24 миллиметра. Крах структуры в соснах Академгородка

«Переработал. Просто переработал. Нужно уйти отсюда. В Речушке я подцепил какую-то инфекцию. Плесень. Споры грибка. Это аллергия на плесень», – он лихорадочно выстраивал линию психологической защиты, вытесняя мысль о той нелепой мыши на периферию сознания.

Он собрал вещи, двигаясь резко и неэстетично – в противовес своему обычному спокойному стилю. В лифте Технопарка он прижался лбом к холодному металлу. Металл обжёг его холодом, и это на секунду принесло ясность.

– Вы в порядке, Андрей? – спросила коллега, зашедшая на пятом этаже. Он не ответил. Он просто смотрел на её руку, лежащую на поручне – кожаная сумка, небрежный жест. Ему хотелось закричать: «Не шевелись! От твоего движения больно моему зрению!».

Он вылетел из здания, сел в машину и рванул с места, нарушая тишину Академа визгом шин. Ему нужно было домой. К Марине. Туда, где безопасно. Где сосны и книги должны были защитить его от того, что мир стал «шершавым».

Он ещё не осознавал, что «безопасных мест» больше не существует. Весь его мир превратился в территорию трения. Каждая молекула кислорода, которой он дышал, теперь вступала в конфликт с его пораженной нервной системой.

Его «операционная система» начала разрушаться, не успев даже выдать финальный отчет о сбое.

Разгон процессора

На следующее утро Андрей проснулся не от шороха сосен, а от мощного внутреннего толчка, словно его нервная система получила прямой разряд от мощного аккумулятора. Состояние «трения», мучившее его накануне, не исчезло бесследно, но странным образом трансформировалось. Чувствительность больше не причиняла боли; она превратилась в сверхпроводимость.

Он соскочил с кровати – движение было таким стремительным, что он едва не потерял равновесие. Мышцы звенели. Он ощущал каждый пучок волокон, каждую связку, словно его тело превратилось в идеально настроенный струнный инструмент. Андрей подошел к окну и замер. Солнце, поднимавшееся над Академгородком, заливало комнату таким ярким светом, что цвета казались не просто насыщенными – они кричали. Зелень сосен за стеклом приобрела изумрудную, фрактальную четкость. Он видел каждую ворсинку на занавеске, каждую пылинку в луче света, и его мозг обрабатывал эту лавину информации с пугающей легкостью.

«Вот оно, – подумал Андрей, и эта мысль отозвалась в нем сладким электрическим ознобом. – Интеллектуальный пик. Предел калибровки».

На микроуровне, скрытом под куполом черепной коробки, происходила катастрофическая имитация эволюции. Вирус бешенства захватил лимбическую систему и теперь методично «выкручивал» настройки гиппокампа и миндалевидного тела на максимум. Биологически это напоминало короткое замыкание в цепях управления эмоциями и вниманием. Вирионы блокировали ингибиторы – естественные «тормоза» мозга. Ацетилхолин и дофамин выбрасывались в синаптические щели в дозах, граничащих с летальными. Организм Андрея работал в режиме критического перегрева, но из-за нарушения обратной связи мозг интерпретировал этот хаос как состояние божественного озарения. Это был классический разгон – повышение тактовой частоты перед тем, как материнская плата начнет плавиться.