Что скрывает прилив

Она надела черный топ на бретельках, еле дождалась, пока солнце поднимется над восточными горами на ширину ладони, и, перекинув сумку через плечо, заспешила к озеру.

Когда через час она подошла к дому Литов, свет в окнах не горел. Наките стало стыдно, что она, прячась в тени, как вор, крадется вдоль забора. Едва ли, конечно, мистер Лит станет возражать против ее присутствия, но ей не хотелось объяснять, что она здесь делает. Накита иногда видела его в городе после отъезда Элайджи. Сложно было избежать встречи – ведь последние два года она провела за кассой магазина, складывая в пакеты покупки жителей Пойнт-Ричардс. Отец Элайджи держался с ней приветливо, но она ни разу не спросила, общается ли он с сыном, а сам мистер Лит о нем разговора не заводил. Месяц за месяцем количество пивных банок, которые она пробивала, все росло и росло. А почему бы ему не пить? Живет один в лесной хижине и, скорее всего, скучает по Элайдже не меньше ее.

Накита проскользнула мимо вонючего курятника и юркнула в дыру в заборе. Одинокая курица соорудила себе гнездо прямо в лесу. Услышав шаги, птица закудахтала и отлетела в сторону. Накита помахала рукой, разгоняя облако перьев, беспокойно оглянулась на темный дом и стала спускаться по тропе.

Четыре года, минувшие с момента их последней пробежки, не прошли бесследно. И без того узкую тропинку стискивали непролазные заросли папоротника и орегонского винограда. Упавшие за зиму деревья то и дело преграждали ей путь. Приходилось перелезать, ведь распиливать стволы было некому. Каждую весну Элайджа в одиночку приводил тропу в порядок; проходил ее полностью, шаг за шагом, и, напрягая юные мышцы, тщательно расчищал путь с помощью отцовского мачете. Четыре года лес стоял нетронутый и, похоже, собирался потихоньку стереть все следы работы Элайджи. В скором времени не останется ни намека на то, что он когда-то здесь жил.

Накита пропустила развилку и повернула назад. Там, где раньше змеилась поросшая крапивой тропинка, теперь виднелась стежка, едва заметная в густых зарослях. Высокие жгучие стебли не были ни поломаны, ни примяты. Она была первой, кто проходил здесь сегодня. Крапива жалила руки и ноги, оставляла на коже водянистые пузырьки, но девушка, не обращая на них внимания, упрямо пробиралась к озеру, которое заманчиво поблескивало между деревьев.

Когда Накита добралась до гемлока, бледные блики на воде уже окрасились золотистым полуденным светом. Она со вздохом бросила сумку на землю и, протянув руку, коснулась коры дерева.

Накита устало закрыла глаза. Миг – и ей снова шестнадцать лет, Элайджа по пояс в воде идет к берегу, прижимая ее к груди. Она чувствовала сладость ежевики на его губах. Видела искренность в лазурных глазах, когда он пообещал, что вернется. Вернется в этот день.

Накита опустилась на землю и прислонилась к стволу дерева. Несколько часов она просидела не шелохнувшись, тело ее застыло, а мысли были далеко. При каждом шорохе Накита вглядывалась в темный просвет между деревьев и надеялась, вопреки здравому смыслу, что увидит стройную фигуру Элайджи, что он выйдет из леса, изменившийся и в то же время прежний; несмотря на годы молчания, верный своему слову.

Солнце неторопливо чертило по глади озера прерывистую линию. Спина у нее затекла. В паре сотен футов вдоль берега лениво шел молодой олень. Накита полезла в сумку за яблоком. Половину съела сама, другую положила на ладонь и замерла. Когда ветерок взметнул волоски на коже, она протянула руку, чтобы олень учуял запах. Несмело ступая, он подошел ближе. Накита долго, неотрывно глядела на него; дыхание ее было глубоким и ровным.

– Держи, – прошептала она; олень нерешительно наклонился и взял яблоко с ладони. Скормив ему второе, Накита легонько коснулась мягкого бока, когда олень повернул обратно к берегу, чтобы поискать в кустах, чем бы еще поживиться.

Воздух над озером переливался от жары. Накита скинула одежду, оставшись в одном белье, зашла в прохладную воду и легла на спину. Вода обволакивала тело, в черных глазах отражались лоскутья облаков, летящих в сторону залива. Выплыв на середину озера, Накита замолотила ногами по шелковой глади и медленно закружилась. Где-то под ней бросился врассыпную косяк форели. Почувствовав шевеление в глубине, девушка вспомнила, что в сумке у нее завалялась полоска рыбы. Разыгравшийся аппетит заставил ее выйти из воды и вернуться к дереву. Накита оделась, заплела влажные волосы в косу и съела рыбу с кусочком хлеба.

Солнце клонилось к западу, на противоположном берегу сгущались тени, и мысли Накиты переключились с Элайджи на Кайлена. Бабушка права: если она позволит, Кайлен обеспечит ей хорошую жизнь. Симпатичный парень, преданный, надежный, как морской прилив, к тому же из ее круга. Все это гораздо важнее короткой вспышки страсти, которая разгорается мгновенно, как лесной пожар, и так же стремительно гаснет.

Накита глядела на курчавые облака, сползавшие за лес. В лучах заходящего солнца нижний их край отливал лососевым и опаловым блеском. Подтянув колени к подбородку, она уронила голову. Ей казалось, что будет больнее. Теперь Накита могла себе в этом признаться – она ни секунды не верила, что Элайджа придет. В глубине души она знала, что разочарования не избежать. И, говоря начистоту, понятия не имела, как себя вести, что сказать, если случится чудо и он все-таки выйдет из-за сосен, вернется в ее жизнь. И все же Накита пришла. Она пришла, потому что много лет назад отец поймал ее на лжи, и ей никогда не забыть, как лицо его вытянулось от огорчения. Отец сказал ей, чтобы она была верна своему слову, как волчица, которая ни за что не бросит своих детенышей. Когда земля уходит из-под ног, остается только держать слово.

Последние лучи солнца соскользнули с облаков, и Накита встала. Она сдержала обещание. Слишком много лет она растратила, не в силах забыть мимолетное летнее увлечение. Больше она ему ничего не должна.

В лунном свете Накита возвращалась домой. Подходя к домику, притулившемуся у самой границы резервации, она заметила, что в бабушкином окне горит лампа, и улыбнулась.

– Все в порядке, ба, – прошептала Накита, когда свет погас. – Я не взлетела, зато больше мне ничто не грозит.

3

4 января 1994 года

Путь до работы занял у шерифа Годбаута немало времени. Солнце беспощадно светило в глаза, и патрульная машина двигалась со скоростью на семь миль ниже разрешенной. Безлюдная двухполосная дорога огибала их маленький городок: петляла между живописных садов и тянулась вдоль причала. Проезжая дом доктора Лэндри, Джим вытянул шею и пригляделся. Симпатичное двухэтажное строение ярко-зеленого цвета гнездилось поодаль от дороги в рощице туй.

Через пару недель на фасаде появится табличка «продается», и дом Эрин достанется кому-то из приезжих. Молодой семье с детьми, а может, большой шишке из Сиэтла, присматривающей себе летнее жилье на берегу. Странное это дело – жизненный цикл дома. В конечном счете жизнь Эрин останется в его длинной истории мимолетным эпизодом. Переехав сюда с красавцем-мужем, она, беременная, наверняка кружилась по гостиной и вместе с супругом мечтала о будущем: как они построят домик на дереве, как сделают ремонт в кухне, а может, даже вырубят туи и разобьют на их месте розовый сад. Кто бы мог подумать, что пройдет каких-то несколько лет, и муж испарится, а ребенок с матерью погибнут при трагических обстоятельствах! Дом тем временем уже готовился распахнуть свои двери для следующей беззаботной молодой пары.

Продажей, вероятнее всего, займется банк – ведь у Эрин не осталось близких родственников. С мужем они развелись вскоре после гибели дочери; по слухам, он поселился на вилле в Коста-Рике. Или в Пуэрто-Рико? Да какая уж разница. Джим проехал мимо хорошенького строения, испытав облегчение, что ему не приходится сворачивать на подъездную дорожку, чтобы сообщить родственникам погибшей дурную весть.

Это, без всяких сомнений, было самым ужасным в его работе. Каждый раз, когда кто-то в Пойнт-Орчардс умирал не по естественной причине, на сутулые плечи Джима ложилась тяжкая обязанность сообщить близким. На его веку случилось несколько аварий со смертельным исходом, изредка кто-то тонул, один подросток неудачно спрыгнул со скалы, да еще произошел несчастный случай с двумя молодыми охотниками из резервации. У скваломов не имелось средств на собственный полицейский участок, и, поскольку большая часть резервации относилась к их округу, Джиму приходилось наведываться туда в экстренных случаях.

Впереди раскинулась гавань. Утренняя дымка окутывала пару дюжин белоснежных прогулочных яхт, стоявших в безупречно ровном ряду, словно пирожные на витрине. Позади них в две изломанные линии выстроились серые и коричневые рыбацкие лодки, похожие на гнилые зубы. Некоторых не хватало: их хозяева вышли в море и уже вовсю рыбачили.

Через дорогу от причала располагалось кафе «Голубой гусь». Джим припарковался на свободном месте, сунул бумажник в задний карман. Хозяйка «Голубого гуся» Делла, вдова ветерана, в память о муже придерживалась щедрой политики и бесплатно кормила посетителей в военной и полицейской форме.

Пока шериф застегивал куртку, на плечи ему упала пара крохотных снежинок. Снежная буря надвигалась раньше ожидаемого; по прогнозу метель должна была начаться ближе к вечеру, за ночь обещали пять дюймов, утром еще больше. Пойнт-Орчардс всегда принимал на себя удар стихии, несущейся со стороны Тихого океана. В июне и июле Пойнт-Орчардс, миленький городок у воды, где можно укрыться от палящего солнца, если вдруг выходные выдались нестерпимо жаркими, служил тенистым пристанищем туристам из Сиэтла, зато в остальное время погода здесь была, мягко говоря, неспокойная.

Ветер гнал вглубь материка тяжелые серые тучи, которые разбивались о горную гряду, проливаясь до последней капли, после чего, белоснежные и пушистые, мирно подплывали к городам с менее суровым климатом на восточном побережье. Над самим же Пойнт-Орчардс тучи извергали дождь, снег и град, а порой все вместе в течение одного дня. Можно было подумать, что кто-то основал городок у подножья гор в качестве жестокого эксперимента и вот уже сотню лет потешается над тем, как его жители справляются с неделями непрекращающихся осадков.

В ноздри Джиму ударил уютный запах бекона и кофе. Шериф коснулся шляпы, и Делла махнула ему рукой, приглашая сесть за барную стойку.

– Это все правда? – Она плюхнула перед ним кружку и налила исходящий паром горячий кофе.

Джим покачал головой.

– Делла, ты сама знаешь, что я не могу об этом говорить.

Делла нагнулась к нему, навалившись локтями на стол.

– Сара вчера обедала, говорит, на Майке лица не было, когда он домой вернулся. Говорит, они с Уэсом нашли в лесу докторшу Лэндри. Мы просто в шоке. Какое горе!

Джим щедро отхлебнул кофе. Похоже, горячая линия для сплетен в Пойнт-Орчардс уже заработала. Сколько времени прошло с того момента, как Майк с Уэсом вернулись домой и рассказали все женам? Час. От силы два.

– Принесешь мне омлет с беконом и грибами? – попросил шериф. Делла поняла намек и заспешила на кухню. Кофеварку она забирать не стала.

– Кликни, когда допьешь.

Мгновение спустя на плечо ему опустилась чья-то рука, шериф обернулся и увидел Джереми, который запрыгнул на табурет.

– Коронер подъедет к двенадцати, – сказал он вместо приветствия.

– Хорошо, – кивнул Джим.

– Хочу присутствовать на вскрытии, – заявил Джереми, наливая себе кофе.

Джим искоса наблюдал, как тот вскрывает четыре упаковки сухих сливок и одним махом высыпает их в чашку.

– Нет, не хочешь. Поверь мне. – Он сделал большой глоток.

– Хочу! – не унимался Джереми. – Я хочу своими глазами увидеть, как коронер выяснит, сделала ли она это сама.

В кухне металлическая миска грохнулась об пол. Джим наклонился над столом, потирая виски.

– Прикуси язык, – прошипел он. – У нас и без того хлопот полон рот – будем еще отбиваться от сплетников, которым придет в голову поиграть в детективов.

Сквозь стеклянные двери, ведущие в кухню, было видно, как Делла, склонив голову в их сторону, с нарочитой сосредоточенностью разбивает яйца. Допив остатки кофе, он отодвинул чашку.

– Что-то аппетит пропал, – крикнул Джим, слез с табурета и направился к выходу, стараясь не думать о том, что горячая линия для сплетен вот-вот запустится снова.

* * *

Коронер прибыл вовремя и проследовал за шерифом и его помощником в городской морг. Он попросил подождать снаружи, пока будет производить вскрытие, чему Джим, в отличие от Джереми, обрадовался. За годы службы он присутствовал на одном-единственном вскрытии – и вдоволь насмотрелся. Ничто так не отбивает аппетит, как хруст ребер, крошащихся под хирургической пилой.

Над стеклянными дверьми медленно тикали часы, стрелка приближалась к трем. Джим сидел спиной к Джереми, который мерил шагами небольшую комнатку, примыкающую к помещению с холодильными камерами. С просевшей плитки в углу потолка срывались крупные капли; Джим смотрел, как они одна за другой падают на ковер, расползаясь на нем мокрым кружком. Если в ближайшее время не заняться ремонтом, под ковром образуется плесень.

– Да сядь ты уже, сынок, – в третий раз сказал Джим помощнику.

Терпения Джереми хватило на целых сорок пять секунд, прежде чем он вскочил и снова стал расхаживать по комнате.

– Я должен быть с ним! Это мое дело. – Джереми воздел руки к потолку.

– Наше, – поправил его шериф.

– Не цепляйтесь к словам, – буркнул он, развернулся и опять зашагал в другой конец комнаты.

– Полагаю, парень предпочитает работать с теми, кто не будет лезть под руку, – хохотнул Джим, довольный тем, что сострил.

Стрелки часов перевалили за четыре. Джереми наконец перестал маячить перед глазами и, устроившись на подоконнике, смотрел сквозь жалюзи, как покатую парковку заносит снегом.

Время тянулось мучительно, и у Джима засосало под ложечкой. Правило, что отсутствие вестей – хорошая весть, в их случае не работало.

Без четверти пять массивная дверь морга отворилась, и к ним вышел коронер.

– Что ж, – начал он, снимая перчатки, – не знаю, кто там пытался выдать ее смерть за самоубийство, но замел следы он из рук вон плохо.

– Я так и знал! – вскричал Джереми и чуть не запрыгал от радости. Джим с коронером строго зыркнули на него.

– Я так и знал, – повторил он, понизив голос.

Джим повернулся к коронеру.

– Выкладывайте, – сказал он.

– Я еще распечатаю снимки; пока могу сказать, что налицо все признаки, типичные для убийства через повешение. Тело практически чистое, внешних повреждений нет, но кое-какие данные указывают на то, что сделала она это не сама.

– А есть… есть признаки… что ее… – Голос Джима упал, но коронер уловил, к чему тот клонит.

– Нет-нет, ничего подобного.

– И какова непосредственная причина смерти?

– Асфиксия. Не исключаю, правда, что сперва ее задушили веревкой, а потом уже подвесили к дереву. Точно сейчас не скажу. Перед нами типичный «перелом палача». – Он приложил палец к основанию черепа. – У жертвы сломана шея, вот здесь, то есть вздернули ее на дереве не слишком аккуратно. Вот почему я склоняюсь к тому, что смерть наступила вследствие повешения, не удушения.

– Что-нибудь еще? – спросил Джим.

– Меня заинтересовало вот что: под ногтями у нее кровь. Совсем чуть-чуть на правой руке – на безымянном и среднем пальцах. У меня есть только одно объяснение: жертва поцарапала нападавшего, пытаясь дать ему отпор. На моей практике такое случалось.

По спине у Джима пробежали мурашки.

– В криминалистической лаборатории в Сиэтле используют новейшую методику исследования ДНК, – продолжал коронер. – Я бы на вашем месте отправил им образец крови и посмотрел, что они скажут.

– Точно-точно, читал я об этой технологии, – прищелкнул пальцами Джереми. – Пару лет назад удалось доказать невиновность одного парня и обжаловать обвинительный приговор, когда экспертиза показала, что следы ДНК, обнаруженные на теле жертвы, принадлежат не ему. Во дают!

Коронер пообещал прислать детальный отчет, и они проводили его к выходу.

Сомнений не оставалось. Бог не смилостивился над Джимом и не дал ему спокойно досидеть год до отставки. Шериф пожал коронеру руку, поблагодарил его и пожелал быть осторожнее в непогоду и хорошо добраться до Сиэтла. Стоило бордовому седану отъехать от тротуара, как задние фары тут же растворились в снежной пелене, и Джим с упавшим сердцем понял, что буря пострашнее зимнего шторма вот-вот разразится над ним самим.

4

20 мая 1988 года

Элайджа прикрыл рот воротом рубашки и со всей силы пнул дверь, ведущую в хижину. Та слетела с петель и рухнула, подняв облако пыли. Элайджа, закашлявшись, перешагнул через нее и обвел кухню долгим взглядом. Он едва ее узнавал. Пыль густым слоем покрывает столешницу, мебель и пол. Окна затянуты толстыми завесами паутины, так что и на улицу не выглянуть. Прошло пятнадцать лет, с тех пор как Элайджа покинул родной дом, и сейчас хижина была в гораздо более запущенном состоянии, чем он ожидал.

– Ох, пап, – вздохнул Элайджа, помотав головой.

Можно было понять, откуда взялась пыль с пауками. С тех пор как умер отец, дом пустовал три года. Но при виде поломанной мебели, горы битой посуды в раковине и рассованных по углам пустых пивных банок Элайджу затошнило – наглядная иллюстрация образа жизни, который отец вел в последние годы.

Элайдже хотелось думать, что он примчался бы домой, если бы знал, до чего тот докатился. Но это была неправда. Он бы не приехал; почти десять лет, с тех пор как ему перевалило за двадцать, Элайджа провел в погоне за несбыточной мечтой, вечно маячащей на горизонте и столь же несомненной, как мираж.

Он поднял дверь, уперся в нее плечом и попытался навесить на петли. Быстро оставив эту затею, бросил дверь на крыльцо, и та разлетелась на куски. Подъезжая по крутой дорожке к дому, он вспомнил, что у колодца, под керамической статуэткой жокея, был запрятан ржавый ключ, но, не обнаружив ни ключа, ни статуэтки, был вынужден вот таким образом ворваться в собственный дом – единственное достояние отца, которое не стыдно было оставить в наследство.

Элайджа пощелкал выключателем – безуспешно – и мысленно добавил к длинному перечню дел еще одно: разобраться с коммунальными услугами. Попробовал повернуть кран на кухне, тот зарокотал, забулькал и выдавил несколько ржавых плевков. Кран в ванной повел себя не лучше. Придется носить воду из колодца, пока не починят насос.

Элайджа взял два чемодана, стоявших на крыльце, и отнес их в свою комнату. Проходя мимо бывшей родительской спальни, он заметил, что дверь закрыта, и с облегчением вздохнул. Рано или поздно он наведет в ней порядок, разгребет вещи, может, даже перенесет туда свои пожитки, ведь намного удобнее, когда спальня находится рядом с ванной. Но не сегодня. Один чемодан Элайджа разобрал, достал из него одежду, а другой даже не стал расстегивать и запихнул под кровать. Тоже как-нибудь в другой раз. Он бродил по дому, приоткрывая окна. Дождь стих только под утро, и в весеннем воздухе чувствовался запах сырой земли – самое то, чтобы проветрить затхлые комнаты.

Распахнув крошечный бельевой шкаф, стоявший у стены в прихожей, Элайджа стал искать, чем бы снять паутину. Было поразительно, до чего ярко переживались воспоминания, нахлынувшие при виде забытых мелочей. От сложенных в невысокую стопку полотенец его отбросило почти на тридцать лет назад: вот они с матерью сидят на полу в гостиной, она приговаривает: «Сперва сложим хот-дог, потом – гамбургер и еще три раза», складывая каждое полотенце пополам сначала по длине, потом по ширине, а после этого втрое. Мать протягивает Элайдже получившуюся стопку, и он вперевалочку бежит класть полотенца в шкаф, потом обратно к матери, и та хватает его в охапку и говорит, что он ее лучший помощник.

С желтой тряпкой в руке Элайджа прошел на кухню и провел ей по заляпанному подоконнику. Проку от нее было мало. На то, чтобы избавиться от всей пыли и грязи, уйдет сотня тряпок, а уборка займет несколько дней. С досады Элайджа швырнул тряпку на пыльную столешницу. Нужно выйти подышать.

Во дворе позади дома собирался легкий туман, когда Элайджа, на ходу стягивая рубашку, выбежал и повесил ее на перила. Хотя на нем были джинсы, ему нестерпимо хотелось пробежаться, и он рванул в сторону опустевшего курятника.

Лесная тропа заросла напрочь. Особо не побегаешь. Колючки и влажные заросли папоротника цеплялись за штанины, джинсы промокли до колен, холодная вода хлюпала в носках, пока Элайджа широким шагом продвигался вглубь леса. Еле перелез через гигантское поваленное дерево. На проворных восемнадцатилетних ногах преодолеть эту трассу было бы куда проще, чем на тридцатитрехлетних, одеревенелых, отвыкших от бега. Не пробежав и полмили, Элайджа окончательно выбился из сил и побрел домой.

Вдруг на тропинку выскочил пушистый комочек и юркнул в кусты. Элайджа заморгал, глядя ему вслед. Через мгновение вынырнул еще один, гладкий и золотистый, и последовал за своим приятелем. В этот раз Элайджа успел его рассмотреть и рассмеялся, не веря своим глазам.

Дикий выводок цыплят чудесным образом пережил откормленных кур времен его юности. В какой-то момент отец, должно быть, завел петуха, а остальное было делом рук природы. Это напомнило Элайдже о том, как в детстве он съел купленное в магазине яблоко и вместе с матерью закопал косточки в землю. С годами плоды с выросшей яблони приобрели заметную горчинку, мякоть хрустела на зубах – так в них проникала дикая природа. Добежав до дома, Элайджа схватил большую плетеную корзину, в которую отец складывал хворост, и припустил обратно в лес. Он приподнимал листья папоротников, осторожно раздвигал метелки высокой травы.

Бинго!

Элайджа сунул руку в гнездо и достал бледно-голубое яйцо размером с мячик для гольфа. Через пять минут наткнулся еще на одно, побольше, кофейного цвета. Вернувшись во двор, он поставил корзинку у ног и огляделся. Чем бы еще поживиться? Что там созревает в мае? Для сладкой вишни слишком рано – она созреет в июне, – и пройдет еще несколько месяцев, прежде чем ветви яблонь и слив у дороги, прямо сейчас сбрасывающих последние бело-розовые лепестки, прогнутся под тяжестью плодов.

Элайджа нырнул под жестяной навес сарая и прихватил с собой пару поленьев из скудного запаса. Было время, когда они с отцом вдвоем кололи дрова и набивали сарай почти под завязку, укладывая поленья в полдюжины ровных рядов, доходивших Элайдже до груди. Сотни сухих деревяшек, заботливо припасенных на долгие зимы. Элайджа так и видел, как отец стоит напротив, а сам он подправляет края поленницы топором, ряды выходят идеальными, и он гордится получившейся симметрией. Теперь же всего штук сорок поленьев валялись вокруг колоды, в которую небрежно, почти по топорище, был воткнут топор – в том самом месте, где его в последний раз оставил отец.

Прямо за сараем росли два куста черники. Приглядевшись, Элайджа заметил, что на тоненьких веточках набухли зеленые ягоды, правда, полакомиться ими можно будет через месяц, не раньше.

Он зашагал вдоль забора, миновал старую компостную кучу, которую отец устроил по просьбе матери, когда Элайджа был маленький. Он вглядывался в зеленые просветы между деревянных досок: не мелькают ли там яркие пятнышки? Из-под широкого листа выглянула розоватая ягода. Элайджа сорвал ее, поднял к свету. Дикая малина. Ну конечно – в мае в лесу должно быть полно малины. Если повезет, он наберет достаточно, чтобы оттянуть вылазку в продуктовый магазин еще на пару дней. Чем дольше получится скрывать свое возвращение в Пойнт-Орчардс, тем лучше. Да и с деньгами сейчас туго. По правде, все его богатство составляла пачка двадцатидолларовых купюр в чемодане, упрятанном под кровать. Пачка удручающе тощая. В лучшем случае хватит на то, чтобы год оплачивать коммунальные услуги и весьма скромно питаться. Если повезет. Но рано или поздно придется выбраться наружу и начать искать работу. Очередной пункт в перечне дел, отложенных на потом.

Элайджа втащил корзину в дом, поставил ее возле дровяной печи. Отыскал на кухне зажигалку, удивился, что та мгновенно вспыхнула, стоило ему прокрутить колесико большим пальцем. Жестяное ведро у печи, когда-то набитое скрученными газетами, стояло перевернутое и пустое. Элайджа огляделся в поисках обрывков бумаги. Вдруг ему пришла в голову мысль, и он побежал в спальню.

Элайджа достал из-под кровати чемодан, расстегнул молнию и вынул из переднего кармана книгу. Свою книгу. После этого вернулся в кухню, на ходу вырывая страницы и с остервенением комкая бумагу в кулаке. Опустился на колени перед печкой, развел огонь и принялся засовывать в нее листы. Они ярко запылали в ее черном брюхе. Элайджа сминал лист за листом, скармливая их огню. Десять лет он посвятил этой книге, вкладывал в страницы сердце и душу – и впустую. Его детище, труд его молодости разошелся ничтожным количеством в сорок восемь экземпляров. Сорок восемь. На книгу всем оказалось плевать. Его агенту, которой он так старался угодить и которая перестала отвечать на звонки, когда от романа отказалось крупное издательство. Кружку писателей, к которому он примкнул после окончания колледжа и который убедил его попытаться опубликовать книгу в крошечном безвестном издательстве. Парочке бывших подружек, ни одна из которых так и не потрудилась ее прочитать.