Московский узел. Алгоритмы мироздания

Парень отложил журнал, на обложке которого красовалась фантастическая картина межпланетного корабля.

– В Михайловке сейчас хорошо, – сказал он. – Речка бурная, Белая называется. Холодная, как лед, но купаться – одно удовольствие. Только течение сильное, будь осторожен.

Егор кивнул, чувствуя, как в груди закипает предвкушение приключений. Он закончил третий класс, сдал все экзамены и отработку по прополке, и теперь был свободен, как птица. Пусть на пару месяцев, но свободен от учебников, от обязательных пионерских линеек и нравоучений школьного завуча.

Поезд, пыхтя, тронулся с очередной полустанции. За окном поплыли холмы, сначала пологие, поросшие ковылем, а потом все более высокие и лесистые. Это были уже отроги Донецкого кряжа, невысокие, но по-своему величественные горы. Солнце клонилось к закату, когда проводница объявила: «Следующая остановка – Коммунарск! Выходящие пассажиры – готовьтесь!»

На перроне в Коммунарске Егора ждал дядя Коля, муж одной из теток, коренастый, крепкий, как дубок, шахтер с загорелым дочерна лицом и смеющимися глазами. Он молча взвалил Егоров чемодан на плечо и тронул парня за локоток:

– Поехали, кацапчик. Телега наша за углом стоит.

Дорога от райцентра до Михайловки заняла ещё почти час. Видавший виды, старый трофейный «Опель» дяди Коли шустро подпрыгивал на ухабах, поднимая за собой шлейф рыжей пыли. Село встретило Егора прохладой, пахнущей полынью и дымком, и густым бархатом наступающей южной ночи.

Дом тети Лели казался маленьким, но уютным и с большим садом. Во дворе, на лавочке, сидели три женщины – сестры матери, и двое мужчин, дядья. Встретили Егора шумно, с объятиями, щипками за щеки и немедленным угощением.

– О, наш поворинский шкет приехал! – густым басом пробасил дядя Аркаша, муж тети Вали. – Глядите-ка, совсем городской, белый как мел. Мы тебя тут, на солнышке, подкоптим!

– Оставь ты парня, – вступилась тетя Валя, самая старшая. – Ешь, Егорушка, это наш мед, с сельской пасеки у реки. Крольчатина тоже свежая, дядя Аркаша покажет тебе своих кролей. На помидоры с огурцами тоже налегай. А в выходной тетя Леля тебе обещала колбасы с гречкой накрутить.

Подошла тетя Вера, погладила его по голове и, ничего не сказав, пошла к калитке. Егор её больше не встретил, наверное, она уезжала по делам куда-то далеко и надолго.

Егор, смущаясь, ел, чувствуя на себе добрые, изучающие взгляды. Он был здесь чужим, кацапчиком из далекого Поворино, и ему предстояло завоевать свое место в этом новом, незнакомом мире. Но, глядя на усыпанное крупными звездами небо, на темный силуэт горы на горизонте, он чувствовал – что-то важное и интересное только начинается.

Утро в Михайловке началось с криков петухов и пронзительного треска цикад. Егор проснулся от того, что в окно бил яркий, ещё не жгучий солнечный свет. После завтрака, состоявшего из парного молока и горячих лепешек, дядя Коля кивнул ему:

– Иди, познакомься с местной ребятней. Они внизу, у речки, обычно толкутся.

Спуск к реке Белой был пологим, тропинка вилась среди кустов шиповника и терна. Еще издалека Егор услышал взвизгивания и всплески. Выбравшись на каменистый берег, он замер. Река оказалась не широкой, всего-то метров десять-пятнадцать, но стремительной. Вода, светлая и холодная, с грохотом неслась меж огромных валунов, взбивая белоснежную пену.

На берегу сидели и стояли пятеро пацанов. Самый старший, коренастый и вихрастый, с насмешливыми глазами, оказался Данилой. Двое помладше – братья Степан и Гришка. Еще был долговязый Артем, которого все звали Темой, и кареглазый карапуз Витька.

– О, смотрите, кацапчик приплыл! – первым делом огорошил Данила.

Егор сглотнул обиду.

– Я не кацапчик. Я Егор.

– А у нас все, кто не с Украины, – кацапчики, – невозмутимо заявил Данила. – Плавать умеешь? А то тут течение, одного такого городского в прошлом году чуть до моря не унесло.

– Умею, – буркнул Егор, скидывая майку. – И нет тут моря, только водохранилище.

– А ты его видел! Ему ж края нет, – упорствовал Данила.

Вода казалась ледяной, обжигающей, словно тысяча иголок впивалась в кожу. Сделав первые неуверенные шаги по скользким камням, Егор почувствовал, как мощный поток пытается сбить его с ног. Он изо всех сил уперся и, сделав несколько шагов за огромный валун, окунулся полностью. Ребята наблюдали за ним с молчаливым, оценивающим интересом.

– Нормально, – в итоге бросил Данила, когда Егор, наплескавшийся в яме за валуном и запыхавшийся, вылез на берег. – Не сдрейфил. Айда с нами в войнушку гонять.

Днем они поднялись на холмы. Это были не настоящие высокие горы, а скорее большие каменные холмы, поросшие чахлым кустарником и пожелтевшей от солнца травой. Сверху открывался вид на все село, на извилистую ленту Белой и на зеленые квадраты полей.

– Вот тут наши позиции, – командовал Данила, распределяя роли. – Немцы – за тем гребнем. Задача – захватить их флаг.

Войнушка была жаркой, пыльной и азартной. Егор, оказавшись в «красных», ползком преодолевал склоны, прятался за валунами, обстреливая «фрицев» заготовленными желудями. В одном из рукопашных столкновений он даже сумел «взять в плен» Гришку. К концу дня, весь в пыли и царапинах, но с горящими глазами, он чувствовал, что лед тронулся. Его принимали.

Вечером, когда луна стала загонять солнце за горизонт, они разожгли на пустыре за огородами костер. По очереди рассказывали страшные истории. Егор краем глаза видел, как к плетню огорода дважды подходил дядя Аркаша, но уходил, ничего не сказав. Когда костер прогорел, Данила, как старший, добыл из кустов авоську с мытой картошкой. Картофелины закинули прямо в тлеющую золу. Картошку ели тут же у костра, разламывая пополам и обжигая пальцы и губы. Зола, неизменно попадавшая в рот, делала картошку ещё вкуснее. Серая соль, лежавшая в плоской банке и посыпанная сверху, дополняла этот кулинарный шедевр.

Когда картошка была съедена, а небо стало бархатно-черным, на огонек пришел дядя Коля. Он присел на корточки, достал самокрутку и, прикурив, обвел ребят внимательным взглядом.

– Что, пацаны, про партизан рассказать? – спросил он.

Ребята замерли. Егор почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Дядя Коля выпустил струйку дыма, и начал рассказ, глядя куда-то поверх их голов, в темноту, словно видел там отголоски прошлого.

– Было это давно. В сорок втором. Село наше немцы заняли. Хозяйничали, сволочи, как у себя дома. Но не все так просто. В горах наших, в пещере над обрывом, укрылся партизанский отряд. Место это гиблое. Ход к пещере узенькая тропка, в три ладони шириной, а под ней пропасть метров тридцать, не меньше. Смотришь вниз – голова кружится.

Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

– Партизаны были разные, и бывалые солдаты, и комсомольцы местные, и даже пионеры, пацаны немногим старше вас. Ходили они по этой тропке по ночам, как козы горные, в тыл к фрицам, мины подкладывали, мосты взрывали. Немцы искали их, как слепые котята. Шныряли по горам, а найти не могли. Пещера-то была мастерски скрыта.

– А нашли? – не удержался Егор.

– Нашли, – мрачно кивнул дядя Коля. – Кто-то из сельчан, видать, язык распустил. Окружили. Подойти не могут – тропку один человек с винтовкой может держать. Стали они кричать из рупора: «Сдавайтесь! Гарантируем жизнь!» Наши им в ответ: «Русские в плен не сдаются!» Тогда фашисты, изверги, придумали другое. Нашли они сверху штольни, продухи в ту пещеру, и давай закачивать туда ядовитый, удушливый газ. В костре громко треснуло тлеющее полено, и все вздрогнули.

– Командир отряда собрал всех. Сказал: «Выбор у нас один – сдаться в плен и предать Родину, либо принять смерть достойно». И знаете, что они сделали? Ни один не дрогнул. По одному, молча, они подходили к краю пропасти, у входа в пещеру, и шагали вниз, на камни. Сначала комсомольцы, за ними старые солдаты. Последним был командир. Предпочли смерть позорному плену. Все до одного, а их там с полсотни человек было.

Тишина вокруг костра стала густой, звенящей. Было слышно, как потрескивают угли. Егор представлял себе эту картину: темная ночь, слепящие прожектора немцев, и один за другим, тени, шагающие в бездну. У него перехватило дыхание.

– И где эта пещера? – выдохнул он.

– Да вон, – дядя Коля махнул рукой в сторону темнеющих холмов. – За тем кряжем. Место теперь забытое. Тропа почти осыпалась, пещера тоже просела. Опасно там! Но память о партизанах нужно чтить.

Рассказ дяди Коли произвел на Егора эффект разорвавшейся бомбы. Лежа потом на сеновале, на котором сам же и настоял, он не мог уснуть. Перед глазами стояли те самые комсомольцы и пионеры. Они были не намного старше его. Они каждый день ходили по той тропке. А он?

На следующее утро, едва позавтракав, он нашел Данилу и остальных.

– Покажите мне ту пещеру.

Ребята переглянулись.

– Там страшно, Егор, – сказал Тема. – Тропа жуткая.

– Они ходили, – упрямо сказал Егор. – И мы должны посмотреть. Они же за нас погибли.

Данила долго смотрел на него, оценивая.

– Ладно, кацапчик, – наконец бросил он. – Покажем. Но если обсерешься от страха – сам виноват. Силком тебя никто туда не тянул.

Дорога до пещеры заняла больше часа. Они шли по каменистым тропам, петляющим среди невысоких, но крутых холмов. Воздух был сухим и горячим, пахло полынью и нагретым камнем. Пацаны болтали о разном – о новых кедах, о футболе, о будущей московской Олимпиаде, о том, как здорово было бы на неё попасть. Но по мере приближения к цели разговоры стихли.

Наконец они вышли на небольшой карниз, а дальше была пропасть. Отвесная стена уходила вниз, в глубокую темную расщелину, на дне которой белели каменные глыбы. Голова и впрямь закружилась от высоты.

А вдоль стены, ко входу в пещеру, змеилась та самая тропка. Она была не шире полуметра, вся заросшая травой и осыпалась под ногами.

– Вот она, – мрачно сказал Данила. – Пещера – темная щель, сразу, где тропка кончается, видишь?

Егор увидел. Небольшую щель в скале метров через десять, с карнизом перед ней не шире метра. Десять метров по краю ада.

Мальчишки невольно отступили назад. Вихрастый Данила, пытаясь скрыть браваду, шмыгнул носом и похлопал его по спине.

– Ну что, посмотрел? Видишь, какая штука? Все. Айда назад, пока никто не свалился.

Остальные согласно закивали. Но Егор сжал кулаки. В ушах стояли слова дяди Коли: «Пионеры, пацаны немногим старше вас. Они каждый день ходили по этой тропке, причем в основном ночью».

– В то время и пещера была выше, и тропа шире! – попытался оправдаться Данила, поняв, о чем думает Егор.

Но Егор уже закусил удила. Чувство долга и какая-то иррациональная жажда доказать что-то себе, заглушило страх.

– Я пойду, – сказал он тихо, но твердо.

Он сделал первый шаг. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он не смотрел вниз, глядя только на узкую полоску земли перед своими кедами. Ноги были ватными, предательски подрагивали. Он прижимался к скале, чувствуя шершавость теплого камня ладонями. Ветер, долетавший сюда снизу, обдувал его разгоряченное лицо ледяным потоком.

На середине пути его нога наступила на пучок сухой травы. Она подломилась, камешки зашуршали и полетели в пропасть. Егор поскользнулся, сердце его на мгновение остановилось. Он инстинктивно вцепился пальцами в выступ скалы, почувствовав, как острый камень режет кожу. Выровняв дыхание, он сделал следующий шаг. И ещё один.

Наконец, он был у цели. Вход в пещеру оказался невысоким, не выше метра, пришлось пригнуться. Он достал из кармана штанов фонарик – советский, прямоугольный, с желтым корпусом, который предусмотрительно захватил с собой. Крикнул через плечо, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Я у входа! Все нормально!

Ребята что-то крикнули в ответ, но он не расслышал из-за шума в собственной голове. И, оттолкнувшись от страха, как от стены, он полез внутрь.

Внутри пещера оказалась чуть выше, и через пару метров Егор смог выпрямиться во весь рост. Он посветил фонариком. Луч выхватывал из тьмы сводчатые стены, покрытые копотью, вероятно, от факелов или керосиновых ламп. Воздух был удивительно свежим, пахло сыростью и пылью, но не затхлостью.

Он двинулся вперед, стараясь шагать как можно тише, хотя снаружи его вряд ли было слышно. Страх постепенно отступал, сменяясь жгучим любопытством. Он шел по следам героев. Это придавало сил. Пещера заканчивалась большим просторным помещением, размером со школьный спортзал, почти прямоугольным. Но его восторг быстро сменился разочарованием. Пол был завален трухлявыми досками, обломками камней, валялись какие-то ржавые консервные банки уже советского образца и осколки бутылок. Ничего, что могло бы принадлежать партизанам. Ни гильз, ни обрывков ремней, ни надписей на стенах. Ничего. Только мусор, оставленный, вероятно, такими же любопытными пацанами, из более поздних поколений. Егор внимательно обошел помещение по периметру. В одном месте увидел заваленный скальной породой проход. Дышалось легко и было значительно комфортнее, чем на жаре снаружи. «Миссия выполнена, – подумал Егор с горечью. – Я дошел. Но нашел только мусор».

Он уже развернулся, чтобы идти назад, когда его взгляд упал на вход. Снаружи, ещё недавно залитый солнцем, проем теперь был серым, мутным. И до него донесся нарастающий шум. Шум дождя.

Егор подошел к выходу и осторожно высунул голову. Его обдало холодными брызгами. Снаружи шел настоящий слепой дождь – густой, стеной, без грома и молний, но невероятно плотный. Он не лил, а обрушивал на землю целые потоки воды. Тропинка, ещё секунду назад казавшаяся просто опасной, теперь стала смертельной. Трава на ней мгновенно промокла и превратилась в скользкую жижу. Идти по ней было невозможно.

– Эй! – крикнул Егор. – Дождь! Я не могу идти! Тропа мокрая!

– Видим! – донесся голос Данилы. – Сиди там, жди! Часок-другой и просохнет! Мы пока такой дождь, под дерево отойдем!

Егор отполз вглубь пещеры. Разочарование и досада грызли его изнутри. Он снова посветил фонариком по стенам. Может, всё-таки есть что-то? Какая-нибудь зарубка, знак? Он водил лучом по камню, внимательно вглядываясь. И вдруг, на одной из стен у входа, почти у самого пола, он заметил едва различимый рисунок. Не надпись, а именно рисунок. Спираль. Она была, как бы вдавлена в камень, и заметить её можно было только под острым углом, когда свет скользил по поверхности.

Сердце Егора снова застучало часто-часто. Он присел на корточки и осторожно, почти с благоговением, провел пальцем по желобку спирали, от её периферии к центру, стирая пыль.

Под его пальцами камень дрогнул. Раздался низкий, скрежещущий звук. Егор отпрянул. Из стены, с противоположной у входа стороны, бесшумно, на удивление легко, выдвинулся массивный каменный блок, полностью отрезав его от входа!

Испуганный, Егор бросился к блоку, пытаясь его сдвинуть. Но тот не поддавался, словно был вкопан в землю навеки. Отчаяние начало подступать холодными волнами. Он оказался в ловушке. Фонарик, его единственный источник света и надежды, уже почти час работал без перерыва, и луч его стал заметно тусклее.

В панике Егор заглянул в щель между блоком и стеной. За блоком зиял темный проем, а из него вела вниз крутая, грубо вырубленная в скале лестница.

Страх, холодный и острый, как вода речки Белой, сдавил горло Егора. Каменный блок, бесшумно перегородивший проход, был не просто преградой. Он был приговором, молчаливым и окончательным. Несколько секунд Егор стоял в полном ступоре, не в силах осознать произошедшее. Его первый порыв был иррационален – он снова бросился к глыбе, с силой, рожденной отчаянием, уперся в неё плечом, пытаясь сдвинуть хотя бы на миллиметр. Но камень не дрогнул. Он был частью горы, древним и равнодушным стражем, намертво вмурованным в скалу.

Отчаяние начало подступать, холодными волнами подкатывая к горлу. Он крикнул. Его голос, сорванный и чужой, гулко отозвался в каменном мешке и затих, поглощенный безразличной толщей. «Тихо, – вдруг приказал он себе мысленно, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Паника – это смерть. Дядя Коля говорил, что партизаны здесь неделями сидели. Значит, и я смогу».

Он поднес ладонь к лицу. Фонарик, его верный спутник, светил уже не слишком ярким лучом. Батарейки садились на глазах. Эта мысль ударила больнее, чем осознание заточения. Темнота. Абсолютная, бездонная, живая темнота пещеры. Он боялся её больше всего.

И тогда его взгляд упал на черный провал за каменным блоком. На ту самую лестницу, уходящую вниз, в неведомое. Это был выбор между медленной, осознанной смертью в ожидании конца и активным, пусть и безнадежным, действием. «Если уж погибать, то двигаясь вперед, а не сидя на месте, как затравленный зверь», – пронеслось в голове. Слова дяди Коли о партизанах, шагнувших в пропасть, придали ему странной, горькой решимости. Они выбрали смерть, но свой путь. И он выберет свой.

Сделав глубокий вдох, пахнущий пылью и вековой сыростью, Егор шагнул за блок.

Лестница была узкой, вырубленной в скале кем-то давным-давно, не для удобства, а для суровой необходимости. Ступени были неровными, местами скользкими от просачивающейся влаги. Он спускался медленно, на ощупь, прижимаясь спиной к шершавой, холодной стене. Он пытался беречь фонарик, включая его лишь на мгновения, но в темноте то и дело приходилось зажигать свет, и луч скоро стал желтоватым и тусклым. Луч фонаря выхватывал из мрака фрагменты подземного царства. Сначала это был просто тесный коридор, но вскоре он начал расширяться.

Первый зал, в который он вошел, заставил его замереть от изумления. Свод его был усыпан сталактитами. Это были не просто сосульки, а природные каменные изваяния, фантастические образования, похожие на застывшие струи гигантского водопада. Одни висели тонкими, прозрачными на вид иглами, другие – массивными глыбами, покрытыми причудливыми наплывами. Луч фонаря, скользя по ним, рождал мириады бликов, словно где-то в глубине камня прятались крошечные кристаллы. С пола навстречу им тянулись сталагмиты – коренастые, могучие столпы, некоторые уже срослись со свисающими сверху «собратьями», образуя мощные каменные колонны. Воздух здесь был особенно свеж и звонок, и Егору почудилось, будто он слышит тихий, почти неуловимый шепот, рождаемый самой землей.

«Красиво и страшно», – подумал он с горьковатым восторгом. Но восхищение быстро сменилось новой опасностью. В свете луча фонарика он заметил движение у самого свода. Десятки, сотни маленьких кожистых комочков висели вниз головой на сталактитах. Летучие мыши. Его появление потревожило их. Одна из них, сорвавшись, бесшумно пронеслась над его головой, едва не задев крылом. Егор инстинктивно присел, сердце заколотилось. Он вспомнил рассказы о пещерах, где мыши могли запутаться в волосах. Но нет, зверьки не проявляли агрессии, они лишь беспокойно шевелились, их писк, тонкий и неслышный на большом расстоянии, здесь, в гулком зале, складывался в странный, щебечущий хор.

Он двинулся дальше, стараясь дышать тише. Коридор снова сузился, а потом неожиданно вывел его к озеру. Оно лежало в совершенно круглом гроте, и вода в нем была настолько черной и неподвижной, что казалась не жидкостью, а куском отполированного обсидиана. Луч фонаря, угасающий и красноватый, не мог пробить эту тьму глубже, чем на несколько сантиметров. По краям озера тянулась узкая полоска галечного берега.

Егор, измученный жаждой от страха и напряжения, припал к воде и зачерпнул её в горсть. Вода была ледяной, до костей, и на удивление безвкусной. В ней не было ни свежести родника, ни металлического привкуса железа. Она была пустой, мертвой. И в этой мертвой воде, прямо у его ног, он увидел движение. Небольшая, не больше ладони, рыбка, абсолютно слепая, с полупрозрачным телом и недоразвитыми, лишенными пигмента плавниками, лениво проплыла в луче света. Она не испугалась его. Глаза её были покрыты бельмом, и она существовала здесь, в вечном мраке, не зная ни солнца, ни страха перед громадным существом, наклонившимся над ней. Эта встреча с жизнью, столь причудливо приспособившейся к небытию, и одновременно столь хрупкой, вызвала в нем странную жалость. «Но им здесь привычно, – мелькнула мысль. – А мне нет».

Он двинулся по дорожке вдоль озера, и тут фонарик, подав последний, судорожный всполох, погас.

Темнота навалилась мгновенно. Не та, ночная, где хоть краем глаза видишь очертания, а абсолютная, физически осязаемая, бархатно-черная, давящая на глазные яблоки. Егор зажмурился и открыл глаза снова – ничего не изменилось. Он перестал видеть себя. Существовало только сознание, запертое в хрупкой оболочке тела, и бесконечный, тяжелый мрак. Звуки обострились до болезненности. Он слышал, как с потолка с интервалом в несколько секунд падают капли, каждая из которых отзывается в тишине глухими, оглушительными щелчками. Слышал собственное прерывистое дыхание и громкий, как барабан, стук собственного сердца.

«Всё, – пронеслось в голове. – Конец». Он медленно, чтобы не упасть, сполз по стене на холодные камни. Обхватил колени руками. Перед глазами, как в калейдоскопе, поплыли картинки: солнечный двор в Поворино, мама, папа, лицо дяди Коли, смеющиеся рожи Данилы и Темы у костра. «Они сейчас там, наверху. Солнце светит, дождь уже кончился. А я тут. Один».

Он не знал, сколько времени просидел так, впадая то в оцепенение, то в приступы паники, когда хотелось биться головой о стену. Но постепенно, сквозь отчаяние, стала пробиваться мысль. Мысль упрямая, как сорная трава. Спираль. Та самая спираль, что привела его сюда. Она была механизмом. А если у механизма есть вход, значит, должен быть и выход.

Эта идея зажгла в нем крошечный огонек. Егор наощупь открыл фонарик, достал батарейки и аккуратно постучал ими друг о друга. Затем вставил батарейки обратно и нажал на кнопку. Луч фонарика показался Егору очень ярким. Он встал, пошатываясь, и пошел по дорожке, понимая, что свет у него будет меньше минуты. И через тридцать шагов спуска он уперся в тупик. Фонарик погас окончательно. В полной темноте, на ощупь, он начал обследовать стены.

Надежда выжить таяла, но вдруг его указательный палец наткнулся на знакомую вмятину. Неглубокий желобок. Он повел пальцем дальше – желобок пошел по кругу. Это была она! Та самая спираль!

Сердце его забилось так, что перехватило дыхание. Он нашел центр спирали, ощупал небольшую лунку. «Только бы сработало, только бы открылось!» – мысленно молился он, зажмурившись, поводя пальцем от края спирали к её середине.

Раздался тот же низкий, скрежещущий звук. Но на этот раз он был для него прекраснее любой музыки. И тут же в его лицо ударил свет. Не яркий луч фонаря, а слепящий, бело-золотой, живой свет дня!

Каменный блок отъехал, открывая не другой коридор, а выход прямо на свободу. Егор, не веря своим глазам, выполз наружу. Он оказался у самого подножия горы, всего в трех метрах от речки, в совершенно незаметном с тропы углублении. Он жадно глотал воздух, пахнущий озоном, мокрой землей и полынью. Он падал на траву, ощущая каждой клеткой тела холодную влагу земли и живительное тепло солнца, пробивающегося сквозь тучи. Он был жив.

– Егор! Ты живой! Живой!

К нему, спотыкаясь и падая на мокрые камни, бежала вся его ватага. Лица их были бледными, искаженными от ужаса. Данила первый подскочил к нему, схватил за плечи, тряся, словно проверяя, не мираж ли это.

– Мы думали, ты сорвался! Мы уже бегали, искали внизу, в ущелье! Кричали! Уже больше двух часов прошло, как дождь закончился! Как ты? Откуда ты взялся?! – голос Данилы срывался на визг.

Егор, всё еще не в силах вымолвить слово, только показывал пальцем на скалу, но блок уже бесшумно стал на место, и теперь это была просто часть монолитной стены, поросшая мхом.

– Я нашел другой выход, – с трудом выговорил он, его горло пересохло. – Случайно. Провалился в какую-то щель, а там ход.

Данила смотрел на него, не отрываясь. В его глазах не было ни насмешки, ни прежнего снисхождения. Был шок, неподдельное уважение и даже доля суеверного страха.

– Ты там один был? В темноте?

– Был, – просто кивнул Егор.

Данила медленно выдохнул. Он отошел на шаг, потом неожиданно протянул Егору руку.

– Ты нормальный пацан, Егор! Свой! Пацаны, – он обвел взглядом остальных, – даем клятву. Кровью. Никому ни слова о том, что было сегодня. Ни о пещере, ни о тропе, ни о другом выходе. Только мы! Это наша тайна! Навеки!

Все молча, но с невероятной серьезностью кивнули. Степан, не говоря ни слова, царапнул перочинным ножиком палец и выступившую каплю крови вытер о каменную стену. Остальные, включая Егора, сделали то же самое. Это был древний, детский, но оттого не менее священный обет.

Потом, словно сговорившись, они побежали к речке Белой и, не раздеваясь, бултыхнулись в ледяную, бурлящую после дождя воду. Они кричали, брызгались, смеялись, тем самым смывая с Егора липкий страх, пыль пещеры и невероятное напряжение этого дня. Для Егора это купание было вторым крещением – возвращением к жизни.