Что скрывает прилив

К горлу подкатил гнев. Не успел Элайджа опомниться, как уже с размаху швырял в печку бумажные шарики. Жар обжигал лицо и руки, он больше не комкал страницу за страницей, а выдирал по нескольку листов за раз. Не прошло и двух минут, как от книги осталась только тоненькая сине-зеленая обложка.

Прежде чем проснулся голос разума, Элайджа вскочил и накинулся на печку. Он со всей силы пинал чугунный бок, по-звериному воя от пронзавших его насквозь бессилия и отчаяния.

Пальцы ног болезненно пульсировали. Элайджа оставил печку в покое и, усталый, опустился на пол. Поверх горящих страниц он положил дрова, надеясь, что огонь перекинется на них до того, как книга превратится в пепел.

В одном из кухонных ящиков обнаружилась относительно чистая сковорода. Элайджа разбил в нее оба яйца, поставил на плиту. Всплыло еще одно воспоминание: ему четырнадцать, и отец, в одиночку прикончив две банки пива, спрашивает, слабо ли Элайдже приложить ладонь к печке, пока разгорается огонь, и не отдергивать ее как можно дольше. Он принимает вызов, заверив, что продержится дольше отца. Стоя лицом друг к другу, они вместе кладут руки на чугун. Идут минуты, печка теплеет, накаляется и становится обжигающе горячей. На кончиках пальцев у Элайджи выступают волдыри, каждый нейрон мозга шлет сигналы, умоляя отдернуть руку, но отец по-прежнему невозмутимо стоит на месте, глядя на него сверху вниз. Первым не выдерживает Элайджа: отрывает ладонь от печки и, подбежав к раковине, сует ее под холодную воду. Он не оборачивается посмотреть, нет ли волдырей на ладони отца. Он сгорает от стыда.

Элайджа взял обложку и положил ее поверх горящих поленьев. Желтовато-красный огонек вцепился в нее, медленно подбираясь от краев к центру, пока не осталось только заглавие из шести букв.

«ПРИЛИВ».

Через мгновение слово съежилось и исчезло в огне.

Присев на корточки, Элайджа закрыл стеклянную печную дверцу. Он только что уничтожил свой единственный экземпляр книги и должен был чувствовать себя паршиво, но на душе стало легче. Гораздо легче.

Яйца подгорели, желтки крошились ярко-желтым мелком. Элайджа сел за стол и съел их прямо со сковородки. Занавесил простыней дверной проем и лег спать.

Завтра.

Завтра он со всем разберется.

5

1 июля 1988 года

Солнце выглянуло в просвет между облаков, на мгновение засеребрив лезвие топора, описывающего в воздухе дугу. С приятным «хрясь» он вонзился в центр бревна и расколол его на две равные части. Бросив их в растущую груду, Элайджа взялся за следующее.

Он снова взмахнул топором и расщепил бревно пополам. Лезвие увязло в толстом суку. Покрутив топорище туда-сюда, Элайджа извлек его наружу. Опять занес топор и, кряхтя, разрубил полено на две одинаковые деревяшки. Закинул их в кучу дров и потянулся было за следующим поленом, как вдруг услышал хруст гравия под автомобильными шинами. Он был не один.

Элайджа бросился к заднему крыльцу, сгреб рубашку с перил и, натягивая ее на ходу, вошел в дом. Сердце бешено колотилось. Кто, черт возьми, к нему пожаловал? Он уж точно не рассылал пригласительные на новоселье.

За все это время Элайджа трижды осмелился выехать в город, чтобы закупиться чистящими средствами и бакалейными товарами, с каждым разом все глубже надвигая кепку и пряча подбородок в воротник. В магазине ему попалось несколько знакомых лиц: учитель из средней школы, чьи золотистые волосы теперь подернулись сединой, подруга матери, с их последней встречи прибавившая по меньшей мере пятьдесят фунтов, пара одноклассников, которые не покидали Пойнт-Орчардс и практически не изменились. Элайджа прилагал все усилия, чтобы его не узнали, и считал, что неплохо справляется. До этого момента.

Он остановился у двери, кое-как державшейся на клее и армированном скотче, повернул ручку. На мгновение в мыслях сверкнула пара черных глаз. От их обжигающей, пронзительной ясности сердце впечаталось в ребра. Он отогнал от себя промелькнувший образ. Нет, невозможно.

Элайджа открыл дверь и, шагнув на крыльцо, заметил бежевую «тойоту», припаркованную на подъездной дорожке. Дверь распахнулась, и из пикапа вылез здоровенный сквалом лет шестидесяти пяти. Элайджа расцвел в улыбке.

– Читто! – Элайджа скатился по лестнице и заключил лучшего друга отца в объятия.

– Дай-ка на тебя посмотреть, – воскликнул Читто и окинул его взглядом, словно оценивая, сильно ли он переменился. Сильно ли его помотало.

Элайджа слегка отстранился и тоже оглядел его. Не считая морщин, углубившихся на грубом лице, и преобладавшей в черной косе седины, Читто ни капли не изменился. Элайджа задумался, какую перемену уловил в нем человек, на глазах которого он вырос. Все еще худощавый, но раздался в плечах, на лбу залегли первые складки. Темные волосы, в старшей школе вьющиеся около ушей, стали короче. Облик дополняет густая щетина – не столько дань моде, сколько признак лени.

– Как ты узнал, что я приехал?

Читто бросил взгляд внутрь дома.

– С тех пор как твой папка умер, я приглядываю за домом. Проезжаю мимо время от времени – просто чтобы убедиться, что он на месте. Я не с пустыми руками.

Читто достал из кузова новенький набор инструментов. Элайджа вытаращил глаза.

– Спасибо! – воскликнул он, беря чемоданчик.

– Пригодится, чтобы привести это место в божеский вид. От инструментов отца толку мало, наверное, ржавеют себе в сарае. – Глаза, окруженные морщинками, вновь остановились на его лице. – Я, конечно, удивился, увидев мотоцикл. Но сразу смекнул, что это ты. Он всегда говорил, что ты вернешься. Жаль, не дожил.

Элайджа кивнул и, отгоняя нахлынувшее чувство вины, поспешил сменить тему.

– Сам-то как? В мастерской все пучком?

– Еще бы. Когда твой отец захворал, забот, конечно, поприбавилось. Непросто вести дела в одиночку, но я не жалуюсь. Если ищешь работу, приходи – лишние руки всегда нужны.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал Элайджа. – Я пока обживаюсь, привожу дом в порядок. Сбережений на какое-то время хватит.

– Что ж, посмотрим, как ты обустроился. – Читто похлопал его по плечу и подтолкнул к крыльцу.

– Многого не жди, – предупредил Элайджа, втайне радуясь возможности продемонстрировать хоть одной живой душе плоды своего труда.

– А это у тебя?.. – Читто указал на дверь, облепленную полосками скотча. – Ладно, лучше мне не знать.

Элайджа засмеялся и повел его в дом.

Оказавшись внутри, Читто протяжно присвистнул.

– Черт, да тут все блестит – не сравнить с тем, что было.

– Прибраться любой может. Пойдем, что покажу!

Положив инструменты на столешницу, Элайджа повел Читто в просторную кладовую. У маленького окошка, прорезанного в стене между комнатами, на подставке стояли несколько горшков.

– Я нашел на кухне пакетик с крошечными семенами и посадил их. Когда был маленьким, мама выращивала тут зелень. Помню, она обрывала листки, добавляла их в супы и в другие блюда. Толком не знаю, что тут вырастет.

– Тимьян, – определил Читто, разглядывая крохотные ростки.

– Теперь глянь-ка сюда.

Противоположную стену от пола до потолка занимали полки, почти пустые, за исключением трех стеклянных банок с содержимым, по виду напоминающим жидкий томатный суп.

– А тут что? – спросил Читто.

– Ежевичный джем. В лесу полно ежевики – жалко стало, что пропадет, поэтому я закинул ягоды в кастрюлю, добавил чуток сахара и сварил джем. Следующие на очереди голубика с малиной – я пока храню их в холодильнике. Приятно украсить полки банками. Сразу вспоминаю маму. При ней кладовка была под завязку набита вареньем и соленьями. Она даже тушеную курицу закатала, когда куры перестали нестись. Думаю, что со временем, если хорошо постараюсь, то сумею жить натуральным хозяйством.

Читто глядел на него смеющимися глазами.

– Вот чего хотели твои родители. Они перебрались сюда из города и завели хозяйство. Именно об этом мечтала твоя мать – о кусочке земли, на котором они смогут жить сами по себе. Хоть она и не была скваломкой, но по духу вполне могла за нее сойти. Она обладала какой-то магией.

Элайджа кивнул.

– В детстве я об этом не задумывался. Понятия не имел, сколько сил уходит на поддержание хозяйства.

– Что еще покажешь? – ободряюще улыбнулся Читто.

Элайджа повел его на задний двор и продемонстрировал большой прямоугольник рыхлой земли, которую возделал мотыгой, – на месте, где у мамы когда-то был огород. Пока проклюнулось только несколько крошечных ростков, остальные семена таились в земле, и единственным доказательством упорного труда были роговые мозоли на ладонях.

– Тебе стоит натянуть сетку, чтобы отвадить оленей и кроликов, – сказал Читто.

– Отличная мысль, – согласился Элайджа. – Поищу, может, где-нибудь завалялась.

– Вы только поглядите! – кивнул Читто в сторону дров, выложенных аккуратными рядами, и высокой кучи поленьев, дожидавшихся своего череда.

– Я распилил дерево, упавшее за забором, – пожал плечами Элайджа. – Вышло дешевле, чем покупать готовую древесину. К тому же я помню, как колоть и укладывать дрова, хоть и давненько не практиковался. Мы с папой кололи дрова каждое лето. Это как с ездой на велосипеде – раз научился, уже не разучишься. – Он описал круг в воздухе. – Правда, сейчас все дается труднее, чем раньше. Плечи адски ноют. Когда пройдет, хочу взять папин лук и пойти в лес на охоту. Я уже несколько недель не ел мяса.

Читто обернулся к Элайдже, темные глаза блуждали по лицу.

– Дружок, нельзя же вечно тут прятаться, – тихо сказал он.

– В каком смысле?

– Я не знаю, почему ты прибежал домой, поджав хвост. Но что бы тебя к нам ни привело, знай: тут тебя примут с распростертыми объятиями и вопросов задавать не станут. Ты вырос в этих краях. Через пару дней будет салют, приходи посмотреть. Теперь его запускают на пристани. Над водой фейерверк выглядит невероятно.

Повисла короткая пауза.

– Я подумаю.

– Подумай-подумай. О работе в мастерской тоже подумай, лишние руки всегда пригодятся.

Элайджа проводил Читто до машины и помахал ему вслед. Пикап уже скрылся за поворотом, а он все стоял, рассеянно глядя на дорогу. Читто прав. Тело еще может протянуть на яйцах, дичи и зелени с огорода, но станет ли отцовское собрание книжек Луиса Ламура[2] достойной пищей для ума? Если рядом не будет ни одного собеседника, ни одной живой души, Элайджу вполне может постичь отцовская участь; в конечном счете он, вслед за отцом, начнет прикладываться к бутылке, а то и к чему похуже, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

Элайджа прошел мимо курятника в покосившийся сарайчик. Перешагнув через грабли и старые мешки с землей, он остановился у груды пыльной черепицы. Захватив столько осколков, сколько мог унести, Элайджа вышел во двор и остановился у лестницы, прислоненной к стене дома. Зажал черепицу под мышками, вскарабкался наверх, спустился и через пару минут, набив рот гвоздями и сжимая в руке молоток, вновь полез на крышу.

Последние утренние облака рассеялись, послеполуденное солнце обжигало спину Элайджи, пока он неустанно стучал молотком, латая щели в ветхой кровле. Ему надоело подставлять кастрюли, когда идет дождь. В одной только спальне было три трещины, через которые сочилась вода, и звонкие капли барабанили по жестяному дну, мешая ему спать.

Элайджа осторожно ползал по крыше, нащупывая податливые участки – верный признак плесени или гнили. В некоторых местах ветер почти начисто смел кровлю, и через зияющие проплешины виднелись стропильные балки. Он дважды возвращался в сарай за новой черепицей, и к тому времени, когда он спустился с крыши, в воздухе сгустились лиловые сумерки, тело ломило, а от жары слегка лихорадило.

Элайджа разогрел на плите банку чили и, усевшись на крыльце, умял ее в компании сверчков. Очень скоро воцарилась темнота. За хижиной высились черные деревья. В тысячный раз Элайджа повторил про себя, что он один, но не одинок, – таков был его девиз в последнее время. Он верил в него до сегодняшнего дня – пока в первый раз за несколько недель не увидел знакомое лицо. Расхаживая по участку в компании Читто, он остро ощутил свою обособленность. Можно ли назвать ее добровольным выбором? По правде говоря, решение напрашивалось само. Деньги на то, чтобы дальше снимать свою небольшую квартирку в Сан-Франциско, да и вообще жить там, где цены растут с каждым днем, у него закончились. Дом, где прошло его детство, оказался единственной подушкой безопасности. Дом, в котором можно жить даром и который формально принадлежит ему. А самое главное – в этом месте он, писатель-неудачник, сможет зализать свои раны. Лучше хранить свой секрет в одиночестве, чем ходить по городку и слушать, как приветливые соседи сочувственно шепчутся за спиной. А вот идет Элайджа Лит. Да-да, тот самый парень с короной на голове, думал, Пойнт-Орчардс для него слишком мелок, и поехал в большой город становиться писателем. Похоже, не сложилось.

Элайджа выскреб тарелку ложкой, облизал ее. По большому счету, Читто прав, нельзя ему вечно тут прятаться. Рано или поздно сбережения иссякнут, и ему придется выйти из своего убежища. Почему бы не сделать это четвертого июля и не пойти посмотреть праздничный салют? На набережной соберется весь городок и половина резервации. Самое время. Встав со стула, Элайджа размял затекшие ноги. В запасе еще пара дней, чтобы поразмыслить.

Где-то послышался вой сирен, и Элайджа замер в дверях. Глядя, как в сторону резервации мчатся красно-синие огни, он гадал, не придет ли посмотреть фейерверк женщина из маленького домика, что стоит на окраине резервации?

6

8 января 1994 года

Шериф Годбаут заглушил двигатель полицейского катера и поплыл по узкому ручью, ведущему в потайную бухту. Он прикрывал голову руками, чтобы снег с сосен не падал ему за шиворот. Но нижние ветви, надежно спрятанные от снега под верхними, только царапали металлический бок катера сухими иголками.

Позади на водной глади стелился дрожащий серебристый шлейф, напоминающий дымок от игрушечного паровоза. Шериф повернул к берегу, на котором высился раскидистый гемлок, и стал грести так ровно и осторожно, как только позволяли его окоченевшие руки.

То ли из-за полного отсутствия ветра, без передышки завывавшего последние три дня, то ли из-за приглушающего звуки белого покрова на лесной почве, но звенящая тишина утра давила со всех сторон и настораживала не менее снежного шторма. Джим ненадолго опустил весла на колени, и катер, подгоняемый течением, поплыл по опаловой поверхности. Высокие сосны, будто в подвенечных платьях, величественно нависали над водой, их ветви под тяжестью снега почти касались земли. К обеду должно потеплеть. Из-за туч выглянет солнце, и лес наполнится звонким шмяканьем мокрого снега, срывающегося с пружинистых ветвей. Пока же ветви скованы льдом, а стволы припорошены с западной стороны.

На мгновение Джим растворился в этой картине. Казалось, что течение несет его по живописному полотну. В праздничном зимнем наряде лес выглядел изумительно и, надежно спрятав под своим покровом улики, не намерен был облегчать полицейским работу.

Джим снова взялся за весла и размеренно погреб к берегу. Днище катера заскребло о гальку. Джим выбрался на сушу и привязал катер к бревну.

Мокрый рыхлый снег тут же забился ему в ботинки и промочил носки.

– Только время теряю, – пробормотал шериф себе под нос, ковыляя к гемлоку по колено в снегу. Он прошел сердцевидные следы оленей, миновал пару петляющих кроличьих тропок, но человеческих следов не обнаружил. Ничего удивительного – последние пару дней нормальные люди сидели по домам, хохотали у камина и уплетали еду, оставшуюся после праздников. Ему, надо признать, самому понравилось коротать дни с верной старой овчаркой и ведерком изысканного карамельно-сырного попкорна, присланным племянницей из Чикаго. Благодаря снегопаду у него появился прекрасный повод отложить возвращение в бухту и поиск улик на пару дней; ведь, по правде говоря, Джим понятия не имел, чего ищет.

Шаркая и расшвыривая снег сапогами, шериф трижды обошел дерево. Сел на колени, начал копаться в сугробах, но вскоре оставил эту затею. Стянул промокшие перчатки, сунул покрасневшие влажные ладони в карманы и снова принялся обходить вокруг дерева, на этот раз вглядываясь в жилистые ветки.

– Что же тут произошло, Эрин? – прошептал он.

Джим уже собирался уйти, как вдруг его взгляд остановился. Сквозь белую пелену виднелись нацарапанные на коре буквы. Джим озадаченно стряхнул снег.

Э. Л. + Н. М.

– Ну и ну…

Заслышав шум мотора, он повернулся к озеру. Джереми, сидевший в рыбацком катере, несся к нему на всех парах, подпрыгивая, словно плоский камешек на воде.

– Тормози, – замахал руками Джим.

Мотор затих, и лодчонка, вздымая волны, на полной скорости причалила к заледеневшему берегу. Джереми разжал вцепившиеся в руль побелевшие пальцы и, размахивая листком бумаги, выпрыгнул из лодки.

– Эй! – крикнул он. – Почерковеды ответили. Только что забрал результаты экспертизы на почте.

– Чья лодка? – спросил Джим.

– Майка Гинтера, – откликнулся пробирающийся по мокрому снегу Джереми и протянул письмо.

– Привяжи-ка ее к берегу, того и гляди уплывет.

Джереми ухватил конец каната, уже болтавшийся в воде, и привязал катер к бревну.

– Прочитать, что нам ответили? – спросил он.

– Валяй.

– Уважаемый помощник шерифа Хат, – начал Джереми, – спасибо, что обратились к нам, бла-бла-бла… Вот, нашел. «Несоответствие между образцом почерка и исследуемой запиской позволяет предположить, что человек писал текст под давлением, следуя инструкции или под диктовку. Рекомендуется проанализировать особенности синтаксиса, пунктуации и пр., чтобы установить возможного автора записки».

Минус семь на термометре не прибавляло Джиму терпения, но он постарался как можно мягче намекнуть помощнику, чтобы тот изложил суть.

– Что за абракадабра? Объясни по-нормальному.

– Записку написала Эрин, но не исключено, что ее кто-то заставил.

– Да я уже и сам понял. – Джим снова обратился к дереву.

Джереми сунул листок в карман.

– Вам не угодишь, шериф! Я и так тут кручусь как белка в колесе.

Повернувшись к помощнику, Джим по-отечески похлопал его по плечу. Его собственный энтузиазм за долгие годы службы окончательно угас. Когда Джереми стукнет столько же, сколько сейчас Джиму, в нем не останется ни на грош былой прыти. Стоит быть с молодым человеком помягче.

– Взгляни-ка, – сказал Джим, подводя товарища к дереву.

– Э. Л. плюс Н. М., – прочитал Джереми, растерянно огляделся и посмотрел на Джима.

– Эрин Лэндри, – предположил шериф.

– Разве она не была замужем? Какая у нее девичья фамилия?

Шериф покачал головой.

– Она оставила свою.

– Если бы я был врачом, тоже не стал бы менять фамилию, – пожал плечами Джереми. – Но совпадение странное, согласитесь? Деревьев в округе хоть отбавляй, а ей приспичило повеситься на дереве со своими инициалами. Присмотритесь. – Он провел пальцами по буквам.

– Похоже, их вырезали давно, – задумчиво сказал Джим. – Года два назад, если не раньше.

Джереми поразглядывал буквы еще пару секунд.

– Негусто, – признал он. – Что дальше?

– Предлагаю перейти к списку подозреваемых, – ответил Джим.

– Давайте с этого Н. М. и начнем, – предложил Джереми, постукивая по стволу. – Бывший ухажер, так ведь? Кто еще мог притащить ее в бухту, как не парень, с которым они тут бывали? Прямиком к дереву, на котором вырезаны их имена?

– Есть одна загвоздка, – сказал Джим, глядя на озеро. – По словам коронера, смерть наступила в воскресенье около трех утра.

– И что с того?

Джим посмотрел своему помощнику в глаза.

– На три часа приходится пик отлива. Лодка и во время прилива еле проплывает. А если отлив – то без шансов.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

– В таком случае добраться сюда можно только одним способом. – Шериф перевел взгляд с водной глади на густой заснеженный лес. Там, между деревьями, виднелась узенькая дорожка.

– Вот этим, – проговорил Джим, прокручивая в голове выцарапанные на коре инициалы. – Эта тропа ведет к хижине Элайджи Лита.

7

4 июля 1988 года

Мотоцикл Элайджи лавировал по стоянке «Голубого гуся» между плотно припаркованными автомобилями. Повезло, что в свое время он купил бесшумный элегантный мотоцикл, а не ревущий «Харлей», от которого прохожие сворачивают шеи. Он снял шлем, повесил его на руль. На пристань стекались семьи с детьми, и Элайджа без труда влился в толпу. Вот так, порядок.

Он специально оделся как можно неприметнее: клетчатая рубашка с длинными рукавами и темные джинсы. Солнце только-только скрылось за горизонтом, и, хотя пот лил с него градом, он знал, что через час будет рад, что выбрал одежду потеплее. Даже в июле вечерами становилось прохладно и сыро.

Элайджа перешел дорогу под радостное щебетание молодой пары с ребенком, которые тащили за собой тележку, набитую сладостями и игрушками. Они свернули по газону направо, а Элайджа шмыгнул влево – под тень высокой ели. Ты пришел ненадолго, твердил он себе. До начала салюта меньше получаса. В ту же секунду, как погаснут последние искры, он ускользнет домой.

Осмелев, Элайджа поднял голову и огляделся. Собравшиеся расставляли стулья и расстилали одеяла на лужайке, спускавшейся к гавани. Его окружали призраки прошлого, только постаревшие на пятнадцать лет. Тревожное, почти оглушающее чувство, что он пролистнул целые главы истории маленького городка и забежал в конец, чтобы узнать, что стало с героями. Малыши, носившиеся по тротуарам с сосками-пустышками, когда Элайджа собирался в колледж, сейчас потягивали пиво в шезлонгах. Знакомые парни и девушки стали совсем взрослыми и теперь пытались угомонить своих подросших детей.

Разглядывая толпу, Элайджа насчитал по меньшей мере с полдюжины голов с длинными темными волосами, которые струились по прямым узким плечам. Скваломки. Он скользил глазами по их спинам и вдруг замер. Одна из них, сидя по-турецки, заплетала косу. Стройная фигура, но формы женственные. Затаив дыхание, он смотрел, как ее тонкие пальцы проворно снуют на фоне травы.

«Повернись», – мысленно приказал он ей.

Прошла бесконечно долгая минута, и тут к женщине подбежал плачущий малыш на пухлых ножках. Она повернулась, раскрывая объятия, и Элайджа выдохнул. Профиль другой: нос длиннее, губы тоньше, чем у той, за кого он ее принял. На него обрушилось нечто среднее между облегчением и тоской.

– Не знай я тебя, подумал бы, что ты прячешься, – раздался знакомый голос.

Элайджа со смущенным видом вышел из тени.

– Привет, Читто.

– Давай ко мне, я принес покрывало.

Читто расстелил на лужайке стеганое шерстяное покрывало, и Элайджа плюхнулся на него. Последние отблески света на горизонте скрылись за завесой свинцового неба. Напряжение отступило. Он продержался до темноты.

– Элайджа Лит! Глазам своим не верю! – раздался пронзительный женский голос.

Стиснув зубы, он встал.

– Здравствуйте, миссис Бартлетт.

Мать приятеля, с которым Элайджа тесно общался в старшей школе. Еще одни отношения, которые он прервал, когда уехал из Пойнт-Орчардс.

– Помилуй, ты уже взрослый, зови меня Элси. Какими судьбами? Мы ужасно горевали, когда узнали о смерти твоего папы. Он так гордился, что ты переехал в Сакраменто, чтобы писать пьесы.

В Сан-Франциско. Писать романы. Поправлять ее смысла не было.

– Нейтан рад бы был с тобой повидаться, – как ни в чем не бывало продолжила миссис Бартлетт. – Да вот не смог вырваться к нам на четвертое июля. Он теперь в Сиэтле. Представляешь, преподает историю искусств в Вашингтонском университете!

– Здорово, – вяло отозвался Элайджа.

– Его хотят взять в штат, – щебетала она. – Когда Нейтан будет в городе, непременно заглядывай к нам на ужин. Ты тут надолго? Как продвигается работа над пьесами? А мы случаем не слышали о твоих творениях?

– Я вообще-то перестал писать.

– Вот как? – кивнула она. – А в футбол еще играешь? Помню, вратаря лучше тебя было не сыскать.

– Я бегал кросс, – не выдержал Элайджа. – И нет, мэм. Бег я тоже бросил.

Лысеющий мужичок похлопал Элси по плечу и потянул ее к тележке с горячим попкорном.

– Ты как, жив? – спросил его Читто, когда Элайджа со вздохом опустился на покрывало.

– Относительно.

– Сынок, послушай. Я дам тебе совет – самый дельный из всех, что слышал на своем веку. Готов?

Элайджа кивнул, и Читто поднял руку в торжественном жесте.

– Всем плевать.

Элайджа глядел на него в ожидании.

– Вот и весь совет, – сказал Читто, опуская руку. – Всем плевать.

– Внушает уверенность, – рассмеялся Элайджа.

– И правильно, – отозвался Читто. – Когда поймешь, станешь проще относиться к ошибкам. В конечном счете всем и правда до лампочки. Нет ничего постыдного в том, что ты попытал удачи в Калифорнии и вернулся. Всем плевать.