24 миллиметра. Крах структуры в соснах Академгородка

Сегодня вирус прошел первые пять миллиметров его нервного волокна. Андрей пил чай с лимоном, слушал Лену Виенну и чувствовал себя хозяином судьбы. Его мозг, вершина эволюции, еще не подозревал, что по его собственным линиям электропередач уже летит чужеродный код, цель которого – полная перезагрузка системы. И что «стоп-крана» у этой системы нет.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила Марина, заметив, что он слишком долго смотрит на одну точку на стене.

– О точности, – ответил Андрей. – О том, как важно не пропускать ошибки на раннем этапе.

Он крепко сжал её ладонь своей правой рукой. Кожа Марины была прохладной. Его ладонь – слишком горячей.

Это был первый незаметный симптом, но для Андрея он стал лишь очередным фактом приятного вечернего тепла. Система была еще стабильна. Но её таймер уже начал обратный отсчет.

Нулевая стадия

Андрей лежал, глядя на то, как пылинки танцуют в луче света, и ощущал своё тело как безупречный механизм. После поездки в Речушку прошло двое суток, и за это время его организм, казалось, совершил полный цикл обновления. Тот микроскопический инцидент в подвале – нелепая летучая мышь, острый укол зубов, паника секундного свойства – теперь казался Андрею досадным помеховым шумом, который он успешно отфильтровал. Он поднял правую руку и посмотрел на указательный палец. Кожа была абсолютно гладкой. Розовое пятно исчезло, не оставив даже намёка на шрам. «Регенерация по высшему классу», – подумал он с мимолётным удовлетворением.

Его взгляд упал на простыни. Он остро и почти болезненно наслаждался их текстурой – это был стопроцентный длинноволокнистый хлопок плотного плетения. Андрей чувствовал этот танец: прохлада ткани, её сопротивление, едва уловимый аромат свежести. Он ощущал себя творцом, который сам выбрал каждую деталь своего окружения, и теперь это окружение отвечало ему взаимностью.

На кухне его ждала Марина. Она стояла у окна в длинной шёлковой рубашке, и её фигура в контровом свете казалась вырезанной из тёмной бумаги. – Доброе утро, – сказала она, не оборачиваясь, лишь по движению воздуха угадав его присутствие. – Ты сегодня какой-то… особенно тихий. Обычно в тебе слышна работа кулеров, а сегодня – полная тишина.

– Режим энергосбережения в ожидании большого пуска, – отозвался Андрей, подходя к ней сзади и обнимая за плечи. Контраст текстур был его наркотиком: грубая хлопковая ткань его пижамы против холодного, текучего шёлка её рубашки, а под этим шёлком – тёплая, живая кожа, пульсирующая жизнью. Это было самое сильное «тактильное событие» дня. Андрей закрыл глаза, впитывая этот момент. Он был на вершине контроля. Он владел информацией, он владел ресурсами, он владел своим телом.

В этот самый миг, пока он наслаждался близостью, глубоко в его правом предплечье происходила тихая революция. Миллионы вирусных копий уже не плавали в межклеточном пространстве – они осели в аксонах нервов, отвечающих за чувствительность и движение. Вирусные капсиды, эти идеальные белковые пули, двигались внутри нервного волокна, используя динеиновые моторы клетки. Они поднимались вверх со скоростью двенадцати миллиметров в сутки. Пятьсот микрометров в час. Почти незаметный, но неумолимый марш смерти по нейронным магистралям. Код вируса не нуждался в уведомлениях. Он просто исполнялся.

Андрей взял чашку чая, но прежде чем сделать глоток, его взгляд снова упал на «Силу прикосновений», лежавшую на краю стола. Он бережно перевернул страницу, на которой остановился вчера ночью.

– Слушай, Марина, – он поднял глаза на жену. – Я тут вчера дочитал главу о влиянии тактильности на автономную нервную систему. Удивительно, как Артемьева связывает кожные рецепторы с внутренними органами. Там целый раздел посвящен тому, как нежные прикосновения снижают уровень кортизола и помогают в лечении СРК.

Марина замерла с чайником в руке. Тема синдрома раздраженного кишечника была для неё «тихим проклятием» последних лет – следствием бесконечных дедлайнов и ландшафтных проектов.

– Серьезно? Про СРК? – она недоверчиво прищурилась. – Я два раза её читала, как я могла это пропустить? Я думала, там больше про психологию, про нежность, про… ну, метафизику контакта.

Андрей иронично усмехнулся, постукивая длинным пальцем по строчкам книги.

– Это потому, что ты ищешь в тексте чувства, а я – алгоритм. Она там пишет: мозг, лишенный правильных сигналов от рецепторов, начинает терять калибровку внутренних систем. В какой-то момент, если тело не получает подтверждения реальности через касания, мозг начинает имитировать реальность, создавая своего рода сенсорные галлюцинации. В моей сфере это называется «синтетическими данными». Если входящего сигнала нет – система генерирует шум, чтобы заполнить пустоту.

Марина подошла ближе, заглядывая в книгу через его плечо. – И правда… Она говорила о тактильной депривации, приводящей к психосоматическим болезням. Боже, Андрей, ты единственный человек, который может найти рецепт от моего живота в книге по философии чувств.

– Это значит, – он притянул её к себе, чувствуя под пальцами тонкий шёлк её рубашки и то самое, уже пугающе острое тепло её тела, – что нам стоит быть более тактильными. Чисто в медицинских целях. Тебе – для снижения стресса, мне – чтобы моя «операционка» не начала выдавать синтетический мусор вместо реальности.

Марина засмеялась, прижимаясь к нему. – Какой же ты дурында со своими терминами, Воронцов. Но спасибо. Надо будет перечитать внимательнее. Артемьева всё-таки глубже, чем кажется на первый взгляд, да?

– Оболочка всегда обманчива, – Андрей поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. – Важна структура, которая под ней.

Он выпустил её из объятий, не подозревая, насколько пророческими были его слова о галлюцинациях. Вирус внутри него уже готовил свои «синтетические данные». Его нервные окончания, пораженные белками бешенства, вот-вот должны были начать транслировать в мозг чудовищный, искаженный шум, который его разум, обученный структурировать хаос, сначала примет за новую, более высокую форму реальности.

Предложение Андрея «стать более тактильными» теперь висело в воздухе как горькая, невидимая ловушка. Ибо скоро любое его касание к Марине, любое подтверждение того, что они реальны, станет для него физической детонацией, разрушающей последние связи с миром разума.

– Ты слишком много думаешь о данных, Андрей, – Марина коснулась его плеча. – Иногда прикосновение – это просто прикосновение. Без слоев логики.

Он накрыл её руку своей. Кожа была тёплой, почти горячей. И снова – этот электрический разряд, это мимолётное, но мощное усиление чувствительности. Ему на мгновение показалось, что он чувствует пульсацию её капилляров.

«Слишком остро», – пронеслось в голове, но он тут же задвинул это ощущение в архив.

В этот самый час вирус бешенства, преодолевший первый крупный узел периферической нервной системы, уже находился на магистральном пути к спинному мозгу. Вирионы использовали ретроградный транспорт внутри аксонов со скоростью около миллиметра в час. Это был тихий, методичный захват «информационных линий» организма. Пока Андрей анализировал структуру заброшенных колонн в «Речушке», вирус анализировал структуру его собственных нервных окончаний. Каждая синаптическая щель была для него открытыми воротами, каждый нейрон – серверной, которую нужно было взломать.

Ирония заключалась в том, что на этой стадии вирус вызывает состояние, похожее на гиперстимуляцию. Андрей чувствовал себя «заряженным» именно потому, что вирус начал изменять электролитный баланс в его клетках, подстегивая проводимость нервных путей. Он принимал начало разрушения за эволюцию.

– Ладно, – сказал Андрей, отставляя чай. – Пора в «Гуси». У меня сегодня встреча с инвесторами проекта ревитализации. Нужно показать им, что «Речушка» может снова стать центром силы.

– Обещай, что не будешь там перенапрягаться, – Марина смотрела на него с легкой тревогой, которую она сама не могла объяснить. – У тебя глаза… слишком яркие сегодня. Как будто ты выпил ведро кофе.

– Это драйв, Марина. Чистый творческий драйв.

Он вышел из дома, и весенний воздух Академгородка ударил ему в ноздри сотнями запахов – влажной хвои, бензина, прелых листьев и чей-то дорогой парфюмерии. Раньше он не различал их в такой палитре. Мир словно выкрутил регуляторы «насыщенность» и «контраст» на максимум.

Сев в машину, Андрей снова включил музыку Lena Vienna. Звук обрушился на него лавиной. Вибрации сабвуфера отдавались в позвоночнике так отчетливо, что он на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Он прибавил громкость. Ему хотелось больше этого «тактильного звука», больше ощущений.

Машина плавно тронулась. Дорога до Технопарка казалась ему коротким полетом через цифровую матрицу. Всё было на своих местах. Всё подчинялось его воле. Он чувствовал себя абсолютно живым. Самым живым в этом тихом, сонном городке ученых.

Он не знал, что «Нулевая стадия» – это всего лишь штиль перед биологическим штормом, который не оставит камня на камне от его структуры. Что это чувство могущества – лишь последний подарок умирающей нервной системы.

Технопарк в этот день казался Андрею декорацией к фильму о безупречном будущем. Оранжевое стекло башен «Гусей» отражало небо с такой резкостью, что линии казались прочерченными лазером. Андрей шел по холлу, и его шаги по полированному граниту отдавались в ушах сухим, четким ритмом.

Он чувствовал себя необычайно легким. Каждое движение – поворот головы, нажатие кнопки лифта, даже простое моргание – приносило странное, почти физическое удовольствие. В своей книге Владислава Артемьева писала о том, насколько критична сенсорная наполненность для правильной работы всех систем организма, от иммунитета до психики. Андрей думал об этом, глядя на свое отражение в зеркальной стене лифта. «Мы – существа, рожденные для контакта, – размышлял он. – Но мы заменили контакт симулякрами. Возможно, мой нынешний подъем – это просто запоздалый ответ системы на качественный отдых и правильные сенсорные стимулы последних дней».

Он зашел в конференц-зал. Инвесторы и ведущие инженеры уже ждали его.

– Андрей Сергеевич, мы посмотрели превью облака точек, – начал один из партнеров. – Детализация впечатляет. Но есть вопрос по срокам обработки подвальных помещений. Там же хаос. Как вы планируете структурировать эти руины?

Андрей подошел к экрану. В этот момент он ощутил, что свет проектора кажется ему избыточным – слишком ярким, слишком «белым». На мгновение в глазах мелькнула острая вспышка, но он тут же взял себя в руки.

– Хаоса не существует, – спокойно ответил он, и его голос прозвучал удивительно резонирующе, заставив присутствующих примолкнуть. – Есть только недостаточный уровень анализа. То, что вы называете руинами «Речушки», для системы является лишь набором координат. Я настроил алгоритм так, что он восстанавливает геометрию стен по уцелевшим фрагментам. Мы не просто оцифровали здание. Мы сняли его «тактильный отпечаток».

Он говорил долго, вдохновенно, и коллеги смотрели на него с невольным восхищением. В его логике не было ни единого шва. Мозг Андрея сейчас работал в режиме гиперпроводимости. Он связывал разрозненные данные в стройные теории быстрее, чем когда-либо.

Ни один из врачей – даже лучших в Кольцово – на этой стадии не обнаружил бы в нем ничего странного. Но если бы кто-то мог заглянуть под оболочку его периферических нервов, он увидел бы пугающую картину. Вирус уже не просто «ехал» по нервам – он начал свою тихую интеграцию. Он не разрушал клетки – пока нет. Он заставлял их работать интенсивнее. Нейроны под воздействием вируса начинают посылать импульсы с повышенной частотой. Это и есть та самая ложная «сверхсила», которую чувствует зараженный в последние мирные дни. Организм буквально горит ярче перед тем, как погаснуть.

Завершив встречу, Андрей почувствовал не усталость, а какой-то зудящий, электрический азарт. Он решил пройтись по Технопарку пешком, вместо того чтобы сразу сесть в машину.

На открытой террасе между башнями дул весенний ветер. Андрей замер. Ощущение воздуха на лице стало почти невыносимо детальным. Он чувствовал каждое движение молекул, холодную влажность потока, мельчайшие частицы пыльцы. В книге «Сила прикосновений» много внимания уделялось тому, как современный мир погружает нас в тактильную депривацию – мы не чувствуем ветра, мы не чувствуем текстур, мы живем в пластиковых коконах. И Андрей, наслаждаясь этим острым приливом чувств, думал: «Владислава права. Мы слепы и глухи в своей безопасности. Нужно просто позволить себе ощущать мир на полной громкости».

Он заехал в кафе – популярное место среди ученых Академа. За соседним столиком обсуждали потепление климата в Новосибирске и чем это нам в дальнейшем грозит. Андрей прислушивался, и его слух тоже казался ему сверхъестественно чутким – он различал звон чайной ложечки о блюдце на другом конце зала как удар колокола.

«Надо будет купить Марине новый аудио-комплекс, – отметил он про себя. – Качество звука сейчас критически важно».

Он вернулся домой, когда солнце уже начало садиться за соснами, окрашивая лес в багровые и золотые тона. Марина была в саду – она подрезала какие-то кусты, и её движения в вечернем свете казались Андрею танцем.

– Ты сегодня светишься, – сказала она, встречая его у порога. Она потянулась, чтобы поцеловать его, и Андрей на секунду отшатнулся. Это был первый микро-звонок. Импульс от её касания к его щеке показался ему слишком резким, почти как обжегший кожу ток. Но он тут же улыбнулся и обнял её в ответ, гася это чувство.

– Удачный день, Марина. Я чувствую, что мы на пороге чего-то по-настоящему масштабного. У меня такое ощущение, что я наконец-то вижу мир таким, какой он есть – во всей его сложности и взаимосвязанности.

Вечером они сидели в тишине. Андрей не хотел включать свет – даже мягкий свет лампы казался ему теперь излишне агрессивным. Они слушали, как за окном шумит лес. Внутри него уже затихала Нулевая стадия.

Вирус вошел в дорсальные корешки спинного мозга. Он достиг «главного сервера» организма. Путь наверх, к стволу головного мозга, к лимбической системе, теперь был открыт и свободен. Пакеты данных со смертью были загружены на 80%.

– Завтра будет еще лучший день, – прошептал Андрей, засыпая.

Он спал глубоко, но его сон уже был наполнен странными, фрактальными узорами, которые его мозг пытался интерпретировать как программный код, не понимая, что это – шум распадающейся операционной системы.

Завтра он проснется в другой реальности. Мир Нулевой стадии, мир безупречного порядка и контроля, остался в прошлом.

Впереди было Трение Реальности.

Трение реальности

Первое системное предупреждение пришло не в виде боли, а в виде нарушения текстуры. Прошло ровно двенадцать дней после поездки в «Речушку». Это был обычный четверг, один из тех прозрачных весенних дней в Академгородке, когда воздух кажется настолько разреженным и чистым, что мысли должны летать в нём беспрепятственно, как пакеты данных по оптоволокну.

Андрей сидел за своим дубовым столом, работая над финальным рендерингом модели санатория. Его правая рука привычно лежала на мыши, левая – на клавиатуре. И именно в этот момент он почувствовал трение.

Сначала он подумал, что под подушечку указательного пальца попала соринка или мелкая фракция пыли. Он машинально провел пальцем по поверхности мыши, но ощущение не исчезло. Это не был зуд. Это было странное, электрическое чувство «несоответствия». Словно поверхность манипулятора, которую он до этого считал идеально гладкой, внезапно покрылась микроскопическими иглами. Сигнал от кожи в мозг шел с искажением, словно в канал связи подмешали белый шум.

Андрей поднял руку и внимательно осмотрел указательный палец. Ничего. Идеально чистая, здоровая кожа. Но как только он снова коснулся стола, ощущение повторилось. Теперь оно начало подниматься выше, к суставам. Это было похоже на то, как если бы по нервам пропустили слабый переменный ток.

«Фантомная гиперчувствительность», – поставил он диагноз сам себе. Андрей решил, что он просто перегрузил свои «входящие порты» работой над детализированной моделью «Речушки».

Он встал, чтобы сделать перерыв, и тут же заметил ещё одну странность. Звук его собственных шагов показался ему неоправданно громким. Мягкое соприкосновение домашних туфель с паркетом отозвалось в ушах сухим, колючим щелчком.

Мир вокруг словно стал «шершавым». Это и было то самое Трение Реальности – момент, когда интерфейс между его разумом и физическим пространством начал давать сбои.

– Андрей, ты идёшь обедать? – голос Марины из кухни прозвучал неожиданно резко. Обычно он воспринимал её голос как обволакивающий, тёплый поток, но сейчас звуковые волны словно физически толкнули его в барабанные перепонки.

– Да, сейчас, – ответил он, стараясь не выказать раздражения. Раздражение было новой, незнакомой эмоцией. В системе его личности гнев всегда считался неэффективным расходом ресурсов, но сегодня он ощущал, как внутри нарастает какое-то беспричинное, горячее напряжение.

В это же самое время, под его кожей, за завесой из мышц и фасций, происходило событие фундаментального масштаба. Код вируса бешенства успешно завершил транзит по периферии. Вирионы достигли дорсальных корешков спинного мозга – это были входные шлюзы «центрального процессора».

Биологически это выглядело как захват стратегического узла. Вирус внедрился в тела нейронов ганглиев спинного мозга. Он не просто присутствовал – он начал масштабную переконфигурацию клетки. Вместо того чтобы синтезировать нейромедиаторы для нормальной связи, нейрон по приказу вирусного РНК начал штамповать копии белка «динеина», превращая всё внутреннее пространство клетки в бесконечную конвейерную ленту.

Микроскопический хаос отражался в макромире Андрея как странное «дребезжание» чувств. Группы нейронов, пораженные вирусом, начали посылать в мозг ложные сигналы боли и дискомфорта – это была парестезия, классический признак входа болезни в активную фазу. Но Андрей, ослепленный своим интеллектом и верой в контроль, интерпретировал это как «напряжение архитектора».

Он вошел на кухню. Свет, падающий на стол через сосны, показался ему слепящим. Он зажмурился.

– Тебе плохо? – Марина сразу почувствовала неладное. Её тактильная интуиция, отточенная книгами Артемьевой, сработала мгновенно. Она подошла и положила ладонь ему на предплечье.

Прикосновение обожгло его. Это не было жаром – это было ощущение слишком сильного контакта. Словно она коснулась не кожи, а обнаженного нерва. Андрей непроизвольно дернул рукой.

– Просто… голова тяжелая, – выдавил он. – Солнце сегодня какое-то ядовитое. Ты замечала, как изменился спектр?

Марина нахмурилась. Она смотрела на него так, словно видела в его глазах программную ошибку, которую она не знает, как исправить. – Спектр? Андрей, обычный солнечный день. Сходи приляг, может, у тебя давление? Давай я тебе голову помассирую, как вчера обсуждали – тактильная разгрузка…

– Не надо, – отрезал он быстрее, чем успел подумать. – Не прикасайся сейчас ко мне, ладно? Мне нужно просто… снизить уровень сигнала. Уйти в безопасный режим.

Марина обиженно отступила. Андрей видел, как на её лице отразилась боль от его резкости, но он не мог заставить себя извиниться. Внутри него уже начиналась «информационная буря». Чувство «трения» распространялось по всему телу. Одежда казалась наждачной бумагой, воздух – плотным и тяжелым киселем.

Он пошел в спальню, задернул шторы, погружая комнату в сумрак. Тишина Академгородка теперь не казалась ему архитектурной – она казалась давящей, напряженной, беременной каким-то страшным звуком.

Андрей лег на кровать. Ему казалось, что он слышит, как кровь шумит в его сосудах. Тик-тик-тик. Биологические часы ускорялись.

Вирус в этот момент совершил финальный бросок – он вошел в ствол головного мозга. Путь к лимбической системе – зоне чувств, страха и агрессии – был преодолен. Дебаггинг был официально невозможен. Система начала разрушать саму себя, думая, что пытается адаптироваться к сверхмощному внешнему стимулу.

Андрей лежал в темноте, а по его коже бегал тот самый зуд – первый привет от нелепой мыши из «Речушки», который он по-прежнему принимал за обычное переутомление великого ума.

Послеобеденное время в Технопарке обычно было самым продуктивным, но сегодня пространство внутри «Гусей» казалось Андрею наэлектризованным. Он сидел в своём кабинете, уставившись в монитор, но вместо привычного комфорта от работы с данными ощущал нарастающее давление в висках. Каждое мерцание экрана, каждая микроскопическая задержка курсора отзывались в его теле как физический толчок.

– Андрей Сергеевич, мы получили ответ от инвесторов по «Речушке», – в дверях появился Кирилл. – Они хотят дополнить модель акустическими характеристиками залов…

– Хватит! – Андрей почти выкрикнул это слово. Он сам удивился резкости своего голоса, который прозвучал как лязг металла.

Кирилл замер, не решаясь войти. – Что-то не так?

Андрей потер переносицу. Ему казалось, что лампы дневного света над головой не просто светят, а гудят с частотой, пронзающей череп. – Просто… слишком много звуков, Кирилл. Закрой дверь. Снаружи. И попроси всех не шуметь. Я пытаюсь поймать ошибку в расчётах.

Когда дверь закрылась, Андрей откинулся в кресле. Его кожа под рубашкой горела. Он расстегнул воротник, но легче не стало. Ему отчаянно хотелось «заземлиться», коснуться чего-то прохладного и стабильного, но как только его ладони коснулись полированного дерева стола, по ним пробежал разряд, от которого пальцы судорожно подогнулись.

Это было тотальное предательство интерфейса. Система «Андрей Воронцов», всегда гордившаяся своей пропускной способностью, теперь захлёбывалась от входящего трафика. Любой стимул – дуновение воздуха от вентилятора, тиканье часов, свет – превращался в атаку.

В это время на микроуровне, в самом центре его существа, разворачивалась финальная фаза экспансии. Вирус бешенства не просто размножался. Он достиг коры головного мозга и гиппокампа. Но самой страшной его целью стал ствол мозга – отдел, контролирующий базовые функции: дыхание, глотание, реакцию на свет.

Вирионы облепили нейроны, словно саранча – колосья. Белки вируса перехватили управление ионными каналами. Калий и натрий больше не подчинялись нуждам организма – они стали частью чужого алгоритма. Возбуждение передавалось от клетки к клетке лавинообразно, без пауз, без торможения. Тело Андрея вошло в режим экстремального разгона, который мозг пока еще пытался маскировать под «интеллектуальный азарт» или «нервное истощение».

Он встал и подошёл к окну, надеясь, что вид соснового леса Академгородка его успокоит. Но даже зелень хвои сегодня казалась агрессивно-яркой.

В углу рабочего стола лежала всё та же флешка – стеклянный кристалл Лены Виенны. Андрей потянулся к нему, движимый инстинктивной потребностью включить музыку, которую Марина называла «обнимающей». Если тактильность кожи была нарушена, может быть, «тактильность звука» сможет восстановить баланс?

Он дрожащими пальцами вставил флешку. Музыка наполнила кабинет.

В первые секунды низкие частоты действительно сработали как анестезия. Глубокие, обволакивающие звуки Виенны были сконструированы так, чтобы резонировать с ритмами тела. Андрей прикрыл глаза. В этом был парадокс: теории Артемьевой, воплощённые в звуковых ландшафтах её альтер-эго, были рассчитаны на лечение, на возвращение человека к истокам чувствования. Но сейчас эта «звуковая нежность» вступила в резонанс с его аномально взвинченными нервами.

То, что должно было убаюкивать, начало его взрывать.

Вибрация баса, обычно едва ощутимая кожей, стала восприниматься им как удары кувалды по оголённому спинному мозгу. Каждый «так» мелодии вызывал у него непроизвольный тик в плече. Звук Виенны – её музыка близости – превратился для Андрея в инструмент физического давления. Ему казалось, что воздух в комнате стал плотным, как бетон, и этот бетон пытается его раздавить.

Он смахнул флешку со стола. Звук оборвался с резким щелчком, который полоснул его по слуху, словно бритва.

В кабинете воцарилась тишина, но она была еще страшнее. В ней он отчетливо слышал бешеный ритм своего сердца – 110 ударов в минуту в состоянии покоя. Его вегетативная нервная система пошла в разнос.

«Ошибка дескриптора. Несовместимость устройств», – мелькнуло в голове, по привычке выдающей айтишные метафоры.

Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Странное ощущение: вроде бы сухость, но одновременно и избыток вязкой слюны. Он сглотнул. Движение горла было не плавным, а рваным, как если бы мышцы на мгновение забыли, как работать вместе.