Где ты спишь теперь?

Он говорил внятно, но медленно. Я смотрел на него и не мог понять, что именно меня тревожит. Он выглядел почти как всегда, но что-то в его лице казалось… размытым. Или это просто плохая связь. Может быть, просто я.

Я почувствовал, как ладони становятся влажными. Сжал колени, чтобы не выдать дрожь. Старался говорить ровно, не поднимать голос, не пугать. Всё должно быть спокойно. Всё – под контролем.

– Мама сказала, что ты скоро приедешь, – добавил он.

– Да. Скоро. Я за тобой прилечу. Обещаю.

– Тогда не опоздай, – улыбнулся он.

И тут же зевнул.

Он выглядел сонным. Не уставшим – именно будто слишком уставшим для обычного дня. Я заметил, как чуть побледнели губы. Или мне показалось?

– Иди отдыхай, ладно? – сказал я, чувствуя, как голос дрогнул.

Он кивнул:

– Я тебя люблю, пап.

– Я тебя тоже, малыш. Очень.

Он махнул рукой – коротко, лениво, как делают дети, когда сон тянет сильнее всего. И выключился. Просто исчез. Экран погас.

Осталась только тишина – глухая, как в подвале. Телефон в руке будто стал тяжелее. Я не двинулся сразу. Просто сидел и смотрел на чёрное стекло, как будто мог вызвать его обратно силой взгляда.

– Он улыбается, – сказала жена, подходя с бокалом. – Значит, всё в порядке.

– Да… – ответил я.

Но во мне уже не было ни глотка покоя.

Я попытался убедить себя логикой: жара, рыба, еда – всё бывает. Врач был. Ну отчего паниковать? Всё же объяснимо.

Но тогда почему такое чувство, будто в грудную клетку воткнули нож и кто-то медленно поворачивает его изнутри?

Я зашёл в дом и написал снова:

«Вы уверены, что это просто отравление? Почему болит голова? Почему такая сильная слабость?»

Ответ пришёл быстро:

«Не паникуй. Всё хорошо. Он уже спит. Не хочу будить. Думаю, всё в порядке».

«Не паникуй».

Как будто это выбор. Как будто я хочу паниковать.

Я показал жене. Она взглянула на экран, пожала плечами:

– Ты же сам говорил – он у тебя почти не болеет. Здоровый мальчик. Просто расслабься.

А я не мог.

Я ходил по дому, как зверь в клетке. Музыка играла – я её не слышал. Запах еды был будто из другого мира. Собака тыкалась носом в колени – я не реагировал.

Что-то в этом было неправильным. Не факты – ощущения. Не слова – пустота между ними.

Я знал. Я не мог это доказать, но я знал.

Иногда тело знает первым. Интуиция – это не страх. Это зов крови. Это не суеверие. Это память выживших.

Я снова написал:

«Надо ехать в больницу. Сейчас. Немедленно. Сделай это ради меня, пожалуйста».

И… тишина.

Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Полчаса.

Каждая минута была мучением. Я вставал. Садился. Вставал снова. Выходил на террасу. Возвращался. Я не знал, что происходит, но всё внутри уже знало.

И ничего не мог сделать.

Это и было самым страшным.

Я чувствовал беду. Я знал, что нужно делать, – и не мог повлиять.

Потому что я был далеко. Потому что меня не слушали. Потому что я – отец. А тревожный отец всегда «перебдел». Всегда «накручивает». Всегда «слишком остро реагирует».

Ведь интуиция – прерогатива матери.

У отца – только «паника».

В какой-то момент я стоял в дверях с телефоном в руке – и почувствовал, как по спине медленно ползёт холод.

Это был не сквозняк. Не ветер.

Это был страх. Первый настоящий страх. Такой, у которого уже есть форма, вес, запах, голос. Тихий. Уверенный. Говорящий:

«Ты опоздаешь».

Я остался стоять на веранде, в темноте. Смотрел вперёд – на холмы, на виноградники, которые уже слились с горизонтом. Ветер слабо трепал ткань шторки на двери, выносил наружу тёплый запах поджаренных трав, вина, остывшего дерева. В саду щёлкал сверчок. Один – будто кто-то случайно включил запись лета на повтор.

Жена выглянула из дома. На ней была тонкая пижама, волосы распущены. В глазах – лёгкая усталость и тепло. Она потёрла шею, подошла ближе и положила руку мне на плечо.

– Они, наверное, уже спят, – тихо сказала она. – Всё же нормально.

Потом добавила, почти шёпотом:

– Давай тоже ложиться?

Я кивнул.

Я не хотел ложиться. Я не хотел спать. Я не хотел отпускать этот страх без действий. Но никто, кроме меня, его не чувствовал.

Может, я действительно просто перебдел. Может, правда жара. Рыба. Врач же сказал. Может…

Мы легли.

Окно было открыто – ветер тронул край занавески, и она на секунду взвилась, словно хотела улететь. Тёплый воздух касался плеча, пах пылью и полынью. С улицы доносилось стрекотание – ровное, гипнотическое. Собака улеглась у двери, тихо вздохнула и вытянулась вдоль стены.

Жена почти сразу уснула – легко, как будто день был долгим, но хорошим.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Считал вдохи. Вспоминал разговор. Снова и снова прокручивал в голове его лицо, голос, махнувшую руку.

Я не мог сказать, что именно не так.

Я просто знал: не так. Всё не так.

Я снова написал. Сообщение осталось непрочитанным.

Я ещё долго ворочался. Вставал – и снова ложился. Слушал, как в саду замирает сверчок, а потом снова начинает – будто заело плёнку. Пробовал успокоиться. Не получалось. Тело не слушалось.

А потом…

Потом я всё-таки заснул. Тревожно. Мелко. На грани. Сном, в котором страх не исчезает – просто прячется в глубине, затихает, но ждёт.

Я не знал, что это была моя последняя мирная ночь. Что завтра начнётся всё.

4. На вкус – как счастье

Я проснулся в 11:04.

Для меня это поздно. Даже странно. Обычно я встаю раньше всех, без будильника. Тело словно настроено на тревогу, и она будит меня раньше любой необходимости. А в этот раз… тревога не разбудила. Она подождала, пока я встану.

Сон был глубоким, вязким – без снов и без воспоминаний. Я открыл глаза с ощущением тяжести в голове. Не резкой болью, не пульсацией – а тянущей, мутной, будто мозг погрузили в тёплую густую воду. Всё вокруг казалось замедленным, как будто между мной и реальностью стоял тонкий слой стекла.

Я попытался вспомнить, что было вчера, и внезапно ощутил укол страха – необъяснимый, но резкий, словно я пропустил что-то важное.

Сел в постели резко, как по команде. Телефон лежал рядом. Я схватил его – пальцы дрожали. На экране мигало уведомление от бывшей жены.

«Что-то случилось…» – пронеслось в голове, и я тут же открыл мессенджер.

Сообщение. Короткое. Будничное:

«Он в порядке. Играет в машинки, уже смеётся. Видимо, и правда что-то не то съел. Всё хорошо».

Я уставился в экран, не сразу осмыслив написанное. Прочитал ещё раз. Потом ещё.

Словам можно было верить – они были просты и спокойны, как врачебный осмотр: температуры нет, жалоб нет, всё в норме. И всё же я не мог сразу отпустить тревогу. Но потом выдохнул – долго, как будто нырял.

Откинулся на подушку, закрыл глаза.

«Такими темпами тебе скоро к психотерапевту», – подумал я. – «Нельзя же так закипать на ровном месте. Что с тобой? Кризис среднего возраста?»

Я усмехнулся – устало, но с теплом.

Окно было открыто. С улицы доносилось птичье щебетание, ветер шевелил листву. Воздух был ещё свежий, не успевший прогреться до привычной тосканской жары. Тишина деревни – живая, мягкая: ни машин, ни голосов, только дыхание природы.

«Как же хорошо», – подумал я и глубоко вдохнул это утро.

В комнату заглянула жена с чашкой кофе:

– Ты уже встал? Ну наконец-то! – улыбнулась она, протягивая мне чашку. – Я уже собиралась силой тебя вытаскивать отсюда. Мы же в лимонную рощу хотели, не забыл?

Я взял чашку и просто смотрел на неё – чуть склонив голову, с какой-то глупой, почти блаженной улыбкой.

– Ты лучше всех, – только и сказал я.

Она взглянула на меня так, будто внутри себя ответила: «Хм, да? А ты только сейчас это понял?» – но вслух произнесла лишь:

– Пора собираться. И не залеживайся тут, а то так и проспишь всю жизнь.

Она повернулась к комоду и начала доставать лёгкие блузы и платья, прикидывая, что надеть. Я наблюдал, как она перебирает вещи, прикладывает одно, потом другое, мнётся, вздыхает, снова меняет и серьёзно спрашивает:

– А это не слишком? А это не простовато? А это не слишком белое?

Я всегда любил эту её другую сторону – нерешительную, трогательную, почти девчачью, когда с неё слетает привычная маска железной леди, у которой всё спланировано на десять лет вперёд.

– Господи, женщина… – зевнув в полный голос, протянул я, усмехнувшись. – Ты собираешься в лимонную рощу или на вручение «Оскара»?

– Успешный человек должен выглядеть безупречно в любой ситуации, – строго ответила она, даже не повернувшись, как будто произносила аксиому.

– Ладно, ладно, – рассмеялся я, поднимая руки в притворной капитуляции. – Только не переусердствуй, а то рядом с тобой у меня уже комплексы появляются.

Она бросила на меня взгляд через плечо – лукавый, прищуренный, с оттенком удовлетворения. Я встал и тоже начал собираться.

Лимонная роща оказалась сошедшей со старинной итальянской открытки – залитая солнцем, чуть растрёпанная ветром, пахнущая терпкой свежестью цитрусовых и влажной землёй. Лимоны висели низко, как щедрые подарки: глянцевые, тёплые от солнца, оттенками от густо-жёлтого до чуть зеленоватого.

Мы шли между деревьями. Где-то рядом стрекотали цикады, воздух вибрировал от жары, но в тени было удивительно прохладно.

Собака – наш вечно перевозбуждённый спутник – сначала носилась вокруг, ловя каждый запах, а потом внезапно куда-то пропала. Минутой позже она вынырнула из кустов с бог знает откуда взявшимся лимоном в зубах и с совершенно идиотским видом.

Мы с женой остановились. Собака уловила наше внимание, замерла в горделивой позе – будто поймала дичь века. А потом уронила лимон. Тот покатился под уклон, и она с диким азартом понеслась за ним, устраивая погоню, достойную мультфильма. Мы смеялись до слёз.

Жена несла на руке плетёную корзинку, в которую мы неспешно складывали лимоны – выбирали те, что побольше, с толстой кожицей и ароматом, который чувствуется, даже не надкусывая.

Она тянулась на носках, чтобы достать лимон с верхней ветки, и в этот момент я щёлкнул камерой – не специально, не говоря «смотри сюда», а просто поймал момент. Потом ещё один – когда она откидывает волосы со лба и смеётся, потому что лимон чуть не попал ей по голове.

Мы оба фотографировали без пафоса – не в позе и не для ленты, а в движении: она с корзинкой, я с веткой в руках, собака на заднем плане, прыгающая за бабочками. Это было тем самым живым, настоящим, непостановочным счастьем, которое навсегда остаётся в памяти.

Когда она приподнялась, чтобы сорвать очередной лимон, я подошёл вплотную, наклонился к её уху и, щурясь самым невинным выражением, прошептал:

– Украсть тебе лимон?

Я провёл рукой по её спине – не для романтики, а просто чтобы почувствовать: она рядом, и это всё действительно происходит.

Она повернулась резко, с видом строгой учительницы, которую застали на перемене без плана урока. Возмущение в её глазах было почти театральным, но я знал: за ним – тот самый детский восторг, который пробивается сквозь маску её вечной собранности.

Это же она: та, что никогда не переходит дорогу на красный – даже ночью, даже в пустом посёлке. Для неё сорвать лимон без разрешения – почти как ограбить ювелирный.

– Какой ты дурак, – пробормотала она, улыбаясь краешками губ. – У нас тут целая корзина. Всё взвесим, оплатим. Зачем тебе краденый?

– Но ведь краденый вкуснее, – сказал я и театрально спрятал лимон в карман.

Она закатила глаза и отвернулась, будто меня не знала вовсе. Хмыкнула, улыбнулась и сделала вид, что ничего не видела. Как будто это не она – блюстительница порядка – стоит рядом. Как будто не её глаза блестят от искры, которую, может быть, только я и умел в ней зажигать.

И в этом маленьком, ни на что не претендующем эпизоде было всё, за что я её любил. Всё, что любил. Всё, что мечтал сохранить.

К вечеру мы валились с ног – от жары, от долгой прогулки, от смеха и, конечно, от бесконечной погони за нашей собакой, которая, почувствовав вкус свободы без заборов и поводков, носилась по округе как одержимая. Она мчалась сквозь траву, исчезала между деревьями, возвращалась с каким-нибудь трофеем в зубах – и тут же снова убегала, с видом существа, которому подарили новую жизнь.

Мы устроились на террасе – уставшие, разогретые солнцем и счастьем, с ощущением выжатого лимона в прямом и переносном смысле. Жара наконец спала. Воздух стал мягче, прохладнее. Где-то в винограднике начинали стрекотать ночные насекомые, листья тихо шуршали под лёгким ветром, словно дом дышал вместе с нами.

Я налил нам по бокалу вина, нарезал сыра, разложил фрукты и выложил на тарелку главный трофей дня – мой краденый лимон. Она взяла дольку и с интересом посмотрела на меня.

– Ну? – спросил я, прищурившись с выражением героя боевика. – Впечатлена?

Говорил я так, будто только что выполнил тройное сальто назад, а не просто нарезал лимон, незаметно стыренный в рощице. Я сиял, как будто ждал фанфар, оваций и золотой медали.

Она не выдержала – поперхнулась от смеха, закашлялась и смахнула выступившие слёзы:

– О да! Твой краденый лимон не идёт ни в какое сравнение с теми, за которые мы заплатили! Это… шедевр! На вкус – как счастье!

Я театрально поклонился, делая вид, что благодарю невидимую публику. Собака у ног лениво повела ухом – будто разделяла происходящее и в глубине души гордилась нашим преступным успехом.

Мы сидели долго. Словно не хотелось нарушать этот тёплый вечер ни шагом, ни словом. Пили вино, лениво переговаривались, а потом и вовсе замолкли – не из неловкости, а из редкой полноты момента, когда всё уже сказано.

Ненадолго внутри стало так тихо, что это начало казаться подозрительным. А где-то в глубине будто хлопнула дверь. Без сквозняка. Без причины. Просто… хлоп.

Когда мы наконец отправились спать, было уже далеко за полночь. В отличие от предыдущего вечера, заснул я почти мгновенно – с лёгкой головой, со спокойным сердцем, без привычных мысленных раскопок.

Однако продлилось это недолго.

Я проснулся внезапно – от странного, назойливого звука. Телефон разрывался от уведомлений: одно, второе, пятое. Как капли из-под крана – по нервам.

Обычно я ставлю режим «не беспокоить», отключаю всё почти на автомате. Но в этот раз… забыл. Или просто не стал.

Под боком заворчала жена – сонно, неразборчиво перекатилась на другой бок и укуталась с головой. А я уже тянулся к телефону – и сердце сжалось прежде, чем я успел что-либо прочесть.

Взгляд никак не мог сфокусироваться, будто между мной и экраном стоял туман. Я моргнул, прищурился, заставляя себя вчитаться.

Сообщения – от бывшей жены. Короткие. Сбитые. Вразнобой. С опечатками – написанные наспех, дрожащими руками:

«Ему опять стало плохо».

«Сильная рвота и головная боль».

«Вызвала скорую».

«Едем в больницу».

«Его забрали в реанимацию».

Каждое новое сообщение было как удар кулаком в грудь.

Я не сразу понял, что уже стою. Что телефон выскользнул из рук и болтается на кабеле зарядки. Что сердце стучит не в груди, а в горле, в висках, в подушечках пальцев. Что дыхание стало рваным, обрывочным – как у человека, который только что вынырнул из-под воды, но не на воздух, а обратно в неё.

Тело казалось странным, чужим, как будто я оказался внутри него случайно. Я ощущал, как двигаются руки, как сгибаются колени, но не чувствовал себя – будто смотрю на собственные действия со стороны, из другого угла комнаты.

Всё происходило как в фильме, где ты знаешь, что будет дальше, но ничего не можешь изменить. Я словно оказался вне времени – за стеклом, за кадром.

Жена что-то спросила. Я не ответил. Я не мог. Слова не складывались. Мысли не двигались.

Тело уже знало. А мозг всё ещё цеплялся, всё ещё пытался сопротивляться – как сломанный радиоприёмник, ловящий пустой шум.

Я наклонился, поднял телефон. Пальцы дрожали, как после сильного холода, когда они уже почти не чувствуются.

На экране мигало новое сообщение:

«Мы в приёмном. Он не в сознании».

И в этот момент всё внутри рухнуло.

Я не закричал. Не разбил ничего. Не побежал. Не взорвался. Я просто застыл – будто весь мир сжался в точку, и я оказался по ту сторону стекла, сквозь которое всё ещё видно, но дотронуться уже нельзя.

Жена подошла ближе. Голос её звучал тревожно, настороженно:

– Что-то случилось?

Я не ответил. Молча протянул ей телефон.

Она взяла. Прочитала. И пока читала, я смотрел на неё так, будто именно её реакция должна подтвердить реальность. Как будто если она скажет «всё нормально», это станет правдой.

Она медленно вернула телефон. В глазах у неё было всё: страх, тревога, готовность.

Я повернул к ней голову – как будто мышцы не слушались, как будто двигался через густой мёд. Пытался зацепиться за её взгляд – за реальность, за опору. И сказал как можно спокойнее:

– Я возвращаюсь. Сейчас. Немедленно.

Голос звучал чужим, будто говорил не я, а кто-то за меня. От моего имени.

Я смотрел ей в глаза напряжённо, почти не мигая. А она – смотрела в мои. В её взгляде не было паники. Только твёрдость. Спокойная, собранная решимость.

Я почему-то ожидал другого: что она начнёт отговаривать, скажет, что мы не можем всё бросить, что нужно подождать до утра и всё обдумать, что нельзя действовать на эмоциях. Я ждал чего-то обычного. Предсказуемого.

А она поступила иначе – не как любая, а как она.

Вместо слов – просто кивок. Чёткий, как точка в конце предложения. Как решение, которое уже принято:

– Я с тобой.

И тут же, без суеты и лишнего, отошла к своей стороне кровати, взяла ноутбук с тумбочки, открыла. Пальцы заскользили по клавишам.

– Я посмотрю билеты, – сказала она почти как команду.

Не спрашивая. Не уточняя. Не советуясь. Просто делая.

А я всё ещё стоял на месте, глядя на неё как сквозь пустоту.

Осознание не приходило. В груди будто поселилась вата: не ком, не боль – ощущение, что ты исчезаешь изнутри, что пустоты становится так много, что не хватает даже звука, чтобы среагировать.

Мне отчаянно хотелось что-то делать – хоть что-нибудь. Броситься собирать вещи, позвонить, побежать. Сделать шаг, вдох, движение. Но я не делал ничего. Тело было отдельно от воли. Мысли – глухие. Внутри всё гудело.

Она говорила про рейсы, про то, что собаку нужно срочно отвезти на передержку. Я кивал. Мычал в ответ. Слов не находил. Говорить казалось лишним – будто слова больше не работают в этом мире.

И вдруг – уведомление. Глухой, короткий звук. Как капля, упавшая в полное молчание. Реальность, словно за шиворот, вернула меня обратно. Я вздрогнул – и прежде чем успел открыть экран, в груди уже начало болеть.

«Он пока жив. Состояние тяжёлое».

Я уставился в экран. Слова короткие, сухие, почти обезличенные, но они прожигали кожу, как кислотой.

Жив. Пока жив.

Эта «пока» звенела, как капля, упавшая в пустую раковину.

Я резко хлопнул себя по щекам – раз, другой. Сильно. Зло. Будто удар мог вернуть контроль, вернуть тело, вернуть логику.

«Возьми себя в руки, идиот!» – заорал я мысленно, почти вслух. «Сын жив. Пока жив. Надо ехать. Надо делать. Надо быть!»

Это был не крик отчаяния – крик мобилизации. Как будто внутри что-то встало по стойке «смирно».

Пальцы сами нашли клавиатуру. Механически, без раздумий – инстинкт, автоматизм.

«Что с ним? Что говорят врачи?» – набрал я и отправил, даже не перечитывая.

Мозг уже лихорадочно перебирал варианты: инфекция? менингит? энцефалит? интоксикация? отёк мозга? Что-то проглядели? Что-то острое, молниеносное? Что-то, что подкралось, как нож в темноте?

Из-за спины – её голос. Ровный, укоренённый в реальности. Без истерики. Как у диспетчера, который знает: паника не спасает.

– Есть рейс на семь утра. Я беру билеты. Надо собираться прямо сейчас.

Никакого «если». Никакого «а вдруг». Надо. Прямо сейчас.

– Отлично, – кивнул я.

И в этом «отлично» не было ни смысла, ни эмоции. Только запуск команды. Как приказ.

Я схватил рюкзак, рывком распахнул молнию. Кидал внутрь всё подряд, не видя, что именно: футболки, зарядку, паспорт, носки, щётку. Мне было плевать на вещи. Мне нужно было только одно – движение. Любое. Только не стоять.

В машине мы ехали молча. Слов не было – да и не нужно было. Внутри каждого шёл свой разговор.

Сзади притихла собака. От её обычной радости не осталось и следа – только редкое жалобное поскуливание. Словно она чувствовала: что-то не так. Что-то всерьёз.

Жена уткнулась в телефон, оформляя срочную передержку. Действовала быстро, чётко, как всегда – без лишних эмоций. Они появятся позже. Сейчас – только действия.

Я иногда краем глаза смотрел на неё и думал: как же хорошо, что она рядом. Она держит меня в реальности – своей чёткостью, прямотой, уверенностью, которую делает даже не голос, а пальцы. Эти пальцы, которые сейчас бегают по экрану и собирают наш маршрут, пока мой мозг расползается, как вода.

Мы оставили собаку в хорошем, ухоженном отеле для животных. Всё как надо. И всё же совесть кольнула.

Она смотрела на нас с непониманием, с растерянностью, будто не могла поверить. Словно спрашивала: «Вы правда уезжаете? Без меня? Насовсем?»

Когда мы развернулись, она залаяла – не громко и не сердито, а жалобно. Как будто плакала. Я услышал, как она скребётся в дверь, зовёт нас, – и сердце разорвалось.

Мы никогда не оставляли её раньше. Никогда. Но сейчас выбора не было.

В аэропорту мне не сиделось. Тело отказывалось подчиняться логике: я то вставал, то снова садился, потом начинал ходить по залу кругами, как тигр в клетке. Вперёд. Назад. И снова.

Я постоянно смотрел на часы, будто мог ускорить время усилием взгляда. Оно двигалось медленно, нарочно, с издёвкой.

Сообщения от бывшей жены не приходили. Эта тишина бесила. Реальность без информации становилась невыносимой.

Люди вокруг вели себя так, будто ничего не происходит. Спешили, разговаривали, смеялись. Кто-то пил кофе, кто-то болтал по телефону – и это бесило ещё сильнее. Во мне закипала злость – бессильная, слепая. Хотелось ударить по стене, разбить что-нибудь, сорваться, нарваться на кого-то. Вцепиться в чью-то футболку и заорать: «Почему?!»

Будто это могло помочь.

Жена сидела рядом – неподвижно. Смотрела на меня спокойно. Почти равнодушно. Но я знал: она просто держит себя в руках. Её способ справляться – снаружи оставаться гладкой поверхностью, как зеркало.

Она встала, не подавая виду, что что-то чувствует, но голос едва уловимо дрогнул – как будто она хотела сказать другое:

– Пойду куплю нам воды. Что-нибудь перекусить.

Я кивнул, не глядя. Не потому, что мне не было дела, – просто внутри всё уже было занято другим.

Она ушла быстро, будто боялась: если задержится – сорвётся.

Я чувствовал, что с трудом помещаюсь в себя.

Наконец – уведомление.

Я резко поднял глаза. Сердце рвануло в груди, как будто его подцепили крюком изнутри. Злость – за то, что меня так долго держали в неведении. Ужас – за то, что я мог сейчас прочитать.

Пальцы дрожали, когда я разблокировал телефон.

Сообщение было написано с ошибками – наспех, будто в панике. Я с трудом разбирал буквы. Прочитал раз. Второй. Третий – словно надеялся, что на четвёртый раз текст изменится. Что там окажется другое сообщение. Другая реальность.

«Он в коме. Кровоизлияние в мозг».

Внутри меня что-то рухнуло. Глухо. Тяжело. Без крика. Как будто целый этаж сорвался под ногами, и я летел вниз – но без звука, без воздуха.

Я стоял, вцепившись в телефон так крепко, будто это была единственная ниточка, удерживающая меня в реальности. Замерев. Почти не дыша.

Нет.

Нет.

Не может быть.

Он не может быть в коме. Кровоизлияние в мозг? Как? Он же абсолютно здоров. Он ребёнок.

Так не бывает. Так не должно быть.

Мимо прошла группа хохочущих девчонок – весёлые, молодые, лёгкие, будто лето само шло вместе с ними. Их смех резанул по ушам – не просто звук, а издевательство.

Мне казалось невозможным, что в мире, где мой семилетний сын лежит в коме, кто-то способен смеяться. Что в эту самую секунду, на том же куске земли, кто-то испытывает радость и беззаботность.

Меня потрясала сама возможность: что этот мир продолжает стоять, дышать, вращаться, когда внутри меня всё рушится.

Я стоял, глядя в спины этим смеющимся силуэтам, и не понимал, как может существовать воздух, свет и звук, если его вдруг может не быть.

5. Он спит

Дорога прошла как в тумане. Я почти ничего не помнил – только отдельные детали, отрывки, как сквозь мутное стекло. Лица – не лица, а размазанные силуэты. Объявления в аэропорту звучали так, будто их произносили сквозь подушку. Мир отдалился от меня на шаг – ровно на тот, с которого уже не дотянуться.