Разве не хотел он все это время с надеждой и страхом случайно встретить ее на улице? Разве не надеялся в глубине души, приезжая на мотоцикле в Пойнт-Орчардс, что они столкнутся друг с другом и поймут, что их ничего не связывает? Одно только прошлое. На протяжении долгих лет их разделяли сотни миль, но ведь сейчас она живет в нескольких минутах езды, совсем близко. Больше ничто не мешает ему ее проведать. Только гордость не дает ему пойти и высказать все, что обжигает ему язык, да хотя бы просто извиниться: мол, я дурак, жалкий дурак, погнался за идиотской мечтой и позабыл о тебе и обо всем на свете.

Он решительно выбрался из озера; сверкающие капли стекали по телу тонкими струйками. Хватит. Довольно прятаться. Ему нужно ее увидеть.

9

8 января 1994 года

Полицейский катер мягко пришвартовался к узкому причалу, и из него выбрался шериф Годбаут. На дальнем конце пристани Джереми боролся с катером Майка, который занесло влево. Катер ткнулся носом в причал с таким громким скрежетом, что Джим, стоящий в пятидесяти ярдах от него, подпрыгнул. Придется парню объяснять Майку, откуда на борту его ненаглядной лодки взялись царапины.

– Сюда, – махнул Джим в сторону припаркованной рядом с пристанью патрульной машины. Усевшись в автомобиль, шериф включил печку, а когда в салон проник студеный воздух, закрыл вентиляционные отверстия. Температура так и не поднялась выше нуля, и он продрог до костей.

Ранним утром Джим слышал, как по улице грохотали снегоуборщики, но дорогу все равно покрывала наледь. Слякоть, образовавшаяся за день под колесами, имела дурную привычку превращаться за ночь в черный лед, и Джим готов был поспорить, что сегодня придется выехать как минимум на одну аварию. Он вырулил на проезжую часть и, повернув направо, поехал к хижине Элайджи Лита.

– Следите за дорогой, очень скользко, – предупредил Джереми, и Джим похвалил себя за то, что удержался от сарказма. Неужели? Спасибо за совет, а я-то, дурак, высматривал в кустах фламинго.

Заскрипел карандаш. Джим повернулся к помощнику и увидел, как тот ожесточенно строчит в блокноте.

– Что там у тебя?

– Список подозреваемых. Для каждого отдельная графа, а вот тут столбцы: имя, улики, алиби и мотив.

– Шустро ты, – вяло откликнулся Джим. – И сколько подозреваемых?

– Пока что двое.

Шериф Годбаут вопросительно поднял бровь, и Джереми пояснил:

– Первый – Элайджа Лит, в колонку «улики» я вписал, что тело обнаружено у него на участке и что жертва не могла приплыть в бухту на лодке, а значит, проходила мимо хижины. Алиби и мотив пока отсутствуют.

– А второй кто?

– О, вам это понравится! Неустановленный подозреваемый с неустановленным мотивом. Этой хитрости нас научили в полицейской академии. Всегда оставлять пустую графу, чтобы не ограничиваться известными вам именами и держать в уме человека, которого вы пока не подозреваете. Вас, наверное, такому не учили.

Джим закатил глаза, но уголок его рта пополз вверх. В такие минуты он остро чувствовал, что не молодеет. Бывало, он гадал: как понять, что пора отойти от дел, передать бразды правления какому-нибудь бойкому молодому полицейскому? Сидеть на крыльце в кресле-качалке, пока в ногах сопит верная овчарка, и время от времени делиться житейской мудростью с теми, кто забредет к нему в гости. Как оказалось, молодняк сам дает тебе понять, когда время пришло.

С ветки сорвался ком рыхлого снега и, пролетев тридцать футов, размазался по лобовому стеклу. От неожиданности полицейские вздрогнули.

– Ненавижу зиму, – проворчал Джим, включая дворники, чтобы счистить снег. Мотор наконец прогрелся, и Джим открыл воздуховод, c наслаждением разминая окоченевшие пальцы.

За поворотом показался деревянный домик Элайджи, уютно притулившийся среди заиндевевших фруктовых деревьев, словно пряничный домик в заснеженном лесу, – только из трубы не валит дым, а в окнах темно.

– Славное местечко, – заметил Джереми. – Вы здесь раньше бывали?

– С тех пор, как Джейк умер, – нет. Дом в то время выглядел плачевно. Под конец бедняга его совсем забросил. Никому не пожелаешь умереть от цирроза.

– Я слышал, он спился.

Джим ничего не ответил и припарковался перед домом. В глаза ему бросились ведущие к дороге следы колес и участок голой земли в том месте, где во время метели, по всей видимости, стоял автомобиль. Шериф сомневался, что они застанут Элайджу дома, но, раз уж приехали, надо проверить.