24 миллиметра. Крах структуры в соснах Академгородка

Для него эти миллионы связей были ощутимыми. Он словно просовывал руки в холодное месиво цифрового потока, пытаясь нащупать «узел», заусенцу, шероховатость. Он чувствовал сопротивление данных. Его пальцы, привыкшие к качественным текстурам в реальной жизни, здесь, в виртуальности, обладали какой-то фантастической гиперчувствительностью.

«Вот оно», – подумал он.

В одном из сегментов распределенного реестра образовалась логическая петля – микроскопическая, изящная, почти красивая в своей непредсказуемости. Она заставляла систему бесконечно возвращаться к одному и тому же запросу, создавая информационный «тромб».

Андрей открыл терминал и короткими, хлесткими командами начал вырезать эту аномалию. Его руки летали над клавиатурой. Это был танец разума, чистая, дистиллированная компетенция. Он не просто правил код – он выправлял архитектуру бытия, убирая из нее ошибку, которая мешала порядку торжествовать.

В этот момент его мозг работал на 100%. Нейроны посылали миллиарды импульсов, ацетилхолиновые мостики в синапсах работали безупречно. Его биологическая сеть была в идеальном тонусе.

– Блестяще, – прошептал он сам себе, когда монитор мигнул зеленым. Задержка упала до нуля. Поток пошел плавно.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя приятное опустошение.

«Всё под контролем, – мелькнула мысль. – Мир податлив, если ты знаешь, на какие точки нужно нажать».

Андрей бросил взгляд на кейс со сканером, стоящий в углу. Завтра он поедет в «Речушку» и так же легко наведет порядок в хаосе ее руин. Оцифрует их, подчинит логике, сделает частью системы.

Он еще не знал, что биология – это не код, который можно переписать. И что завтрашняя ошибка, которую он подцепит в подвалах заброшенного санатория, не даст ему второго шанса на дебаггинг.

Но сейчас, в стерильной и мощной тишине «Гусей», он чувствовал себя неуязвимым. Архитектором, для которого нет неразрешимых задач.

Рабочий день в Технопарке подошел к концу. Андрей запер кейс с откалиброванным сканером, бросил последний взгляд на чистые графики мониторов и вышел из кабинета. В холле он столкнулся с Кириллом, своим ведущим разработчиком, который выглядел так, будто не спал трое суток (что, скорее всего, было правдой).

– Андрей Сергеевич, вы завтра в «Речушку»? – Кирилл привалился к косяку. – Там, говорят, подвалы совсем печальные. Сырость, плесень… Берегите легкие. Наши предки знали толк в архитектуре, но не знали толк в гидроизоляции.

– Прорвемся, Кир. Для хорошей модели нужна не только красивая лепнина, но и честный скелет из гнилых кирпичей, – Андрей похлопал парня по плечу.

Кирилл почувствовал твердость его руки. Для команды Андрей был скалой. Человеком, у которого в голове встроен идеальный уровень и бесконечный запас логических схем.

Андрей ехал домой через вечерний Академгородок, погруженный в глубокие, длинные тени сосен. Вдоль дороги начали зажигаться фонари – их желтый свет на фоне синих сумерек создавал атмосферу уютной киберпанк-деревни. Он чувствовал приятное предвкушение: подарок для Марины лежал на пассажирском сиденье.

Дома было тепло. Запах домашней еды смешивался с ароматом свежего лемонграсса – Марина зажгла диффузор.

– Ну что, Архитектор, победил свои баги? – Марина встретила его на пороге, забирая пиджак.

– Система работает как часы, – улыбнулся он. – И в честь этого… закрой глаза.

Он вложил ей в ладони ту самую карту из бархатного картона со встроенным стеклянным кристаллом. Марина ахнула, коснувшись пальцами ворсистой поверхности упаковки.

– О-о… Это же спецсерия Лены Виенны! Та самая, я думала их уже не достать! Андрей, ты – гений поиска артефактов.

Они расположились в гостиной. Пока заваривался вечерний чай, Марина вставила флешку в медиасистему. Комнату наполнил густой, вибрирующий звук – «Музыка для объятий». Это была композиция, построенная на частотах, которые резонируют с кожей. Казалось, воздух в квартире стал плотнее, как будто стены начали дышать.

Андрей уселся на диван, подтянув Марину к себе. Она положила голову ему на плечо.

– Хорошая штука, – нехотя признал он. – Хоть и чертовски пафосно упакована. Но всё равно, если честно, мне больше по душе Артемьева с её книгой. Там хотя бы база есть – биология, нейронные связи, эволюция прикосновений. А эта твоя Лена Виенна – ну, маркетинг для тонко чувствующих душ. Обёртка, Марина. Псевдоним какой-то слишком… сценический.

Марина на мгновение замерла. Затем в тишине комнаты раздался её короткий, звонкий смешок. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза с выражением непередаваемого восторга.

– Воронцов, ты сейчас серьезно?

– Абсолютно. Артемьева – ученый, исследователь, структурный мыслитель. Я её уважаю за ясность метода. А Лена Виенна… Ну, играет она красиво, трогает правильно, но это всё-таки другое. Куда этой твоей «Виенне» до масштаба Артемьевой! Та в книге о тактильности вскрывает саму суть нашего вида, а Виенна просто гладит нас звуком по шерстке. Я бы даже сказал, Артемьева слишком умна, чтобы заниматься подобной «эзотерикой».

Марина уже не просто смеялась, она буквально сползала с дивана от хохота.

– Боже, Андрей! Мой великий системный аналитик… Ты пропустил самый главный системный лог! – Она выхватила со стола книгу «Сила прикосновений» и сунула ему под нос. – Ты вообще аннотацию читал? Или только главы по биохимии сканировал?

Андрей недоуменно нахмурился: – Читал… Артемьева Владислава… Подожди. К чему ты клонишь?

– Дурында ты моя структурная! – Марина сквозь смех ткнула пальцем в заднюю сторону обложки. – Лена Виенна – это музыкальный псевдоним Владиславы Артемьевой! Это один и тот же человек! Она сама создает звуковые ландшафты к своим книгам. Это единая мультимодальная концепция прикосновений – от текста до вибрации звука.

Андрей несколько секунд молчал. Его мозг, привыкший к четкому разделению объектов в базе данных на «научные» и «художественные», на мгновение завис. Образовался логический конфликт.

– Погоди, – наконец выдавил он. – То есть женщина, которая так детально описала роль ацетилхолина в тактильном восприятии… Она же сочинила этот набор низкочастотных гулов, под который мы сейчас лежим?

– Да, Архитектор! – Марина триумфально обняла его. – Ты попался в её сети с двух сторон. Мозг проглотил книгу, а тело сдалось её музыке. Система взломана по обоим каналам.

– Хитрый код, – признал Андрей, чувствуя, как у него теплеют уши. Ему стало и смешно, и почему-то немного неуютно от того, как легко он был «вычислен» чужим интеллектом. – Везде она нас окружила. Но, должен признать, стратегия продвижения у неё безупречная. Удар в логику и удар в эмоцию. Полный охват целевой аудитории.

– Ну слава богу, одобрил, – Марина шутливо хлопнула его по ладони. – Слушай свою «Артемьеву-Виенну» и расслабляйся. Тебе завтра нужны стальные нервы и максимальная концентрация. Обещаешь, что будешь там аккуратен? В этой Речушке.

Андрей притянул её обратно, вдыхая запах её волос. Музыка пульсировала под их кожей, создавая иллюзию абсолютного единения.

– Обещаю. Там всего лишь стены, Марина. Мёртвые камни, которые я скоро превращу в упорядоченную таблицу значений. Что может случиться в обычном заброшенном подвале двадцать пять лет спустя?

Марина не ответила. Она только крепче сжала его пальцы, словно её «внутренняя Артемьева» подала сигнал о потере контроля, который Андрей своим аналитическим разумом еще не мог считать.

В этот вечер они заснули под «Музыку для объятий». Это была последняя ночь идеальной гармонии в его доме. Завтра Андрей поедет в «Речушку». Завтра его «кожа к коже» с миром перестанет быть нежностью. Но пока он спал, и тихий шелест сосен Академгородка охранял его право на покой.

Программа выходила на финишную прямую перед запуском критической ошибки.

Оцифровка праха

Дорога к Речушке была похожа на медленное стирание данных.

Чем дальше Андрей отъезжал от глянцевого, высокотехнологичного Кольцово и выверенного до миллиметра Академгородка, тем сильнее менялась картинка за стеклом автомобиля. Исчезал ровный асфальт, уступая место разбитой трассе с заплатками, на которых машина подпрыгивала, заставляя дорогое оборудование в багажнике глухо побрякивать в чехлах. Сосны, бывшие в Академе символом порядка, здесь превращались в дремучий, неуправляемый лес.

Андрей включил ту самую музыку Лены Виенны. Теперь, зная, что за этим псевдонимом стоит автор «Силы прикосновений», он слушал звук иначе – он пытался вычленить структуру. Низкие частоты резонировали с приборной панелью, и он на мгновение позволил себе отпустить контроль, чувствуя, как вибрация передается через педаль газа в стопу, а затем – по голени вверх. «Музыка как касание, – подумал он. – Владислава знала, что делала. Она задействует самый глубокий интерфейс – осязание».

Санаторий возник внезапно, словно вырезанная из старой кинопленки декорация. Огромные белые колонны сталинского ампира проглядывали сквозь частокол облетевших весенних деревьев. Когда-то здесь отдыхала элита, здесь лечили сердца и восстанавливали нервы. Теперь Речушка сама напоминала больной, полумертвый организм, выставленный на обозрение лесу.

Андрей припарковался у поваленных кованых ворот. Он вышел из машины, и первым, что его встретило, был запах. Это не был аромат сосен Академа. Это был густой, сладковатый запах влажного кирпича, гниющей листвы и старой штукатурки. Запах энтропии.

Он открыл багажник и начал методично выгружать оборудование. Его движения были прецизионно точными. Он надел рабочую куртку – плотный мембранный материал, защищающий от ветра и сырости, – и перчатки из тонкой, но прочной замши. Эти перчатки были его «второй кожей», слоем, который позволял чувствовать инструменты, но защищал от нечистот внешнего мира.

– Ну что, красавица, посмотрим, как ты устроена, – негромко сказал он, глядя на главный корпус.

Его команда уже была там. Кирилл и двое лаборантов со штативами возились у центрального входа. – Андрей Сергеевич, тут всё хуже, чем на гугл-картах, – крикнул Кирилл, вытирая руки от рыжей пыли. – Перекрытия гуляют, подвал подтоплен. LiDAR может сбоить из-за пара, там тепло и дикая влажность.

– Поэтому мы здесь, Кир, – Андрей подошел к ним, неся основной кейс с лазерным сканером. – Ваша задача – внешний периметр. Я пойду внутрь, пройдусь по центральной оси и спущусь в подвалы. Мне нужна осевая линия здания. Если мы зафиксируем «позвоночник», остальное мясо нарастим в облаке.

Он вошел под своды портала. Внутри санаторий поражал масштабом упадка. Огромная лестница, когда-то устланная ковровыми дорожками, теперь была завалена кусками обвалившейся лепнины. С потолка свисали полосы дранки, похожие на обрывки бинтов на гигантском трупе.

Андрей установил штатив в центре вестибюля. Его лазерный сканер – прибор стоимостью в несколько миллионов – начал свое вращение. Невидимый глазу луч миллионы раз в секунду касался поверхностей: каждой трещины на пилястре, каждого пятна плесени, каждой щербины на паркете.

В голове Андрея эта сцена рисовалась в цифрах. Миллиарды точек. Информационное поле. Он закрыл глаза, слушая мерное гудение прибора. «Сила прикосновений», – всплыло в уме. Сканер «трогал» здание светом, переводя его разруху в упорядоченную таблицу координат. Это была высшая форма контроля – подчинить хаос распада цифровой вечности.

– Уровень один зафиксирован, – пробормотал Андрей, глядя на экран планшета. – Пойдем глубже.

Он начал спуск по боковой лестнице, ведущей в хозяйственные блоки. Свет здесь становился скудным, пыльным. Ступеньки под ногами ощущались подозрительно мягкими – бетон под слоем наносов превращался в подобие мха.

На каждом пролете он замирал. Он слышал капель где-то в глубине труб. Слышал шорох мусора под порывами ветра, гуляющего по пустым коридорам. Речушка словно сопротивлялась его оцифровке. Она была слишком органической в своем тлене. Плесень на стенах образовывала сложные узоры, напоминающие нейронные сети.

Андрей включил фонарь на шлеме. Мощный светодиодный луч разрезал темноту. Он увидел проход в технический подвал – там, согласно чертежам, находилась силовая установка и узел управления вентиляцией. Его интересовала геометрия этих помещений: если он поймет, как здание «дышало» раньше, он сможет смоделировать потоки воздуха для будущего проекта реконструкции.

– Посмотрим на твои потроха, – прошептал он, ступая в темноту подвала.

Он не чувствовал страха. Андрей верил в расчеты, в прочные ботинки и в свой фонарь. Но где-то в подкорке, на уровне того самого «блуждающего нерва», о котором говорила Виенна, начало нарастать беспокойство. Это было не психологическое чувство – это было физическое ощущение чужеродности среды. Воздух здесь был слишком тяжелым, перенасыщенным частицами пыли, которые, казалось, оседали на языке со вкусом железа.

Он сделал еще десять шагов по узкому коридору. Здесь LiDAR начал капризничать – зеркальная поверхность лужи на полу отражала луч, создавая артефакты в облаке точек. Андрей опустился на одно колено, чтобы подрегулировать угол сканирования.

Его перчатка коснулась сырой, холодной стены. Сквозь замшу он почувствовал, насколько здание живое в своей смерти. Кирпич был мокрым, слизистым.

В этот момент за его спиной, в темноте за углом технической ниши, раздался звук. Не капель. Не осыпающаяся штукатурка.

Это был шорох живой плоти о бетон. Быстрый, нервный, рваный ритм.

Андрей резко повернул голову, луч фонаря мазнул по обрывку ржавой трубы и уперся в старый мусоросборник. На мгновение ему показалось, что из темноты на него смотрят – не глаза, а само воплощение нелепого, дезориентированного ужаса.

– Кто здесь? – голос Андрея прозвучал слишком громко, разрушая хрупкое равновесие этого подземелья.

Тишина в ответ стала еще плотнее. Но система контроля уже выдала первый критический сигнал: «Вторжение». Андрей еще не знал, что его системный анализ в этот раз будет бессилен против той древней программы, которая только что пришла в движение в трех метрах от него.

Подвал «Речушки» жил по своим законам, далёким от архитектурной логики. Здесь, внизу, время не просто остановилось – оно закольцевалось, превратившись в тяжёлую взвесь из испарений и затхлости. Фонарь Андрея выхватывал из темноты фрагменты труб, обмотанных истлевшей стекловатой, которая в луче света казалась седой шерстью какого-то вымершего зверя.

Андрей поставил штатив. Лазерный сканер привычно загудел, запуская вращение зеркальной призмы. Но на этот раз звук был иным. В гулком, замкнутом пространстве подвала акустика была нарушена: звук не улетал в пустоту, а возвращался, разбиваясь о бетонные ниши, создавая хаотичные отражения.

Планшет в его руках моргнул. Программный интерфейс, обычно безупречный, выдал предупреждение: «Низкое качество сигнала. Помехи на линии сканирования».

– Ну же, не капризничай, – прошептал Андрей, касаясь экрана. Его палец в замшевой перчатке скользил по стеклу.

Он нахмурился. Что-то мешало лучу. В узком техническом коридоре, куда вела ржавая гермодверь, висела какая-то странная дымка. Андрей решил подойти ближе. Он шагнул за порог, чувствуя, как под подошвами дорогих треккинговых ботинок хрустит не то сухая извёстка, не то кости мелких грызунов.

Воздух здесь был еще плотнее. Он пах аммиаком и чем-то старым, органическим. Андрей поднял фонарь выше. Свет ударил в угол, где из-под потолка свисали кабели связи – его коллеги-связисты прошлого тянули их здесь десятилетия назад.

И тогда он увидел это.

В углу, зацепившись за обрывок старой оплетки, висело нечто бурое. Поначалу Андрей принял это за сгусток грязи или забытую ветошь, но существо пошевелилось. Кожаная ночница – маленькая летучая мышь, весом от силы в двадцать граммов. В свете диода её крылья казались сделанными из пересушенной бумаги, обтянутой вокруг острых костей.

Существо выглядело жалко. Оно не спало – оно находилось в состоянии странного, патологического напряжения. Его мордочка была влажной, рот приоткрыт, а крошечные глаза-бусины отражали свет фонаря с каким-то мутным, бессмысленным остервенением. Мышь издала тихий, дребезжащий звук, похожий на скрежет металла по стеклу.

Андрей, будучи человеком рациональным, испытал не страх, а брезгливое любопытство. Биологический маркер – если существо выглядит больным и не прячется при свете, значит, его внутренняя система навигации разрушена.

– Эй, бедолага, – сказал Андрей, сокращая дистанцию.

Ему нужно было убрать это препятствие. Зверёк висел прямо на осевой линии сканирования. Любое его движение создавало «шум» в облаке точек, превращая четкую стену в расплывчатое пятно.

Андрей протянул руку. Он действовал уверенно, как человек, привыкший управлять любой средой. На нем были плотные перчатки, рукава куртки затянуты – он чувствовал себя защищенным своей технологичной броней. Он просто хотел легонько подтолкнуть мышь в сторону, чтобы та перелетела в глубину подвала.

Всё произошло слишком быстро для человеческого восприятия, но для его мозга, привыкшего раскладывать процессы на микросекунды, это выглядело как замедленная съёмка.

Его пальцы коснулись существа. На мгновение он почувствовал под замшей перчатки нечто немыслимо горячее – температура тела больной мыши была запредельной. Мышь не улетела. Она среагировала не как животное, а как сжатая пружина, лишенная инстинкта самосохранения.

Резкий рывок. Мелькание перепончатых крыльев.

Андрей инстинктивно отдернул руку, но в этот момент существо совершило невозможное: оно буквально вгрызлось в край его указательного пальца. Укус не был глубоким – маленькие, острые зубы прошли сквозь швы на кончике замшевой перчатки, там, где соединялись слои материала.

Короткий укол. Почти незаметный. Как будто его ужалил комар или он случайно коснулся кончика иглы.

– Чёрт! – Андрей стряхнул зверька.

Мышь упала на бетонный пол, странно извиваясь. Она не пыталась уползти. Она просто лежала в луче его фонаря, дёргая лапами и издавая тот же ржавый скрежет, пока не затихла в какой-то неестественной, выгнутой позе.

Андрей стоял в тишине подвала, тяжело дыша. Его сердце билось ровно – его архитектура стрессоустойчивости пока справлялась. Он поднял руку к лицу и стащил перчатку.

На кончике указательного пальца выступила крошечная, не больше бисеринки, капля крови.

Это было нелепо. Он, элита Технопарка, человек, ворочающий миллионными бюджетами и строящий системы завтрашнего дня, стоит в вонючем подвале заброшенного санатория и смотрит на царапину, нанесенную какой-то помирающей летучей мышью.

– Бред, – прошептал он.

Андрей достал из кармана антисептик – он всегда носил его с собой в таких поездках. Он щедро залил палец прозрачной жидкостью. Спирт обжег крохотную ранку, и это физическое ощущение вернуло ему чувство контроля. Ранка была настолько мала, что спустя десять секунд он уже с трудом мог её найти.

Он посмотрел на дохлую мышь. «Просто природа, – подумал он. – Дикая, глупая, умирающая природа».

Он снова надел перчатку. Планшет на штативе успокаивающе мигнул: «Помехи устранены. Сканирование продолжается».

Для Андрея инцидент был исчерпан. Система восстановила работу. Он потратил на это ровно две минуты сорок пять секунд – ничтожная погрешность в его графике.

Он не знал, что за эти две минуты миллионы крошечных, похожих на пули вирионов – биологический код, отточенный миллионами лет эволюции – уже нашли ацетилхолиновые рецепторы в его мышечных клетках. Что они, как крошечные диверсанты в ночном порту, начали искать входы в периферические нервные окончания.

Код начал загрузку. Бесшумную. Неотвратимую.

Андрей закончил сканирование коридора, сложил штатив и пошел к выходу. Поднимаясь по лестнице из подвала на свет весеннего дня, он чувствовал себя победителем. Речушка была оцифрована. Он победил её хаос своим светом и своим вниманием.

Выйдя на свежий воздух, он с удовольствием вдохнул запах хвои, который здесь, у поверхности, снова напоминал ему о доме и об Академгородке. Палец под перчаткой немного зудел – то ли от спирта, то ли от замши, – но Андрей уже выбросил этот эпизод из головы.

Ему предстояло ещё много работы. И вечером он обещал Марине послушать ту самую запись Лены Виенны до конца.

– Как успехи, Андрей Сергеевич? – Кирилл подошёл к нему, щурясь от солнца. – Всё по плану, Кир. Центральный узел зафиксирован. Можем сворачиваться. Здесь больше делать нечего.

Андрей подошел к машине, чувствуя приятную усталость профессионала. Он нажал на кнопку брелока, и его автомобиль ответил дружелюбным писком. В этом мире технологий, структуры и логики всё было на своих местах.

Он захлопнул дверь, отрезая себя от сырости Речушки. Навигатор привычно высветил путь домой: 34 минуты до Академгородка.

Он не подозревал, что его персональное время теперь отсчитывается иначе – в миллиметрах за сутки. 24 миллиметра. Такова скорость восхождения смерти по его нервным волокнам.

Обратный путь в Академгородок казался Андрею переходом через фильтр очистки. Чем ближе он подъезжал к институтам, тем ярче становился свет, тем четче – линии дорожной разметки. Он ехал в своем герметичном коконе из кожи и стали, слушая, как двигатель ровно перебирает обороты.

На сиденье рядом лежал планшет с терабайтами «облака точек». Теперь Речушка была не опасным рушащимся монстром, а послушным цифровым архивом. Он победил её, запер в таблицу, и это чувство возвращало ему душевное равновесие.

Указательный палец на правой руке слегка саднило. Это не была боль в привычном понимании, скорее – назойливый шум в канале связи. Словно палец непрерывно посылал отчет: «Внимание, зафиксировано постороннее воздействие на слой эпидермиса».

Андрей бросил взгляд на руку. Царапина была практически невидимой, спирт подсушил кожу вокруг ранки. Он вспомнил утренний диалог о книге Владиславы Артемьевой. Улыбнулся. Ему вдруг захотелось открыть её и найти точное определение того, что он сейчас чувствовал.

«Сила прикосновений» лежала дома на тумбочке, как своего рода оракул. Андрей припарковал машину во дворе, окруженном соснами. Здесь воздух был другим – стерильным, успокаивающим.

Поднимаясь в квартиру, он зашел в ванную и еще раз, на всякий случай, вымыл руки с двойной порцией дегтярного мыла. Запах дегтя – резкий, природный, почти медицинский – перекрыл в его сознании запах подвальной сырости.

– Ну как съездил? Живой? – Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

– Живой. И почти не запачкался, – Андрей подошел к ней и обнял, на мгновение зарываясь лицом в её волосы. Сейчас он остро нуждался в этом «сбросе статики». – Речушка – это черная дыра. Но я выкачал из нее всё, что нужно.

– Ты выглядишь напряженным, – Марина отстранилась и внимательно посмотрела на него. – Покажи руки. Обещал же, что будешь осторожен.

Андрей помедлил долю секунды. Его аналитический ум оценивал риски: если он расскажет про мышь, Марина начнет паниковать, потащит его в больницу, он потеряет завтрашний день на бессмысленные анализы и очереди. «Система не нуждается в избыточном вмешательстве при минимальном сбое», – решил он.

– Всё в порядке, Марина. Пару раз зацепился за штукатурку, мелочи.

Он спрятал руки в карманы куртки. Ложь была незначительной, технологической – как маскировка незначительного бага в интерфейсе, который не влияет на функциональность всей программы.

– Давай слушать Лену Виенну, – предложил он, чтобы перевести тему. – Тот трек, который про сосредоточение на теле. После подвалов мне нужно… пересобраться.

Они устроились в гостиной. В этот раз звук «Музыки для обниманий» ощущался иначе. Вибрации низких частот, которые обычно его убаюкивали, теперь вызывали легкое покалывание в правой руке. Каждый раз, когда музыкальный паттерн пульсировал, кончик его пальца отзывался синхронно.

Тем временем, глубоко внутри его тела, скрытый от самого современного медицинского сканера, происходил процесс, который был совсем не «доброй тактильностью».

Вирионы вируса, те самые маленькие, смертоносные «пули» в оболочке из липидов, уже не просто плавали в месте укуса. Они использовали ацетилхолиновые рецепторы Андрея – те самые химические «двери», через которые его мозг управлял его телом – как точки доступа. Вирус подобрал ключи.

С точки зрения молекулярной биологии это было красиво. Вирусные частицы захватывали транспортные белки внутри нервных клеток. Они «оседлали» белки-моторы – динеины, которые обычно возят полезные вещества от периферии к центру клетки.

Это было движение по высокоскоростной магистрали. Без остановок. Без опознавательных знаков для иммунной системы.