Прочти в дороге. Рассказы

Перед свиданием с Жераром подготовила себя психологически: вспомнила про аутогенную тренировку, которой увлекалась в юном возрасте и целый час, словно молитву, бесконечно повторяла одну фразу. К приходу кавалера на самом деле почувствовала себя взбудораженной. Повышенную эмоциональность подстёгивали и капли для усиления влечения. Одним словом, Эвелина подготовилась.

– Эля, ты готова? ― вместо приветствия спросил вошедший Жерар.

– Всегда готова! ― по-пионерски отчеканила она.

– Тогда вперёд ― в буйное пламя страсти!

Обоюдный настрой обнадёживал, и Эвелина, в предвкушении чуда, сбросила одежды…

Мысли занимали не испытываемые физические и эмоциональные ощущения, а ожидание только одного. Эта мания зеркала не позволяла сосредоточиться на любовной игре, и Эвелина проиграла эту партию, упустив момент, когда можно было подстегнуть ощущения и достичь желаемого одновременно с высшей точкой в самой большой роскоши, по определению Жерара. Конец игры оказался для неё блёклым, но вдруг она встрепенулась и расширила глаза. И не глубокое разочарование овладело сознанием ― она опешила от совершенно неожиданного образа: увидела в зеркале укоризненное и грустное лицо старой учительницы. Эвелина несколько мгновений смотрела с нарастающим ужасом, затем сильно сжала веки, словно оберегая глаза от неуместного вида. Села, выдохнула, казалось, вместе с воздухом все остатки сил и надежд. «Может, она жива ещё. Нужно найти и навестить её. Наверное, так будет правильно», ― углубилась она в свои мысли и совершенно не слышала слова, вылетающие из открытого рта Жерара.

Эвелина поняла, что больше не нуждается в советах подруги, в наставлениях психолога. Она сама всё анализировала и принимала нужные её решения. Поэтому она вскоре посетила «Райский сад». Осеннее увядание природы настраивало на грустный, но всё же приносящий покой и умиротворение лад. Ветер ― слуга октября ― пытался собрать листья, а они, словно непослушные дети у незадачливых родителей, разбегались в разные стороны, делая озорные выкрутасы в воздухе.

Навстречу шёл, также неспешно, мужчина в плаще и шляпе. Она не сразу обратила внимание на прохожего, хотя здесь не многолюдно, и каждого встречного приветствуют лёгким наклоном головы либо словом. В трёх шагах от него Эвелина перевела взгляд. Он приподнял шляпу и, как ей показалось, изучающе посмотрел внешне спокойным взглядом. И тут она узнала этот взгляд и инстинктивно оглянулась на кусты, где летом познала чудо. Мужчина понял её состояние и слегка улыбнулся, Эвелина от неожиданной встречи остановилась, не зная что делать. Он тоже остановился, осмотрелся вокруг, будто приглашая её понять эту простую мудрость природы ― всему своё время. Ещё раз улыбнулся, теперь уже своим мыслям, и произнёс странную на первый взгляд фразу: «Иногда, если не нравится отражение, разбивают зеркало». Он ушёл, а Эвелина ощутила ещё большее спокойствие. Мысли наполнялись философским содержанием: «Всему своё время. Время восторгаться, удивляться и время несуетливого покоя. В жизни за всё нужно платить… и расплачиваться. Так что, хватит гоняться за невозможным. Пусть останется приятным воспоминанием!»

Конкурс

В актовом зале школы собрались участники конкурса ― ученики начальных классов ― и зрители. Между сценой и рядами сидений для зрителей вдоль окна поставили стол жюри, за которым восседали четверо учителей и представитель родительского комитета. Стараниями организаторов заполнился весь зал.

Председатель жюри ― учитель литературы Георгий Григорьевич ― встал и символично кашлянул. Детские голоса смолкли, а взрослые ― педагоги и немногочисленные родители ― приняли серьёзный вид.

– Итак, традиционный конкурс «Муза вдохновения», посвящённый, на этот раз, современной поэзии, считаю открытым.

Присутствующие не особо активно аплодировали несколько секунд. В актовый зал вошли ещё два запоздавших ученика из числа конкурсантов. Завуч Анна Ерофеевна ― полная дама в ярко-жёлтом платье, сидевшая рядом с Георгием Григорьевичем, ― предупредительным жестом пальца у рта напомнила им о соблюдении тишины.

– Честь выступить первым, ― продолжил председатель, ― предоставляется победителю прошлогоднего конкурса Григорию Георгие… простите, Григорию Ершову.

Большинство понимающе улыбнулись по поводу оговорки учителя и стали с вниманием наблюдать, как девятилетний мальчик направляется на сцену. Гриша взобрался наверх прямо на середине сцены.

– Ступеньки с краю, ― шепнула вслед Анна Ерофеевна.

– Мне привычней, ― так же тихо ответил ей конкурсант.

Гриша остановился на самом краю, подумал и отошёл на три шага, постоял и вновь приблизился к краю сцены.

– Смелее! ― ободрила мальчика самая молодая член жюри Милана Максимилиановна.

Ученики ещё не привыкли к отчеству новенькой учительницы и обращались к ней (как, впрочем, и коллектив педагогов) по-простому ― Милана.

Гриша прочистил горло схожим звуком (позаимствовал у Георгия Григорьевича) и принял соответствующую моменту позу. Однако, сразу же преобразился в обычный вид, свойственный дружеской обстановке.

– Знаете, я заранее знал, что мне разрешат выступить первым… Сами понимаете: начинать ― тяжкое бремя!

Учителя улыбнулись. Дети отреагировали смешками. Анна Ерофеевна привстала и покачала головой в знак неодобрения.

– Я подумал… ― произнёс Гриша, подняв глаза вверх, ― и решил выбрать произведение… любимое, точнее ― любимого… поэта.

Георгий Григорьевич напрягся в ожидании непредсказуемого, и не напрасно, как позже выяснилось.

– Александр Блок! ― торжественно объявил выступающий.

– Гриша, у нас современные поэты ждут, а ты возвращаешься в прошлый век, ― тихо подсказала Анна Ерофеевна.

– Александр Блок и поныне современный, как никто другой… из нынешних! ― заявил Гриша и встал в горделивую позу, потом всё же смягчился и сказал: ― Я и современный стих приготовил, но сейчас вот захотелось Блока.

В жюри переглянулись: кто пожал плечами, кто заморгал, кто замер в ожидании решения председателя ― многоуважаемого Георгия Григорьевича. Ситуацию спасла Милана.

– Давайте послушаем Блока. Пусть это будет эпиграфом к последующим выступлениям. А следом Григорий Георги… простите, Гриша расскажет и современное.

– Хорошо, ― согласился председатель.

Остальные члены жюри закивали, не имея ничего против. Гриша стоял молча, будто задумался и полностью ушёл в себя.

– Слушаем. Начинай, ― произнесла одобрительным тоном Анна Ерофеевна.

Гриша начал в спокойной манере, но с каждым словом усиливал элемент драматизма.

Протекли за годами года,

И слепому, и глупому мне

Лишь сегодня приснилось во сне,

Что она не любила меня никогда…

Учителя, похоже, оказались в недоумении ― как реагировать на столь взрослое произведение, ― но понимание ситуации конкурса заставляло не обращать внимания.

Гриша после небольшой паузы вздохнул и продолжил.

Только встречным случайным я был…

– почти выкрикнул он.

Только встречным я был на пути!

Но остыл тот младенческий пыл…

Мальчик выдохнул вместе с воздухом остатки душевного напряжения и продолжил спокойнее.

И она мне сказала: «Прости!»

Гриша сделал паузу, оглядел зал, будто проверяя, слушают ли его. Дети почти не смотрели на выступающего: вертелись, переговаривались вполголоса, занимались телефонами. Немногочисленные родители одёргивали их, но безрезультатно. Члены жюри изображали повышенное внимание. Со сцены прозвучало:

А душа моя прежней любовью полна,

И минуты с другими отравлены мне…

Мальчик почесал затылок и опять ушёл в себя, опустив глаза. Все терпеливо ждали завершения. Наконец Ершов сделал театральный жест рукой и обратился к жюри:

– Я всем сердцем понимаю душевные переживания поэта. Это созвучно и моим мыслям. Вот только вызывает непонимание, даже недоумение фраза «минуты с другими отравлены мне». Как минуты могут быть отравлены ― он же не умер?!

Завуч открыла рот, Георгий Григорьевич крякнул, раздумывая, как лучше пояснить ребёнку. Представитель от родителей сжал рукой лицо, отчего оно приняло гримасу отчаяния. Находчивая Милана пояснила:

– Поэт назвал минуты отравленными, потому что они ничего не дали ему: ни радости, ни удовле… ни удовольствия. Он понимает… запоздало, что напрасно проводил время в обществе других женщин, что ему дорога лишь одна.

– Но она же обманщица! ― в отчаянии вскрикнул Гриша.

– Понимаешь, во взрослой жизни много сложностей. Со временем тебе станут понятны переживания и Блока, и других поэтов, писавших о любви.

– Всё-таки, я повторяю: мне понятны его переживания, ― не сдавался Ершов.

– Просто замечательно, ― вступила в разговор Анна Ерофеевна, ― что умеешь сопереживать другим людям! Предлагаю пока оставить в покое эту фразу ― у нас же конкурс. Гриша ты обещал современное прочесть.

– Я ещё Блока не закончил читать.

Жюри в полном составе уныло сникли, опустив плечи.

– Что ж, заканчивай, ― согласилась завуч.

Среди зрителей возник неуправляемый шум и прибавилась возня. Анна Ерофеевна встала.

– Ребятки, нельзя ли потише!

Встал ученик четвёртого класса высокорослый Кочкин.

– Что тебе? ― спросила завуч.

– Да я это… хотел доходчиво объяснить Ершову про отравленные минуты.

Анна Ерофеевна поморщилась. Кочкин, не ожидая разрешения, развеселившись, начал излагать, глядя на Ершова:

– Гришка, помнишь, как твоя подружка Катька ушла в кино с Васькой, а ты назло ей целовался с Алисой. Ты же потом понимал, что напрасно поцеловал некрасивую девчонку. Ни удовольствия, ни престижа!

– В жюри ахнули. Дети в зале развеселились. Алиса вскочила и выбежала из зала.

Анна Ерофеевна приподнялась, намереваясь пресечь незапланированное действие. Георгий Григорьевич удержал её за руку. «Не стоит», ― шепнул он. Сообразительная Милана обратилась к залу с улыбкой:

– Ребята, о ваших отношениях можно и весело, и серьёзно поговорить позже… если захотите. Хочется послушать конкурсантов. Они же готовились!

Дети на удивление быстро смолкли.

– Кто у нас следующий? ― тихо спросил Георгий Анну Ерофеевну.

Ершов расслышал шёпот и заявил:

– Минуточку! Я не закончил читать Блока… А Кочкин врёт всё!

– Гриша! Не сейчас, ― улыбнулась мальчику Милана.

Мальчик вздохнул и совершенно невыразительно скороговоркой выпалил:

…Та же дума и песня одна

Мне звучали сегодня во сне.

– Теперь всё, ― оповестил чтец.

– Хорошо! Молодец! ― похвалил Георгий Григорьевич. ― Можешь пройти в зал.

– А современное… ― воспротивился Ершов. ― Я же готовился.

– Читай, ― упал духом учитель.

Гриша воодушевился, высоко поднял голову и в ритмичном темпе затараторил:

Зеленеющее лето,

Солнце яркое с утра.Тёплым бархатом одетаЭта дивная пора…

Ершов сделал паузу, поморгал учащённо и вдруг ни с того, ни с чего произнёс:

На улице град и гроза, гололёд.

Гуляет повсюду весёлый народ…

– Григорий, это что? ― спросил удивлённый Георгий Григорьевич.

– Вот и я думаю: что это?! ― сказал Ершов. ― Лето, лето… ни привета, ни ответа.

В зале тоже замерли: что случилось с Ершовым. Гриша, не дожидаясь недоуменных реплик, пояснил:

– Я иронизирую по поводу современных стихов. Как они далеки от Блоковских!

Вездесущая Милана решила навести порядок в мыслях ученика.

– А ты разве многих современных поэтов знаешь?! Где ты искал стихи для конкурса?

– В интернете… Какие попались, такие и читал.

– Вот видишь: какие попались. Тебе ещё учится да учится, чтобы составить мнение, основанное на больших знаниях.

– Согласен, буду учиться, ― согласился Ершов и спрыгнул со сцены.

– Гриша! ― окликнула его Милана. ― Ты замечательно читал Блока!

Григорий Ершов прошёл на задний ряд, а на сцену пригласили изменщицу Катю. Девочка грациозно взошла по ступенькам, высоко подняв голову, уверенно прошествовала к середине сцены и замерла на несколько секунд. Эффект паузы сработал ― зал затих.

– Стихотворение неизвестного поэта Льва Кравцова «Голуби», ― объявила Катя.

– Почему неизвестного? Раз уж назвала имя и фамилию, то какой же неизвестный?! ― не вытерпел Георгий Григорьевич.

– Неизвестный в высших литературных кругах… местный какой-то, ― сказала девочка и начала декламировать.

Голуби в луже купались с утра.

Позже явилась во двор детвора.Голуби стаей снялись, улетели.Дети впорхнули на горки, качели…

― Где они выискивают подобные шедевры, с позволения сказать? ― шепнула Анна Ерофеевна Георгию Григорьевичу.

– Не будем мешать, ― ответил он.

Милана покосилась на них, и удвоила внимание к теме, заложенной автором в произведении. Впрочем, в прозвучавшем коротком стихотворении не так легко было осознать глубинный смысл. Закончив читать, Катя обратила взор на жюри.

– О чём же это стихотворение? ― спросила Анна Ерофеевна.

– О голубях… они тоже хотят…

– Кушать, ― выкрикнул кто-то с задних рядов.

Дети засмеялись. Катя изогнула губы в злобном выражении и, сдвинув брови, уставилась в зал, видимо, желая дать отпор наглому насмешнику.

– Голуби тоже люди, они тоже хотят весело провести время, а дети им своими криками прохода не давали, ― выпалила девочка на одном дыхании.

– А если они как люди, с ними и поговорить можно, ― сказал всё тот же Кочкин.

– Кочкин врёт… Он всегда врёт! Я не целовалась с Васей. Мы только обсуждали фильм.

В зале вновь возник хаос. Обладательница красного диплома Милана умело восстановила равновесие:

– Кочкин, пожалуйста, не говори громко. Вы позже с Катей обсудите тему голубей… если возникнет желание. Мы и так задерживаем конкурс отступлениями.

Тишина длилась краткое мгновение. Кочкин встал и проворчал:

– Кочкин, Кочкин, всё время Кочкина склоняют. Хоть фамилию меняй!

И вновь взрыв смеха. Анна Ерофеевна постучала по столу толстой тетрадкой, требуя тишины. Конкурс продолжился. На сцену вышла Наташа Розова.

– Стихотворение некоего… Декабриста, что ли, ― начала она.

Анна Ерофеевна схватилась за голову.

– Кто их так готовил к выступлению?! ― высказала она своё недоумение Георгию.

Наташа дождалась тишины и начала выразительно читать.

Я родился в далёком году сорок пятом…

– Старушка уже, ― не удержался какой-то малолетний хулиган.

Чтица словно не заметила и спокойно продолжила:

Над страной грохотали салюты.

Возвращались с победой живые солдаты

Через долгие годы и дни, и минуты…

Далее конкурс продолжался без эксцессов…

Через два утомительных часа жюри отпустило зрителей на отдых, а сами приступили к обсуждению. Получилось так, что каждый член авторитетного состава предлагал свою кандидатуру победителя. Единодушного мнения не было. О выступлении Гриши Ершова как-то забылось. Представитель родительского комитета робко высказался:

– По мне, так лучше Ершова никто не читал.

– Се-мён Семёныч! ― упрекнула его Анна Ерофеевна. ― Балаган устроил ваш Ершов. Артист должен соблюдать… определённый порядок, находясь на сцене. А он?..

– Вообще-то, я Семён Иванович, ― уточнил родитель. ― Всё равно продолжаю придерживаться своего мнения.

– У нас конкурс современной поэзии, а мы вдруг объявим победителем чтеца Блока, ― сопротивлялась Анна.

– Предлагаю выдать первый приз троим участникам: Ершову Григорию, Кате Зотовой и Наташе Розовой, ― сказала проницательная Милана.

С Миланой согласились и попросили её пригласить зрителей на церемонию…

Спустя полчаса Милана Максимилиановна встретила в коридоре Ершова.

– Гриша, скажи по секрету… только честно: твоё выступление не было шуткой или розыгрышем?

– Ну что вы, Милана Максеволевановна!

Гриша пошёл тихим шагом, не оглядываясь. Милана вздохнула: «До чего сложные они ― нынешние дети!»

Мечта актрисы

Писатель Владислав Славянский (настоящая фамилия Осинцев) после выхода из печати последней книги попал под огонь неприязненной критики, и не только профессионалов. Его пригласили на телевидение, чтобы разобраться, почему читатели возмущены вышедшим в краевом издательстве романом. Огласка отразилась оглушительным резонансом. Отвернулись друзья, не здоровались знакомые, а соседи так просто хлопали дверьми при виде Осинцева. Книга на самом деле получилась скандальной. Только Владислав считал, что принципиальность важна и в литературе. Семейная жизнь у него не удалась. Когда Осинцев уволился с работы, чтобы заняться писательством, ушла жена, считая супруга нищим. «Откуда у начинающего писаки деньги?!» ― усмехалась она. Когда невзгоды окончательно заполонили жизнь Владислава, он решил уехать куда-нибудь, где его не знали и не слышали о писателе Славянском. Так он оказался в небольшом, но довольно красивом, изумительном городке с названием Юность. Городок этот, словно сошедший с полотна импрессиониста, утопал в зелени скверов и узких улочек, вымощенных брусчаткой. Воздух здесь был пропитан ароматом цветущих лип, а тишину нарушал лишь шелест листвы да редкие голоса прохожих.

Удивительным оказалось то, что жильё здесь стоило недорого. Небольшого запаса средств хватило Осинцеву на покупку однокомнатной квартиры в трёхэтажной доме. Владислав планировал найти работу, чтобы иметь пусть небольшой доход, и продолжить писать, лучше под другим псевдонимом.

Окна выходили на восток, и по утрам его будило солнце. Однако, через несколько дней после заселения Владислав был разбужен звонким голосом ребёнка, похоже ещё маленького ― лет двух-трёх. Писатель отнёсся к происшедшему спокойно: его не раздражали ни детский плач, ни радостные возгласы. Днём Владислав ходил по городу, искал вакансии на немногочисленных предприятиях. Ещё гулял по паркам, скверам: знакомился с Юностью. По вечерам голос ребёнка не слышался.

Однажды из-за дождя Осинцев остался дома. Ближе к полдню послышался знакомые звуки заливистого смеха и вскрики удивления. «Только проснулся малыш, что ли?» ― подумал Владислав. В течение дня детские возгласы раздавались несколько раз. Поздним вечером, уже засыпая, Владислав подумал о ребёнке, ему показалось странным однообразие издаваемых звуков. Малыш никогда не плакал, не просил ничего, не звал маму. На следующий день Осинцев завёл знакомство с пожилой женщиной из его подъезда. Она жила на первом этаже, и, по мнению Владислава, должна была слышать голос ребёнка.

– Нина Игнатьевна, а кто живёт в четвёртой квартире? У них такой забавный малыш.

– Артистка там живёт. Ариадной зовётся. Она уже не служит в театре, в кино не снимается. Затворницей стала. А про ребёнка не знаю. Может, кто в гости приходит? Не знаю даже, что сказать.

– Спасибо за информацию. Спрошу соседей из шестой квартиры, или кто наверху живёт.

– В шестой никто не живёт ― они на даче летом обитают. Так что на втором этаже только вы да Ариадна. ― Нина подумала и пояснила: ― У нас дом старый, стены толстые. Может у вас, Владислав, звуки доносятся через розетки для электричества.

– Может и так, ― согласился Владислав и отправился в привычный поход.

Осинцева взяли на работу в мебельный цех сборщиком. Предприятие изготовляло столы и стулья для новой школы, что означало кратковременное трудоустройство.

Позже Осинцев познакомился с другими жителями дома. На третьем этаже первого подъезда (где жил и Владислав) про детей у Ариадны никто ничего не знал. Писатель считал такое положение странным. Почему ребёнка не выводят на улицу? Если Ариадна затворница, то кто ей приносит продукты?

Любопытство заставило Осинцева предпринять кое-какие ухищрения, чтобы разгадать секрет странной соседки. В субботу он расположился на лавочке, подальше от двери в подъезд, за рядом деревьев. Владислав видел, кто входил и выходил. Всех жильцов он уже знал в лицо. Но вот вышла бодрой походкой стройная женщина в чёрных очках и с платком на голове. Она быстро пошла вдоль здания и скрылась за углом. «Была в гостях у кого-то», ― решил Владислав. Через час или чуть больше к подъезду приблизилась незнакомка в яркой кофточке, привлекающей внимание. Она вошла, а Владислав проводил её взглядом и продолжил наблюдение. Он видел только жильцов дома, посторонние больше не проходили.

Когда часы показали четырнадцать десять, Осинцев начал сомневаться в успехе своего занятия. «Похоже, так ничего я не выясню, ― рассудил он, ― мало ли кто к кому ходит. Если предположить, что дама в очках и есть Ариадна, то должна была вернуться. Никто не оставляет дома маленьких детей на несколько часов. С другой стороны, женщина в яркой одежде явно засиделась в гостях». В конце концов Владислав задумал опросить соседей, не наведывались ли к ним гости. Он встал и направился ко входу. Навстречу вышла Нина.

– Добрый день, Нина Игнатьевна!

– Здравствуйте, Владислав! Знаете, у нас тут споры начались, откуда вы появились, чем занимаетесь. Может, по секрету шепнёте мне, а то я от любопытства сгораю.

Нина заговорщически прищурила глаз. Владислав улыбнулся и едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Работаю в мебельном цехе. А приехал сюда потому, что люблю путешествовать. Теперь моя очередь спрашивать. К кому приходит молодая стройная женщина? Сегодня она была рано… на голове платок, тёмные очки.

– А я откуда знаю?! Понятия не имею. А что она натворила? Украла или…

– Ничего, ― поспешил заверить Осинцев, ― я от любопытства сгораю.

– Да вы озорник, Владислав!

Нина отправилась по своим делам, А Владислав вошёл в подъезд, прислушался у дверей второй и третьей квартир. Разговоров не услышал. Затем поднялся на третий этаж, так же постоял у каждой двери, послушал. «Не может быть, чтобы гостья сидела тихо, ― размышлял Осинцев. ― Значит…» Он не успел додумать, что именно значит таинственное исчезновение не проживающей здесь женщины, потому что резко открылась дверь девятой квартиры. Владислав едва успел отпрянуть от двери восьмой. Оглянулся: вышел пенсионер по имени Пётр.

– У них никого дома нет, ― сообщил он. ― На даче. Затопили?

– Нет. Пётр Иванович, скажите, к вам не приходила сегодня гостья.

Пётр удивлённо глянул и отрезал:

– Нет. А что?

– Извините, ничего… просто хочу кое-что выяснить.

Пётр пожал плечами и начал спускаться. Владиславу пришлось последовать за ним.

Прошло ещё несколько дней. В квартире Ариадны только раз слышался детский голос, но в позднее время, когда малыши уже спят. У писателя вновь разгорелся интерес. Если в рабочие дни он рано выходил из дома на работу, то в выходные появлялась возможность возобновить слежку. Ранним субботним утром занял наблюдательный пост. В восемь часов из дверей показалась женщина, фигурой похожая на ту даму в тёмных очках. Только у этой очки были обычными. На голове шляпка. Обычное платье. Она посмотрела влево-вправо и энергично пошла к выходу со двора. Владислав ещё раз глянул на неё, отвёл взгляд… и вдруг осознал, что тогда, неделю назад, он обратил внимание на туфли дамы в платке. Поразительно похожи! Да и походка та же. Неужели…

Владислав спонтанно вскочил и торопливо пошёл за женщиной. Он следовал за ней в отдалении, впрочем, предосторожность была излишней. Дама ни разу не оглянулась. На маленькой площади возле фонтана она присела на лавочку, выполненную из металлических прутьев затейливым орнаментом. «Похоже на старину», ― подумал Осинцев и устроился на другой лавочке, метрах в двадцати. Женщина сняла очки, убрала в сумочку. Владислав разглядел её лицо: оно подсказало, что походка и фигурка молодили её. «Около пятидесяти», ― оценил Владислав. Как писатель, мысленно создал портрет: «Её лицо, бледное как лунный свет, хранило следы былой красоты, а глаза, словно два тёмных озера, таили в себе бездну невысказанных историй».

Дама мечтательно созерцала небо, птиц, опустившихся стаей у фонтана. Казалось, ничего её не тревожит, никуда она не торопится, просто её нравится так сидеть, наслаждаться солнечными лучами, зеленью листвы и воркованием голубей. Писатель и сам проникся таким настроем, и в состоянии умиротворения без размышлений встал и подошёл к той лавочке.

– Позвольте присесть, ― попросил он.

Дама рассеянно посмотрела на него, но всего на миг, и вновь отвела взгляд в неизвестность. Владислав не дождался ответа, осторожно опустился на другой конец лавочки. Женщина не отреагировала.

– Извините, что потревожил вас! Я тоже люблю бывать здесь… такой чудесный вид!.. Некоторые люди любят кормить голубей, а вы?

Дама настороженно глянула.

– Голубей? Я боюсь их, ― сказала она тихо.

– Почему? ― не удержался от вопроса Осинцев.

Её глаза забегали, изменилась поза.

– Но они забавные, ― произнесла собеседница артистично, ― они напоминают…

Она не уточнила, что именно напоминают голуби. Писатель Славянский вновь проснулся в Осинцеве. Как автор, он любил разбираться в психологических тонкостях натур. Первое впечатление о незнакомке сложилось. И ещё появилось интуитивное предположение, кто она.