Кровь и магия

– Давить на тебя? – спрашиваю я.

Она молчит. Потом произносит, очень тихо:

– На нас.

Слово режет меня страннее, чем нужно. «Нас». Не «меня и мой нулевик». Не «я и моя ошибка». «Нас». Это слово делает нас парой в преступлении.

Соучастниками.

Я хмыкаю.

– Снежная королева и дикарь. Красиво.

Амелия бросает на меня взгляд – острый, раздражённый.

– Не называй меня так.

– А как мне тебя называть? – я наклоняю голову. – Магистр? Ты сама запрещаешь мне говорить без разрешения, а теперь хочешь, чтобы я говорил правильно?

Её губы чуть дрожат, будто она сейчас скажет «молчи», но она удерживается. Потому что понимает: я не ребёнок. И не раб. Я – тот, кого она привязала к себе кровью.

– Ты сегодня чуть не убил нас обоих, – говорит она вместо этого.

– Я? – я усмехаюсь. – Ты видела, как Кассиан на тебя смотрел? Он убивает улыбкой. А ты стоишь и делаешь вид, что это тебе не больно.

Её лицо не меняется, но Узы вздрагивают. Я чувствую, как внутри неё поднимается знакомая тяжесть – стыд? злость? желание ударить? Всё вместе.

Я делаю шаг ближе, не касаясь. Просто сокращаю расстояние. Она следит за моим движением, как за лезвием.

– Он – причина твоего падения? – спрашиваю я.

Амелия замирает.

Тишина становится такой плотной, что кажется, если я вдохну громче, она треснет.

– Ты слишком много слышишь, – произносит она тихо.

– Я видел, – отвечаю я. – На плацу ты дрожала от боли, но держалась. В лаборатории кровь пошла у тебя, а он улыбался. Это не просто «донор Ордена». Он знает, где твои слабые места. И он давит туда с удовольствием.

Она смотрит в огонь. Лампы и камин делают её профиль резче, старше, будто тени добавляют ей лет. Но спина остаётся прямой. Даже когда внутри неё что-то ломается.

– Кассиан… – она произносит имя так, будто это металлический привкус во рту. – Он поднял меня. А потом… он решил, что я больше не стою вложений.

– Вложений? – я прищуриваюсь.

Она коротко выдыхает, как будто ей больно говорить.

– Я была для него красивой игрушкой при Ордене. Удобной. Послушной. Он любил говорить, что спасает мир, пока мир умирает. – Она на секунду закрывает глаза, и когда открывает, в них нет слёз. Только лёд. – А потом у меня начала уходить сила. И он… – она замолкает, собирая себя в кулак. – Он смеялся.

Я чувствую, как ярость ударяет в меня так, будто это моя память. Как будто я стою рядом и слышу этот смех. Узы тянут, соединяют, делают чужое моим.

Амелия продолжает, ещё тише:

– Он назвал меня пустым сосудом. И сказал, что пустые сосуды не держат на столе. Их выбрасывают.

Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь.

Пустой сосуд.

Слова, которыми здесь называют людей, чтобы не видеть в них живое. Нулевик. Ресурс. Инструмент. Теперь – пустой сосуд.

Мы оба для них сосуды. Просто разных типов.

– И ты всё равно держишься, – говорю я хрипло.

– Я держусь, потому что иначе мой род исчезнет, – отвечает она.

Я поднимаю взгляд.

– Какой ещё род? – спрашиваю я. – Ты и так магистр. У тебя титул. У тебя перстень. У тебя имя.

Она смотрит на мой взгляд и будто решает, стоит ли говорить дальше. Потом делает выбор – и этот выбор похож на шаг по тонкому льду.

– Если тебя сожгут, – произносит она, – мой род окончательно исчезнет.

Я не понимаю сразу. Слова идут к мозгу, а смысл – к костям, медленно.