Московский узел. Алгоритмы мироздания

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось: «Виктор. Поворино». Улыбка расползлась по лицу Егора. Друг звонил нечасто.

– Ну, здравствуй, отшельник столичный! – послышался в трубке знакомый, чуть хрипловатый голос, в котором угадывалась улыбка. – Готовь самовар, завтра буду! С утра дела в Москве, ну а потом к тебе, по старинке заскочу.

– Приезжай, я эти выходные дома, – не удивился Егор.

– Уже в пути, в поезде. Так что буду, надеюсь, к обеду. Адрес-то твой я, как пароль на секретном объекте, наизусть помню.

В субботу Егор с утра предался приятным хлопотам. Вынул из серванта тяжелые, граненые бокалы для виски – «снифтеры», как их с важным видом называл продавец в бутике. Достал бутылку двенадцатилетнего односолодового виски «Гленморанджи» – не самый пафосный, но выдержанный, добротный, с характером. Запек в духовке цыпленка с овощами, чтобы плотно пообедать и закупил хорошей ветчины, сыра с плесенью, маринованных оливок – той еды, что намекает на неспешную, долгую беседу. Прибрался в квартире, бегло окинув взглядом свое холостяцкое царство: книги вперемешку с техническими журналами, добротная дубовая мебель, на стене – репродукция «Тайной вечери» и схема звездолета Циолковского. Полная эклектика, но ему так нравилось.

Ещё не было двенадцати, как в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали – тремя четкими, уверенными ударами. Егор открыл. На пороге стоял Виктор. Немного полысевший, с проседью на висках, но все так же крепко сбитый, с широкой улыбкой и живыми, чуть уставшими глазами. В руках он держал дорожную сумку и огромный, пузатый арбуз.

– Привет, старик! – Виктор шагнул вперед, и мужики обнялись крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам.

От Виктора пахло дорогой, поездом и чем-то неуловимо родным – детством.

– Заходи, заходи, проходимец! Арбуз – это сильно, как раз в тему.

Виктор разулся, прошел в гостиную, окинул взглядом комнату и удовлетворенно хмыкнул:

– Ничего не изменилось. Прямо как в машине времени побывал. Да и ты стареешь, как вино. А холостяцкий образ жизни, видимо, консервирует.

Егор только отмахнулся:

– Ну? Началось! Женат и на всех неженатых обижен. Садись, рассказывай. Как дочки? Как Люда?

– Дочки – огонь! Старшая, Катька, в институт поступила в Воронеж, на юриста. Младшая, Светка, у меня художница, весь дом разрисовала. А Людка… – Виктор вздохнул, пристроив арбуз на кухне. – Людка как Людка. Вечно мне что-то указывает. – «Вить, кран засвистел, сделай. Вить, денег больше зарабатывай». Иногда на работе отдыхаю.

Он усмехнулся, но в усмешке была привычная, горькая усталость.

Егор налил в бокалы по небольшой порции виски, бросил в каждый по два охлажденных каменных кубика.

– За встречу! – бокалы звонко стукнулись.

Первый глоток был обжигающе-нежным. Виктор с наслаждением выдохнул:

– Вот это дело. Тока немного торфом несет, не? Ты б особо не доверял этим буржуинам! Помнишь, сколько мужиков в 90-х на спирте «Роял» сгорели?

Егор молча улыбался, смакуя вкус напитка. Он прекрасно знал, что другу знаком вкус виски, но он любит иногда включать в себе эдакого деревенского злыдня.

Разговор потек сам собой. Вспомнили школу, первую учительницу, Марию Ивановну, которая вела их три класса подряд и почти у всех ассоциировалась с бабушкой. Вспомнили, как на уроке музыки подложили на клавиши пианино полузадушенного котом мыша, и как громко визжала училка Олечка, запрыгнув на стол и интересно подняв ноги в стороны. Мышь залез в пианино от страха, и их потом никто не заставлял драть горло под аккомпанемент этого инструмента до самых каникул. Смеялись до слез. Вспомнили и про то, как, помогая химичке тащить штативы в её подсобку, воспользовались её разговором с директором и надыбали себе кусок магния в банке с керосином. Как вылили его в унитаз. Но потом вспомнили, что из этого получилось, и смех как-то само собой сошел на нет.

– А помнишь, Егор, как ты за Катькой Семеновой ухаживал? Стихи ей писал! – Виктор подмигнул.

– Да было дело, – смущенно ухмыльнулся Егор. – «Луна, как выщербленный серп, висит над спящею землею». МикроБунин! Бред какой-то. Она-то тогда на Мишку из нашей секции запала.

– Ну, а ты чего хотел! – захохотал Виктор. – Меньше надо было языком трепать! Иногда надо и руки включать! Ну, или если трепать языком, то не там!

Егор досадно вздохнул, и это не укрылось от Виктора.

– Женщины. Они вообще загадка. Вот ты, умнейший человек, до шестидесяти дожил, а так и не разгадал её. Все один да один, – изрек он, подливая себе порцию вискаря.

– А мне хорошо, – искренне сказал Егор. – Никому не должен, ни перед кем не отчитываюсь. Свобода, Вить, это не когда делаешь что хочешь, а когда не делаешь того, что не хочешь.

Виктор покачал головой, снова вздохнул, но на сей раз задумчиво:

– Может, ты и прав. Хотя, я думаю, ты всё жену забыть не можешь. И ведь столько лет прошло.

Егор сделал жест рукой, показывая другу, что не хочет говорить об этом.

Бутылка виски поубавилась, повисло вынужденное молчание, которое прервали часы с кукушкой, купленные Егором на каком-то развале лет двадцать-тридцать назад. Виктор, размяв в пальцах оливку, хлопнул себя по лбу.

– Слушай, Егор, насчет того участка твоего. Бабушкиного. В Поворино.

Егор нахмурился. Участок с покосившимся домиком был для него абстракцией, далекой и неинтересной.

– А что он?

– Да соседи там теперь – люди с деньгами. Коттеджи себе понастроили. А твой домик. Ну, ты понимаешь. Заросло все бурьяном по пояс. И стал он, скажем так, местной точкой сбора для определенной публики. Алконавты там, бомжи. Костерки жгут, мусорят. Соседи волнуются, пожар может случиться. Ко мне обратились, мол, ты с хозяином знаком, поговори.

Егор поморщился.

– И что я могу сделать? Мне туда за тыщу верст ехать?

– Я там был три дня назад, – сказал Виктор. – Траву скосил, дверь навесил, новый замок. Думал, хоть немного лоск навел. Но нет! На следующий же вечер замок сбили. Опять там их посиделки.

Он посмотрел на Егора прямо.

– Вопрос, что делать? Соседи давят. Участок-то в хорошем месте теперь, вид на речку, лес рядом. А у тебя там малинник дикий да пьяницы.

Егор отпил виски, размышляя. Ему было искренне плевать на этот клочок земли. Одни проблемы от него.

– Продать его, Вить. И все. Некогда мне с ним возиться.

Лицо Виктора просветлело.

– Я так и думал. Это самое разумное. Деньги за участок я тебе потом переведу, как продадим. Там сейчас неплохо дают, тысяч пятьсот, я думаю реально взять.

– Да делай что хочешь, – махнул рукой Егор. – Сам оформляй, сам продавай. Я доверенность вышлю. Деньги. Ну, привезешь, когда снова нагрянешь.

На этом вопрос и закрыли. Виктор, видимо, почувствовав облегчение, перешел на новости из Поворино. Рассказал про ремонт дорог, про то, как их лесничество чуть не выиграло грант, и про соседа, который пытался откормить поросёнка на балконе высотки-девятиэтажки.

– А ещё, – оживился Виктор, – был у меня тут интересный случай. Под осень прошлого года купил я в селе Рождественском участок за гроши. Место шикарное – сосны, речка в ста метрах. Раньше там пансионат железнодорожников был, но в лихие 90-е его растащили на кирпичи. Один фундамент остался, да и тот глубоко в землю ушел. Я решил на нем дачу поставить, с верандой большой. А пока палатку поставил, стал яму под туалет копать. И нашел кое-что. Он сделал драматическую паузу, допивая виски.

– Нашел сначала крышку от сундучка, небольшого, но окованного железом. А потом, когда расширил яму, откопал и сам сундучок. Тяжеленный, полный землей и глиной. Я его в палатку притащил, отчистил. А он пустой. Замок, хитрый такой, искусный, был вырван с мясом. Но удивило другое – дерево за столько лет в земле совсем не сгнило! Твердое, как камень. Я его в гараж отвез и принялся реставрировать.

– Так вот, – продолжал Виктор, разглядывая так ему понравившиеся каменные кубики на дне своего бокала, – когда я крышку оттирал, в месте, где был раньше замок, что-то тренькнуло, и вылетела какая-то пружина, а потом изнутри выдвинулась тонкая деревянная планка. Секретный тайничок, понимаешь? Я глянул, а там полость, а в ней лежала вот эта штука.

Виктор полез в свою дорожную сумку, порылся в боковом кармане и вытащил небольшой предмет, завернутый в мягкую ткань. Развернул. На его ладони лежал металлический кругляш, четыре-пять сантиметров в диаметре, толщиной с пару-тройку монет.

– Похоже какая-то турица. Оберег. А может быть, это печать. Трудно сказать. Но носили его, скорее всего, на шее.

Егор взял кругляш и поднес к свету.

Вещь была странной и красивой. По ребру шла рунная вязь, незнакомая, но четко выгравированная. На аверсе было изображено Древо Мира, и по его стволу, снизу вверх, ползли три уменьшающихся полумесяца, словно три фазы одной луны. В верхней части было аккуратное отверстие под шнурок. Но больше всего поражал реверс. На нем был выгравирован древний солнечный крест. Он был помещен на фон из причудливо прорастающих друг в друга кристаллов. Металл с лицевой стороны был черным и отливал глубокой синевой, словно ночное небо. А обратная сторона была матово-светло-серой.

– Я одному ювелиру в Воронеже показал, – нарушил молчание Виктор. – Говорит, это не серебро. Говорит – похоже на метеоритное железо. Но качество работы – высочайшее. Может, историческая ценность? Думал, мало ли ты поможешь его тут, в Москве, продать? В столице цена всегда выше, а мне как раз на стройку не помешает. Я смотрел в интернете, куски метеоритов по-разному стоят, есть и за 200—300 тысяч наших деревянных, но там по весу, наверное. А этот хоть и весит немного, но все-таки изделие. Я его аккуратно очистил от наслоений, но шлифовать не стал.

Егор не отрывал взгляда от медальона. Он чувствовал странное тепло, исходящее от металла. В глазах Егора вспыхнул тот самый огонек, который Виктор не видел со времен их школьных экспедиций за кладом в развалины постройки сразу за домом пионеров, под который приспособили бывшую лавку известного купца, торговавшего вязаными пуховыми платками при царе.

– Вить, а давай так, – медленно проговорил Егор, поднимая взгляд на друга. – Я тебе тот участок в Поворино – в собственность. Бери, дари, продавай – твое. А ты мне этот старый медальон. И в расчете!

Виктор смотрел на него с немым недоверием, потом рассмеялся:

– Ты чего, обкурился? Егор, ты в своем уме? Твой участок сейчас, я точно не знаю, но полмиллиона рублей – легко! На медальоне ты столько не поднимешь.

– Вить, мне туда всё равно не добраться. Тебя напрягать за спасибо тоже не хочу. Мне эта штука интересна. Давай по рукам! – в голосе Егора звучала неподдельная, почти мальчишеская, азартная нотка.

Виктор покачал головой, пожимая плечами.

– Да ради Бога, если тебе так надо. Говорил же, скучно живешь. Ладно, по рукам! – он протянул руку, и они крепко пожали друг другу ладони. – Тогда я тебе ещё и сундук отреставрирую, притащу в следующий раз. Может, с ним этот твой медальон дороже продашь.

– Договорились, – кивнул Егор, сжимая в кулаке холодный металл.

Он налил еще виски, чтобы отметить сделку.

– А скажи, Вить, этот твой новый участок, что там раньше было, до пансионата?

Виктор, уже изрядно подуставший, махнул рукой:

– Да кто его знает. Местные бабки говорили, что до революции там дом помещика стоял какого-то. Обрусевшего немца, кажется. Ну, его в гражданскую раскулачили, дом разграбили, потом он сгорел. А на его развалинах уже пансионат построили.

Егор замер. В ушах зазвенело. Перед глазами пробежали кадры забытой детской истории про дом помещика. А ну как тот самый, который был на плане из разбитой бутылки?! И который, они так и не нашли с ребятами своего двора. Он посмотрел на медальон в своей руке. Все сходилось. Секретный тайник в сундуке. Странный металл. Рунная вязь. Это не просто безделушка. Это была та самая, ненайденная часть его детской мечты.

Он не стал ничего говорить Виктору. Тот, уставший от дороги и виски, уже дремал, развалившись в кресле. Егор сжал медальон в ладони и прижал к груди. Глупая, наивная, детская радость переполняла его. Он чувствовал себя так, будто выиграл главный приз в жизни. Не участок, не деньги, а нечто гораздо большее. Сбылась мечта идиота. Та самая, что родом из детства. И в эту минуту он почувствовал вибрацию его парного оберега, который носил не снимая.

Виктор уснул, а в квартире повисла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов. Егор опустился в кресло, откинул голову на прохладную кожаную спинку и закрыл глаза. В висках стучало, но это была не только тяжесть выпитого виски. Это была тяжесть памяти.

Устало смежив веки, Егор уснул прямо в кресле, сжимая в одной руке новый, черный медальон с Древом Мира, а другой, непроизвольно, прикасаясь к старому, серебряному, на своей груди. Во сне ему снилась Варя. Она стояла на камне в тумане и улыбалась. И он знал, что это не прощание.

Утро воскресенья встретило Егора тяжелой, свинцовой гирей в голове. Все-таки перебрал. Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи, резало глаза. Кондиционер продолжал свой безумный гул. Виктор, уже собранный, бодрый и невыносимо жизнерадостный, хлопотал на кухне, заваривая кофе.

– Ожил, старик? – весело бросил он, видя страдальческое лицо Егора. – Ну, ничего, отоспишься. Мне на вокзал пора, поезд в обед.

Они позавтракали почти молча. Егор с наслаждением глотал крепкий, горький кофе, который понемногу возвращал его к жизни. Потом помог Виктору донести сумку до такси.

Стоя на раскаленном асфальте, они снова обнялись.

– Ну, будь, Егор. Не кисни тут один. Может, все-таки какую-нибудь тихую, сговорчивую мадаму себе найдешь? – подтрунивал Виктор, уже залезая в машину.

– Счастливо, Вить. Передавай привет своим! И про участок, доверенность на неделе перешлю.

– Да без проблем! Жду! – крикнул Виктор из окна.

Такси тронулось и растворилось в потоке машин. Егор постоял ещё с минуту, глядя ему вслед, потом медленно поднялся к себе в квартиру. Воздух в ней был пропитан запахом вчерашнего виски, кофе и доброй, старой дружбы. Голова болела, в квартире было пусто и тихо, но на душе у него было светло и спокойно. Он держал в руках не просто кусок металла. Он держал обломок своей мечты. И это стоило гораздо дороже любого участка. В понедельник Егор отнес медальон в ячейку в своем банке, к своим скудным по меркам банкира приобретениям. И в этот же день оформил и отправил доверенность на распоряжение участком бабушки на Виктора.

Прошел почти год.

Отреставрированный кованый сундучок стоял на кухне под стулом. Медальон Егор забрал из ячейки, и сейчас он лежал в тумбочке стола, в коробке, рядом с ещё не опробованным складнем от Широгорова, недавним подарком бывших коллег. Галанин достал медальон и подошел к окну. Заходящее солнце коснулось лучом синевато-черной поверхности, и руны по краю словно зашевелились. Его детская тайна приветствовала своего владельца.

Глава 4. Лаборатория

Лекция Семиверстова стала для Галанина не уроком, а порталом в иное измерение. Мысли о пенсии отступили, сменившись жгучим любопытством. Впрочем, с немалой долей скепсиса. На следующее занятие он пришел одним из первых, заняв место в первом ряду.

Василий Александрович вошел, потирая переносицу. Он молча окинул взглядом аудиторию и без преамбулы начал.

– В прошлый раз – о лесе. Сегодня – о деревьях. О нейронных сетях. Но чтобы понять, куда мы движемся, надо вспомнить, откуда пришли. 1943 год. Маккаллок и Питтс – первая модель нейрона. Потом – Розенблатт с перцептроном, шумиха, разочарование… «Зима ИИ». Но идея ждала своего часа. И час пробил. Почему?

Он посмотрел на Марата.

– Вычислительная мощность? – предположил тот.

– Верно! Закон Мура, процессоры. Но не только. Данные. Интернет породил океан данных. И третий кит – алгоритмы. Открытие методов обучения многослойных сетей. Так родились современные нейросети…

Звонок прозвучал как осквернение храма. Студенты ещё какое-то время сидели в оцепенении.

Егор Владимирович подождал, пока все выйдут, и снова подошел к Семиверстову.

– Василий Александрович, Вы вчера пригласили меня в лабораторию после лекции. Приглашение в силе?

Семиверстов внимательно посмотрел на него, оценивая.

– Буду там через час, приходите, уверен, Вам будет интересно.

Выйдя из корпуса, Галанин не чувствовал усталости. Он пытался понять, что его так зацепило на этих лекциях. Все эти понятия – от линейной регрессии до сингулярности – пока ещё не складывались в единую мозаичную картину в его голове. Но возникшее чувство сопричастности к какой-то тайне магнитом тянуло его к лаборатории доцента. Часовая прогулка пролетела незаметно.

Он подошел к двери с табличкой «407» и остановился. Егор чувствовал себя не в своей тарелке – бывший банкир в логове квантовых физиков и исследователей торсионных полей. Сомнения прервали два молодых человека, которые, бурно обсуждая что-то, ввалились в лабораторию. Егор, сделав глубокий вдох, вошел следом.

Его первое впечатление – смесь гаража энтузиаста-электронщика и зала современного искусства. Помещение было большим и загроможденным. Столы ломились от осциллографов, паутины проводов, печатных плат с мигающими светодиодами и каких-то громоздких конструкций с выставки авангардистов. В воздухе витал запах озона, канифоли и чего-то острого, с металлическим привкусом.

В центре располагалась главная инсталляция. Два гигантских спиралевидных рулона из полированного алюминия, высотой под два метра. Они стояли друг напротив друга, как ворота в иное измерение. Внутри каждого сидели студенты: в наушниках и с обручами, усыпанными датчиками, на головах. Их лица были сосредоточенны, глаза закрыты.

Между металлическими рулонами стоял массивный серверный ящик, усеянный мигающими огоньками. На крышке, в латунных зажимах, лежал металлический жезл, древний ритуальный предмет – ваджра. Она была покрыта сложным орнаментом и едва слышно гудела. Галанин подошел к ящику и склонился над ваджрой, пытаясь получше её рассмотреть. И в этот миг он вспомнил, что уже видел этот жезл. Давно, лет сорок назад, в руках седого деда на каком-то заброшенном полустанке в сибирской тайге. В этот момент ящик издал писк, и на верхней панели загорелся зеленый светодиод. Егор Владимирович поспешно ретировался в сторону заваленного железками стола. Через пару минут в лаборатории раздался чей-то радостный вопль.

– Вы не понимаете, это же прорыв! – восторженно говорил один из парней, тот, что был в очках. Его звали, кажется, Марат. – Мы стабилизировали сигнал!

– И наш ИИ его расшифровал, – добавила сидевшая рядом, стройная брюнетка Лиза. – Превратил в голограмму! Из хаоса родилась структура!

– Зеркала Козырева фокусируют потоки пространства – времени, формируя и активируя торсионные поля, – пояснял Семиверстов, его глаза горели. – Они – волноводы для информации, которая пронизывает вакуум. То, что вы смогли выделить структурированный фрактал – подтверждение гипотезы об информационном поле Вселенной.

– Дмитрич, а это точно не артефакт обработки? – усомнился коренастый Артем. – Машина же могла сама достроить.

– Нет! – парировал Марат. – Изначальный сигнал уже был фракталом! ИИ лишь проявил его!

Семиверстов заметил Егора Владимировича.

– Егор Владимирович! Идите, посмотрите. Вы человек с опытом работы с абстрактными рисками, и в то же время сторонний наблюдатель, не зашоренный ожиданием экспериментаторов. Взгляните на голограмму и поделитесь любыми ассоциациями.

Он протянул Галанину планшет. На экране плавно вращалась сложнейшая трехмерная голограмма. Она напоминала то ли снежинку, то ли кристалл, то ли структуру нейронной сети, сплетенную из света и таких же кристаллов. Бесконечно сложный, самоповторяющийся узор. Гипнотизирующе красиво.

– Что это? – спросил Егор.

– Это мыслеформа, – тихо сказал Семиверстов. – Вернее, её волновой отпечаток. Студенты медитировали на тему «идеальной геометрической структуры». Мы фиксировали энцефалограмму и торсионные излучения. А наш ИИ преобразовал сигнал в визуальный образ. Вы видите подтверждение фрактальности не только материи, но и мысли. Мы заглянули в саму ткань мироздания, Егор Владимирович.

Егор, чувствуя неловкость, взял планшет и отошел к свободному столу. Он хотел рассмотреть голограмму без восторженных взглядов студентов.

Он всматривался в мерцающий узор. Красота завораживала и настораживала одновременно.

Сердце Егора пропустило удар.

Голограмма на планшете изменилась. Плавное вращение прекратилось. Цвета потускнели, стали грязно-серыми. Фрактальные ветви сжимались, перестраивались, грубели. Светящиеся нити сплетались во что-то угловатое, зловещее. Егор увидел странный город, чуждый, с острыми шпилями башен и зданий, светящийся багровым мерцанием стен и улиц. Потом картинка города смазалась по кругу и превратилась в спираль, которая медленно ввинчивалась в центр экрана. А следом картинка на планшете трансформировалась в известную каждому человеку табличку: человеческий череп с пустыми глазницами, под ним сложенные крест-накрест кости и надпись: «НЕ ВЛЕЗАЙ. УБЬЕТ!»

Егор резко оглянулся. Никто не смотрел на него. Семиверстов что-то чертил на доске, студенты спорили, смеялись. Никто не видел этого кошмара. Он снова посмотрел на экран. На экране планшета была голограмма фрактальной снежинки, сплетенной из света.

Он судорожно нажал кнопку блокировки. Экран погас.

– Ну как, Егор Владимирович, что скажете? – окликнул его Семиверстов, подходя. Его лицо светилось энтузиазмом.

Егор с трудом поднял на него глаза. Сказать? Показать? Но что он покажет? Его примут за сумасшедшего старика.

– Да… невероятно, – с усилием выдавил он, вставая и возвращая планшет. – Простите, Василий Александрович, мне надо… я неважно себя почувствовал. Позвольте, я в другой раз.

Семиверстов выглядел разочарованным, но кивнул.

– Конечно. Отдохните. Приходите завтра.

Егор покинул лабораторию, не оглянувшись.

Он шел по вечерним улицам Москвы, не видя и не слыша ничего вокруг. В ушах стоял гул, а перед глазами – то самое изображение: прекрасный фрактал, превращающийся в знак смертельной опасности.

Неоновые огни реклам, редкий поток машин, суетливые прохожие – вся эта привычная, оцифрованная реальность вдруг показалась ему хрупким фасадом. А за ним шевелилось нечто огромное, сложное и пугающе прекрасное.

Он думал о фракталах. О том, что структура снежинки повторяет структуру галактики. О том, что ветвление дерева подобно ветвлению нервной клетки. И о том, что мысль, рожденная в мозгу человека, тоже имеет фрактальную природу и может быть считана, усилена и преобразована.

Но чья это была мысль? Чей мыслеобраз преобразовал ИИ в тот зловещий знак? Того студента в зеркале? Или кого-то другого? Может, сам ИИ, проникнув в информационное поле, наткнулся там не только на красоту, но и на нечто, охраняющее его границы? И это Нечто не хочет, чтобы люди лезли не в свое дело.

А может, это было предупреждение лично для него?

«НЕ ВЛЕЗАЙ. УБЬЕТ!»

Слова звучали в его голове навязчивым эхом. И Егор Галанин впервые задумался о риске своей смерти. Риске, который исходил от привычной реальности, оказавшейся куда более сложной, многослойной и почему-то враждебной к нему. А потом пришли мысли о Варе, и в который раз перед Галаниным забрезжил огонек надежды.

Егор Владимирович миновал кованые створки ворот Усадьбы Голицыных и, бросив взгляд на путевой дворец Василия III, углубился в Бауманский сад. Выбрав лавочку подальше, Галанин вновь вернулся к осмыслению того, что он увидел на экране планшета. Теперь его зацепила вращающаяся спираль. Смежив глаза, Галанин отправился в воспоминание своего детства.

Глава 5. Каникулы в Михайловке

Жара стояла невыносимая, раскаляя железнодорожные рельсы до такого состояния, что марево над ними колыхалось, словно живое. Егор, прильнув лбом к горячему стеклу вагона, смотрел на мелькающие за окном поля, перелески и сонные станции. Поезд из Поворино до Коммунарска был явно не скорым, шел неторопливо, с долгими остановками. Ехал Егор на эти каникулы в село Михайловку, к сестрам матери, под присмотром проводницы.

В плацкартном вагоне царила привычная для таких поездок суета. Пахло дымом, яблоками и вареными яйцами. Напротив, устроившись на полке, ехали двое: седой как лунь дед в пиджаке с орденскими планками и молодой парень, читавший потрепанный журнал «Техника – молодежи».

– Ну что, пацанчик, на лето к теткам сплавили? – раздался рядом голос проводницы, грузной женщины с добрым, усталым лицом. Она протянула Егору стакан с чаем в подстаканнике и звонко поставила его на столик.

– К теткам, в Михайловку, – буркнул он, отхлебывая горячий, обжигающий губы чай.

– Ничего. Воздух у нас там полынный, целебный, – включился в разговор седой дед. – Поправишься за лето. Глядишь, через пять лет на Олимпиаду в Москве попадешь! Полезно.