Кровь и магия

Но Узы между нами – не позволяют. Они шевелятся в груди, как живое, и я уверен: она уже почувствовала всплеск – и моё «хорошо», и её «легче», и тот момент, когда я выдернул тень и ей стало холодно снова.

Она может не знать слов. Но тело знает.

– Ты дрожала, – говорю я. Голос у меня тоже не мой. Слишком низкий. Слишком злой на самого себя. – Ты уснула в кресле.

Она смотрит на бумаги. На перо. На пятно чернил, которое расплылось по краю страницы, пока она спала. В этом взгляде – короткая вспышка раздражения. Не из-за меня. Из-за того, что она допустила.

– Я не спрашивала, – говорит она тихо.

Я делаю шаг ближе – и тут же чувствую, как Узы натягиваются. Не болью. Предупреждением. Я останавливаюсь.

– Я… – слово застревает. Я не хочу говорить «помогал». Не хочу говорить «грел». Потому что это ложь. – Тени сами…

Она щурится. В её лице нет паники, но есть настороженность. И усталость, которую она прячет так привычно, что это уже становится отдельным видом жестокости – к себе.

– Твои тени, – уточняет она. – Здесь. В моих покоях. Без моего приказа.

Я слышу, как её голос старается стать ровным, но на последнем слове ломается на едва заметной вибрации. Она прижимает ладонь к краю стола, пальцы белеют. Потом она заставляет их расслабиться.

Я не могу объяснить ей, что это не «в моих покоях». Это в нас. Это в связке. Это в шлюзе, который она открыла ножом и формулой.

Я сам ещё не понимаю, как это работает, но инстинкт подсказывает: если я начну пользоваться тенью всерьёз, она начнёт умирать быстрее.

А инстинкт – второй, темнее – шепчет: зато ты выживешь.

Я ненавижу этот шёпот.

– Тебе нужно спать в кровати, Магистр, – говорю я хрипло. Слова выходят резче, чем я собирался. – Иначе ты не доживёшь до утра.

Она замирает.

В комнате снова слышно только шорох золы в камине и тиканье далёких часов где-то в стенах. Амелия смотрит на меня так, будто я только что ударил её не рукой, а правдой.

– Ты угрожаешь? – спрашивает она.

– Я предупреждаю, – отвечаю я, и во мне снова шевелится злость, потому что это так похоже на те же слова, что я говорил ей раньше. – Ты думаешь, я не вижу? Ты сидишь тут, как статуя, и делаешь вид, что всё в порядке. А тебя трясёт.

Она поднимается.

Медленно. Очень аккуратно. Как будто каждое движение проверяет, не рассыпется ли она по дороге. Но спина – всё равно прямая. Даже сейчас.

– Меня не трясёт, – говорит она сухо.

Я почти смеюсь. Почти. Смех застревает в горле, потому что это было бы слишком похоже на Валериана.

– Конечно, – выдыхаю я. – Тебя просто убивают красиво.

Её глаза на секунду темнеют. Не от злости – от чего-то глубже. От того, что она понимает: если я это сказал, значит, я это почувствовал.

Она делает шаг к кровати. И на этом шаге я вижу, как её пальцы чуть дрожат у бёдер, будто ей тяжело держать их расслабленными. Она прячет руки в складки ткани, заставляя дрожь исчезнуть.

Она ложится – не падает, не опускается, а именно ложится с тем же контролем, с каким садится магистр на Совете. Поворачивается к стене. Будто закрывает разговор.

– Спи, Лирас, – говорит она, и в этом «спи» нет просьбы. Есть приказ. Но приказ слабый – потому что произнесён слишком тихо.

Я смотрю на одеяло на полу. На мех, который пахнет ею. На то, как тень у камина снова стала обычной тенью, послушной, мёртвой.

Я поднимаю одеяло, укрываюсь и ложусь, но сон не приходит. Внутри меня всё ещё гуляет голод. Он не утихает от того, что я лежу. Он утихает только тогда, когда тень ложится на её плечи.

И от этого мне становится страшно.

Амелия дышит ровнее, но всё равно слишком поверхностно. В какой-то момент она резко втягивает воздух сквозь зубы – как будто её снова кольнуло изнутри. Потом снова выравнивает дыхание.

Она не кричит.

Даже во сне.

Я снова приоткрываю глаза. Лунный свет падает на её плечо. На ворот ночной рубашки. И там, на ткани, я вижу тонкий волос.

Светлый.

Не серебристый от луны – именно светлый. Седой.

Я смотрю на него, и внутри у меня что-то проваливается. Потому что вчера его не было. Потому что это не «усталость». Это цена. Это слив, который ускоряется, когда я рядом, когда я дышу, когда моя тень тянется к ней.

И я вдруг понимаю: я могу убить её даже не касаясь.

Просто оставаясь собой.

Глава 7

Амелия

– Так вот ты какая, фон Штраль, – голос Кассиана разрезает лабораторную тишину, как нож по стеклу. – Думал, тебя уже списали. А ты всё ещё ходишь. Даже… работаешь.

Дверь за ними закрывается мягко, но звук получается громким – в лаборатории всё усиливается: звон инструментов, сухой скрип металла по камню, дыхание. Пахнет серой и озоном так, что горло сразу становится шершавым, а на языке появляется привкус меди, будто я прикусила внутреннюю сторону щеки.

Я не поворачиваюсь резко. Резкость – это эмоция. Эмоции здесь – валюта, и Кассиан пришёл, чтобы я заплатила.

Я поднимаю взгляд от стола, где разложены схемы кругов, к колбам, к тонким трубкам, к кольцам из серебра, исписанным формулами. Делаю вид, что я хозяйка всего этого, а не человек, которому позволили стоять в углу и не мешать.

Валериан входит следом за Кассианом и остаётся чуть позади, как всегда: не на сцене, но рядом с прожектором. Его присутствие я чувствую кожей – как холодный металл у горла.

Лирас стоит у стены. Не скован цепями – это даже смешно после всего, что было, – но на нём есть невидимый приказ: молчать. Я не давала разрешения говорить, и он это знает. И Орден это знает.

Он смотрит на меня так, будто слова ему не нужны. Узы всё равно передают.

Я ощущаю его внимание как тёплый нажим на ребра. И вместе с этим – слабость. Тонкую, неприятную, как мокрая ткань под одеждой. С каждым днём она становится привычнее. Это пугает больше всего.

– Приветствую, лорд Кассиан, – произношу я ровно, с тем же спокойствием, с каким ставят печать на документ. – Вам что-то требуется от лаборатории?

Кассиан усмехается. Он высокий, холёный, пахнет дорогими маслами и властью, как будто само золото впиталось в его кожу. На пальцах – перстни, на плаще – мех, который можно было бы продать и выкупить на него целый квартал нижнего города.

– От лаборатории? Нет. От тебя – да, – он медленно проходит вдоль стола, рассматривая колбы, как игрушки, которые купил, но не помнит зачем. – Хочу увидеть твой… выбор. Орден шепчется. Говорят, ты взяла себе дикаря. И теперь он связан с тобой, как пиявка.

Валериан улыбается чуть шире.

– Мы проводим плановый тест, – говорит он, гладко, делая вид, что Кассиан не оскорбил меня вслух. – Сфера Истины подтвердит отсутствие магии у «нулевика». Формальность.

Формальность. Слова, которыми прикрывают ножи.

Я киваю. Коротко. Точно. Не даю себе ни секунды почувствовать унижение. Оно есть – конечно, есть. Оно в том, что меня заставляют оправдываться перед человеком, который не магистр, но распоряжается судьбами магистров кошельком. В том, что Валериан выбрал момент, когда в комнате есть зритель, которому можно понравиться.

Я чувствую, как в Узы стекает тёмный жар – Лирас реагирует на моё напряжение раньше, чем я успеваю его назвать.

Только не сейчас.

Я поднимаю ладонь и указываю на пьедестал в центре лаборатории.

Сфера Истины лежит на бархатной подушке, будто глаз какого-то бога, которого вытащили из черепа и положили на стол. Стеклянная – нет, не стеклянная, плотнее, глубже, как лёд, который никогда не тает. Внутри – молочный дым. Он должен светиться при контакте с магией. Должен быть честным.

Честные вещи в Ордене долго не живут.

– Подойдите, – говорит Валериан Лирасу, не глядя на него, будто обращается к мебели. – Коснись Сферы.

Лирас делает шаг. Медленно. Слишком медленно для покорности. Он держит плечи так, будто в любой момент может разнести эту лабораторию голыми руками. Но он молчит.

Он останавливается у пьедестала, смотрит на Сферу, потом – на меня.

Узы натягиваются. Я чувствую в груди его раздражение, как горячий камень. И где-то под этим раздражением – голод. Тот самый, который я заметила ещё в круге рун, но тогда списала на боль, на ритуал, на страх.

Теперь я знаю: это не страх.

Это сила.

– Ну? – Кассиан наклоняет голову. – Он будет послушным? Или мне позвать стражу?

Лирас медленно поднимает руку.

Я не дышу. Не из страха за себя. Из страха за то, что сейчас откроется правда, которую я ещё не успела обдумать.

Пальцы Лираса касаются Сферы.

Сначала – ничего.

Молочный дым внутри дрожит, как будто кто-то вдохнул в него. Потом – вспышка, но не свет.

Тьма.

Сфера не загорается – она темнеет. Чёрный цвет разливается из точки касания, как чернила по бумаге, и в этой черноте есть пульс. Не холодный. Живой. Злой.

По лаборатории проходит глухой звук – будто кто-то ударил по колоколу, спрятанному под полом.

И Сфера трещит.

Тонкая паутина трещин разбегается по поверхности, и я слышу этот звук так ясно, будто трещит не артефакт, а моя собственная кость.

Валериан замирает.

Кассиан моргает, впервые потеряв свою довольную маску.

Лирас смотрит на Сферу так, словно она его укусила. И в Узы ударяет вспышка ярости – не контролируемая, не рассчитанная. Она поднимается во мне, как волна, и вместе с ней приходит головокружение, будто кто-то открыл во мне кран.

Шлюз.

Я чувствую, как из меня уходит сила – быстрее, чем нужно. Не от заклинания. От его реакции. От этого прикосновения. От того, что Лирас активен, жив, опасен – и Узы отвечают на это так, будто им нравится.

Сфера трещит ещё раз. На пьедестал падает крошечная искра чёрного света.

Если Валериан увидит, что это не случайность, он не отпустит нас. Он разберёт Лираса по частям. И меня – вместе с ним.

– Руки! – резко произносит Валериан, но слишком поздно.

Я действую раньше, чем думаю.

Внутри вспыхивает формула – не та, что учат в учебниках для красивых демонстраций, а та, что используют, когда нужно закрыть рот истине.

Подавление.

Я выбрасываю ладонь вперёд, и воздух вокруг Сферы схлопывается ледяным кольцом. Не вспышкой – ударом. Звук выходит сухой, как ломающееся стекло.

Сфера лопается.

Осколки летят вниз, на бархат, на камень, на круги, прочерченные мелом. Чёрный дым внутри на секунду пытается вырваться – и гаснет, как свеча под водой.

В лаборатории становится слишком тихо.

Откат приходит мгновенно: в переносице вспыхивает боль, и тёплая струйка скользит вниз. Кровь.

Я не шевелюсь. Не тянусь к носу. Не вытираю. Это признание слабости. Я делаю то, что умею лучше всего: превращаю боль в опору.

Резкий вдох сквозь зубы – и всё. Больше ничего.

– Вот чёрт… – Кассиан отступает на шаг, глядя на осколки, как на грязь на собственном сапоге. – Валериан, твои игрушки ломаются от прикосновения? Я за это плачу?

Валериан быстро берет себя в руки. Слишком быстро. Он умеет. Но я вижу: у него внутри уже заработал механизм подозрения.

– Артефакт был неисправен, – говорю я первой, не оставляя ему пространства. Голос ровный, даже чуть усталый – как у человека, которому надоело объяснять очевидное. – Я предупреждала хранителей лаборатории о колебаниях в последней партии. Видимо, трещина была внутри.

Ложь ложится на язык холодно и привычно.

Я чувствую, как Лирас за моей спиной напрягается – он хочет сказать что-то, но не может. Не потому что я запретила ради приличий. Потому что если он заговорит, Валериан услышит голос зверя, который не сломан. И поймёт: зверь знает.

Лирас молчит. Его молчание – как рычание в клетке. Оно давит на воздух.

– Ты предупреждала? – Валериан прищуривается.

– Я напишу рапорт, – отвечаю я сразу. – И запрошу новую Сферу для повторного теста.

Кассиан фыркает.

– Запросишь. Конечно, – он смотрит на Лираса с брезгливым любопытством. – А этот… он что? Действительно пустой?

– Нулевик, – отвечает Валериан вместо меня, и я слышу в его голосе странную мягкость, адресованную не мне. Кассиану. – Дикарь, но без магии. Ритуал – стандартный. Никаких отклонений.

В Узы снова бьёт жар – Лирас слышит ложь и глотает её, как камень.

И тут я впервые ясно понимаю: опасность не в том, что Сфера треснула. Опасность в том, что Лирас реагирует так, что артефакты Ордена ломаются.

Это не «нулевик». Это что-то другое.

И это «другое» стоит рядом со мной, как приговор.

Кассиан разглядывает меня, словно выбирает, куда ткнуть.

– Ты стала бледнее, фон Штраль, – произносит он с удовлетворением. – Такой цвет тебе идёт. Почти как… мрамор на кладбище.

Я не моргаю.

Кровь продолжает течь, и я чувствую её на губе – тёплую, солёную. Вкус меди становится сильнее.

– Лорд Кассиан, – говорю я спокойно. – Если ваш интерес удовлетворён, лаборатория должна быть очищена. Осколки артефакта – опасны.

– О, не сомневаюсь, – он усмехается. – У тебя всё опасно. Даже твой воздух.

Он поворачивается к Валериану.

– Я надеюсь, ты держишь её на поводке, магистр. Она выглядит так, будто уже решила, что ей нечего терять.

Валериан склоняет голову.

– Разумеется.

Его взгляд скользит по осколкам Сферы – и задерживается.

Я вижу момент. Тот самый, когда он принимает решение.

Он наклоняется, будто хочет убедиться, что осколки действительно мертвы, и его пальцы быстро, почти незаметно, подхватывают один кусочек – небольшой, с тонкой чёрной прожилкой внутри.

Он прячет его в ладони так, что Кассиан не замечает. Но я замечаю. Я всегда замечаю то, что Валериан считает незаметным.

Потому что именно так он убивает: маленькими осколками, спрятанными в рукаве.

– Уходим, – говорит Кассиан, уже теряя интерес. – И пришли мне копию рапорта. Я люблю читать, как маги оправдывают свои провалы.

– Конечно, – отвечаю я.

Он выходит. Дверь закрывается.

Валериан задерживается на секунду, как всегда – чтобы оставить последнее слово.

Он смотрит на меня, и в его улыбке уже нет прежней лёгкости. Там появляется новое удовольствие: охотничье.

– Ты сегодня нервничаешь, Амелия, – говорит он тихо. – Это мило.

– Вы ошибаетесь, – отвечаю я.

Он делает шаг ближе. Не нарушая расстояния, но заставляя воздух стать теснее.

– Ошибаюсь? – он слегка наклоняет голову. – Тогда почему у тебя кровь?

Я не тянусь к носу. Я не вытираю. Я просто медленно поднимаю взгляд.

– Сухой воздух лаборатории, – говорю я. – Старый камень. Озон. У вас тоже может пойти кровь, если вы задержите дыхание достаточно долго.

На секунду в его глазах вспыхивает раздражение. Потом оно гаснет.

– Я заберу Лираса, – произносит он. – До следующего теста.

Он говорит это как приказ, но я слышу в этом другое: «Я хочу поставить тебя на место».

Узы дергаются внутри – Лирас напрягается, но молчит. Хорошо. Ему нельзя говорить. Его голос сейчас – это ещё одна трещина в стене, которую Валериан обязательно расширит.

– Забирайте, – отвечаю я, и слова звучат так, будто мне всё равно.

Валериан улыбается.

– Рапорт, Амелия, – напоминает он. – Не забудь.

И уходит.

Дверь закрывается окончательно, и только тогда я позволяю себе выдохнуть – тихо, без звука. Лаборатория снова наполняется своим обычным шумом: капает что-то в колбе, звенит металлическая цепочка на весах, шуршит порошок серы в открытой банке.

Лирас стоит в двух шагах от меня. Он смотрит так, будто готов разорвать дверь и догнать Валериана голыми руками.

Но он молчит.

Потому что я не дала разрешения.

И потому что, если он заговорит, я могу не выдержать и показать слишком многое.

Я подхожу к столу, делаю вид, что собираю осколки, хотя пальцы у меня ватные. Кровь снова скользит к губе, и я чувствую её вкус.

Я знаю, что Валериан унёс кусок Сферы.

Я знаю, что он будет думать.

И хуже всего – я знаю, что он умеет ждать.

Глава 8

Лирас

Кровь капает на светлый бинт – медленно, упрямо, как будто ей нравится пачкать чистое. Амелия сидит за столом ближе к камину, и тепло от огня не делает её теплее. Её пальцы дрожат над тканью, и она злится на них так, будто это чужие пальцы, предатели.

Запах лаванды висит в воздухе тонко и неправдоподобно. Слишком мирно для дома, где только что разбили артефакт, способный выдать тебя на костёр. Под лавандой – дым от камина, сухой камень, и ещё – металл, который я теперь слышу в каждом её вдохе.

Она пытается завязать бинт одной рукой. Бинт выскальзывает. Она втягивает воздух сквозь зубы, не издаёт ни звука больше, и снова берётся.

Я поднимаюсь с кушетки.

– Сядь, – бросает она, не глядя на меня.

Я не сажусь.

Она поднимает голову. Серые глаза – стальные, привычно холодные. Но в этом холоде есть трещина. Не страх. Ярость. Та, что копится под кожей, пока не начинает жечь изнутри сильнее, чем любая магия.

– Ты не умеешь слушать, – говорит она тихо.

– Я умею, – отвечаю я. – Просто не тебя.

Её губы едва заметно сжимаются. Она снова опускает взгляд на руку. На порезы – мелкие, но их много: осколки Сферы оставили на коже тонкие линии, будто кто-то выцарапывал на ней письмо.

Она тянет бинт – и ткань снова скользит, окрашивается красным.

Мне не нравится этот вид.

Не потому что я вдруг стал мягким. Потому что я видел, как ломают людей, и знаю, с чего это начинается. С маленького «пустяка», который никто не считает важным. С крови, которую не вытирают, потому что некогда. С дрожи, которую прячут, потому что стыдно.

Я подхожу ближе, и Узы отзываются сразу – в висках, в груди, в ладонях, как натянутая жила, которую кто-то тронул ногтем.

Амелия поднимает голову снова.

– Не подходи, – предупреждает она. Голос ровный, но на последнем слове есть тонкая вибрация, которую она пытается задавить.

– Поздно, – говорю я.

Я вижу, как она собирается сказать что-то острое. Но пальцы снова дрожат, и бинт падает на стол, оставляя красную дугу на бумагах.

Её взгляд становится ещё холоднее.

– Ты доволен? – спрашивает она. – Из-за тебя теперь у Валериана есть повод.

– Из-за меня? – я усмехаюсь. – Твоя Сфера сама решила умереть от скуки.

Она не улыбается. Даже уголком рта. У неё нет на это сил или желания.

– Ты коснулся её, – говорит она. – Ты… сделал что-то.

«Сделал». Как будто я нажал на рычаг. Как будто я хотел.

Я вспоминаю момент в лаборатории: тьма, которая пошла по Сфере, и трещины, как паутина. И то, как во мне поднялось что-то горячее, как злость, как сила. Это было сладко. Опасно. И пришло слишком легко.

Я не отвечаю сразу. Слова в таких разговорах – ловушка. Скажешь лишнее – и тебя услышат не уши, а стены.

А стены в Ордене умеют слушать.

Амелия наклоняется к столу, словно хочет спрятать руку под бумагами, сделать вид, что крови нет. Она снова берёт бинт, пытается завернуть ладонь, и дрожь возвращается – мелкая, мерзкая.

Я протягиваю руку и перехватываю бинт у неё из пальцев.

Она резко втягивает воздух сквозь зубы. Не от боли – от злости.

– Отдай, – говорит она.

– Нет, – отвечаю я и забираю бинт полностью.

Она смотрит на меня так, будто сейчас прикажет, и у неё в голосе появится тот тон, от которого падают на колени. Но я уже видел её слабость. Видел кровь под носом в лаборатории. Видел, как она вытирает её не рукой, а гордостью.

Она молчит секунду. Потом говорит, ещё тише:

– Ты переходишь границы.

– Ты сама их нарисовала, – отвечаю я. – Кругом. Узами. Твоими правилами.

Я не извиняюсь. Даже когда вижу, как она стискивает челюсть. Извинения – для тех, кто просит места у чужой власти. Я не прошу.

Я просто беру её руку.

Кожа у неё ледяная. Не «холодная» – ледяная, как камень в зимней реке. Мои пальцы кажутся себе горячими на её фоне, и от этого контраста у меня в груди что-то дергается.

Узы реагируют мгновенно.

Внутри меня разливается тепло – не от камина. Как будто кто-то открывает заслонку, и в кровь впрыскивают огонь. Я чувствую прилив сил, на секунду – почти кайф. И тут же ловлю себя на этом, как на преступлении.

Амелия напрягается. Её пальцы пытаются вырваться.

– Не надо, – произносит она.

– Что «не надо»? – я смотрю на порезы. – Кровь проливать? Или чтобы я тебя трогал?

Она резко поднимает глаза.

– Не играй со мной, Лирас.

Я не играю. Но внутри действительно есть что-то похожее на игру – опасную, грязную: я держу её руку, и мне становится лучше. Ей – хуже? Я не знаю. Пока не знаю, и это самое страшное. Не знать и всё равно чувствовать, что тебе нравится.

Я заставляю себя сосредоточиться на бинте. На задаче. На том, что я делаю это не ради тепла в венах.

Я накладываю ткань аккуратно, туго, но так, чтобы не пережимать. Мои пальцы грубые, привыкшие к верёвкам и камню, а не к белой ткани. Но бинт слушается. И её рука – тоже, потому что ей приходится позволить.

Она не может вырвать ладонь без рывка. А рывок – боль. А боль – слабость. А слабость – то, чего она не позволит даже в пустой комнате.

Тепло от камина обнимает спину. Лаванда пахнет сильнее, когда ты наклоняешься к её руке. В этом запахе есть что-то домашнее, почти смешное, как попытка сделать из клетки спальню.

Я заканчиваю и фиксирую узел.

– Готово, – говорю я.

Амелия смотрит на бинт, будто он оскорбил её.

– Я могла сама.

– Нет, – отвечаю я. – Не могла.

Её взгляд снова становится стальным.

– Ты много себе позволяешь для «нулевика».

Я тихо смеюсь.

– А ты много рискуешь для магистра.

Она вздрагивает едва заметно. Словно моё слово попало туда, куда не должно.

Я отпускаю её руку – не потому что хочу, а потому что понимаю: держать дальше опасно. Для неё. Для меня. Для того, что просыпается в моей крови, когда я касаюсь её кожи.

Она забирает ладонь к себе, прячет её ближе к телу, будто тепло от неё можно удержать.

– Ты понимаешь, что сегодня произошло? – спрашивает она. Голос ровный. Слишком ровный, чтобы быть спокойствием.

– Сфера сломалась, – отвечаю я. – Лорд посмотрел на меня, как на грязь. Валериан улыбался так, будто уже нашёл нитку, за которую можно тянуть. Ты пустила в воздух ледяной удар и разбила правду на осколки.

– И? – она прищуривается.

– И ты чуть не свалилась, – говорю я.

Она молчит. Это хуже любого признания.

Я вспоминаю Кассиана – его бархатный голос, его взгляд, которым он раздевает людей до костей. Он назвал её мрамором на кладбище и был доволен. Он наслаждался её бледностью.

Мне хочется разбить ему рот. Не метафорой – буквально.

Узы шевелятся внутри, поднимая глухую ярость. Она не моя? Или моя? Я уже не уверен, где кончается Амелия и начинаюсь я. После плаца, после лаборатории, после ночей, где мы дышим в одном воздухе, границы становятся тонкими.

Я делаю вдох и заставляю себя говорить тихо.

– Зачем ты это сделала? – спрашиваю я.

Амелия поднимает голову.

– Что именно?

– Ты могла оставить Сферу трескаться, – говорю я. – Могла отойти. Могла дать им увидеть, что я… не «пустой». И тогда бы ты избавилась от проблемы. Валериан бы радовался, Кассиан бы хлопал в ладоши, Орден бы получил костёр.

Я вижу, как у неё белеют пальцы на краю стола. Она тут же заставляет их расслабиться, будто сама себе отдаёт приказ.

– Проблемы? – тихо повторяет она. – Ты думаешь, ты для меня проблема?

– Я думаю, ты не делаешь добра бесплатно, – отвечаю я.

Она смотрит на меня долго. Тишина растягивается. В камине потрескивает полено, и этот звук кажется слишком громким для разговора, который может стоить нам жизни.

– Ты не понимаешь, что такое Орден, – говорит она наконец.

– Я понимаю достаточно, – отвечаю я. – Они любят чистоту. И любят сжигать то, что не вписывается.

Амелия вздрагивает – едва заметно, но я ловлю. Не от страха. От того, что я сказал вслух то, что она сама сегодня держала под языком.

Она наклоняется ближе, будто хочет говорить тише, чем позволяют стены. И правда – её голос становится почти шёпотом.

– За грязную магию… – она замолкает, будто слово режет горло. – За чёрную… в Ордене сжигают заживо.

Я не отвечаю сразу. Слова «заживо» оседают в груди тяжёлым камнем. Я представляю огонь. Запах горелой кожи. Крики. И понимаю: это не просто казнь. Это показательное удовольствие. Для тех, кто смотрит.

Амелия продолжает:

– Не быстро. Не милосердно. Они делают из этого урок для остальных.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня поднимается что-то вязкое, тёмное. Не тень. Ненависть. Холодная, как земля под снегом.

– Значит, сегодня ты прикрыла меня от костра, – говорю я.

– Сегодня я купила нам время, – отвечает она. И впервые в её голосе слышится то, что не похоже на лёд. На секунду – почти паника, зажатая в тиски. – Валериан не отпустит этот осколок. Он будет искать. Он будет проверять. Он будет давить.