Полная версия
На часах было за полночь, когда продрал глаза. Дом погрузился в темноту, не считая света от экрана мобильного и уличного освещения. По привычке свободно поднявшись с кровати, сделал несколько шагов вперёд, и едва не махнул вниз через низкие перила, вовремя задержавшись рукой за деревянную балку. Коротко выругавшись, включил светильник на тумбе и решил, что стоит держать его зажжённым на постоянной основе, иначе уютный коттеджный домик очень скоро сменится на белые стены больничной палаты.
Выдохнул с облегчением, избежав падения. Спустился на тёмную кухню, куда практически не доставал свет маленького торшера. Новая обстановка и приятное тепло деревянного пола, которое чувствовал босыми ногами, доставляли удовольствие. Благодаря командировкам на тренинги и деловым поездкам, я повидал достаточно номеров и гостевых комнат, а наш ежегодный отпуск привносил разнообразие в примелькавшиеся однотипные интерьеры, но не во всех, даже дорогих отелях сразу чувствуешь себя комфортно. Здесь же ощущение домашнего уюта появилось вмиг, будто я бывал тут много раз, будто это тот самый дачный домик у чёрта на куличках, где вы встречаете Новый год со старыми друзьями в таких же старых ушанках и тулупах с чердака. От образа праздника с новогодними салатами и горячими блюдами, от которых ломится стол, в животе заурчало. Однако на полках в кухне не оказалось ничего существенного. Лишь несколько склянок молока с хозяйской фермы с самодельными крышками из крафтовой бумаги, перевязанных бечёвкой, пакетики с приправами, травяной чай да сахар. И хотя рука сама собой потянулась к стеклянной бутылке, оформленной так аутентично по-деревенски, в последний момент решил ждать утра, чтобы утолить голод и пополнить запасы продуктов. В одном из трёх моих кофров, которые были забиты вещами под завязку, нашёлся алкоголь. Плеснув немного в прозрачный стакан, вышел на веранду. Из соседнего домика раздавалось довольное хихиканье, тихий говор, перешёптывания. Свет не горел, но не сложно было догадаться, чем занималась парочка из нашей компании посреди ночи. Я же тоже чувствовал себя довольно отдохнувшим, поэтому решил набрать воду в мини-бассейн, пока закипал чайник, а крепкий алкоголь уже начинал греть внутренности. Вдохнул прохладный воздух полной грудью, прежде чем сделать очередной глоток. Из-за темноты лес казался бесконечной чернотой, но почему-то сложно было оторвать взгляд. Из бездумного разглядывания чёрных силуэтов, которые создавали покачивающиеся на ветру ветки, выдернул свисток чайника.
Мне здесь определённо нравилось. Когда мини-бассейн наполнился, без стеснения оставил одежду рядом на стуле и погрузился в приятную бурлящую воду. Небо над головой казалось таким большим и звёздным, открытым. Ничего не служило преградой взору, а звуки леса привносили только покой и умиротворение, поэтому, когда козы заблеяли громче, отвлёкся.
В сторону хлева мелькнула тень, которую больше почувствовал, чем увидел. Животные забеспокоились сильнее, начали бить крохотными копытцами о деревянные преграды. Чуть дальше заржали лошади. Свет в стойлах горел, поэтому стало любопытно, что их так встревожило, но кроме кошки, по-хозяйски снующей между козами, ничего подозрительного не увидел. Мелкая чёрная пакостница шныряла среди белых шёрсток то тут, то там и, в конце концов, определилась. Видимо, выбрала ту козу, которая сохранила больше всего молока после вечерней дойки, и жадно присосалась к розовому вымени. Остальные козы отпрянули, как от жертвы, которую выбрал хищник. Это зрелище вызвало неприятные чувства. Скривив губы, сделал ещё несколько глотков, отвёл глаза, направляя взор к тёмному лесу. С этой стороны дома деревья стояли хвойные, поэтому не были видны яркие кроны лиственных. Казалось, к чему бы пялиться, вглядываться в лесную чащу, но слабое чувство, зародившееся где-то на задворках сознания, что за мной наблюдают, с каждой минутой росло. Оттуда, из-за толстых стволов кто-то смотрел. Это чувство было таким же странным, как ощущение тяжёлого взгляда, от которого просыпаешься посреди ночи, озираешься в темноте, не понимая, что заставило тебя проснуться. Лёгкая тревога разрасталась, как масляное пятно на поверхности воды. Даже сощурился, пытаясь понять, что за маленькие яркие точки виднеются вдалеке. Из зверья здесь водились кабаны, лисицы, олени и косули, куницы, но если это блеск звериных глаз, то животное было крупнее, выше что ли.
– «Возможно собака? – стал медленно крутить стакан, размышляя. – Стоит проверить хорошо ли заперты двери перед тем, как лечь снова».
Поживиться в доме было нечем, но не хотелось, чтобы таких крупных бродячих собак привело желание убедиться в этом. Наблюдение завладело моим вниманием настолько, что совсем не заметил, как чёрная кошка оказалась в двух шагах. Узкая морда была белой от молока. Пальцы дрогнули от неожиданности, и я едва не уронил скользкий запотевший стакан в воду. Плеснув немного воды в её сторону, усмехнулся, когда она зашипела и скрылась из виду.
– «Чёрт, наверное, это тот случай, когда от стресса уже нервишки пошаливают. Не замечал за собой неприязни к животным, но чувствую, что к местной живности придётся привыкать».
Забрался в тёплую кровать с мягким тяжёлым одеялом, под которым спалось на удивление хорошо. Хорошо настолько, что первой мыслью после пробуждения стала навязчивая идея купить себе такое же домой.
– «И постельное бельё тоже».
Хотелось понежиться подольше, но громкий настойчивый церковный звон разносился по всей округе. Часы показали девять утра.
– «Странно, конечно. Колокол слышно так отчётливо, учитывая, что церквушка в посёлке ниже по реке, но это всё равно лучше, чем просыпаться от будильника».
С такими мыслями сделал кофе и плюхнулся снаружи в плетёное кресло у входной двери. Домики, которые выбрали друзья, располагались совсем рядом, поэтому забавно было наблюдать, как они сонно выходят наружу. Укутавшиеся в пледы, с взъерошенными волосами и помятыми лицами они также вяло выползали из тёплых домов, разбуженные звоном.
– Оденься, Ярый. Нечего тут голым торсом светить.
Первыми до меня дошли Кирилл с девушкой. Имена его подруг совершенно не откладывались в голове, потому что выбирал он их в соответствии с определённым типажом, а менял чаще, чем мы успевали запомнить. Иногда даже казалось, что он и сам не особо утруждается, так как всех ласково называл «Солнышко». Вскоре это превратилось в шутку. Все парни нашей компании стали называть так многочисленных, часто меняющихся подруг Кирилла – «Солнышками». Жестоко, конечно. Они считали, что легко влились в компанию, стали «своими», однако думали так вплоть до момента, пока друг не бросал их в чёрный список. Ни уговоры, ни вразумления, ни подколы, что в городе скоро закончатся длинноногие блондинки, на него не действовали. Даже ставки делали, от кого в этот раз ему достанется по лицу: от самого «Солнышка», её ближайших родственников, надёжного друга, который неизменно был верным и ждал во френдзоне со школьных времён, или уже от её нового ухажёра.
– Завидуй молча, Кир. И чего вы вообще решили, что я хочу выпить кофе в чьей-либо компании?
Завидев, что Матвей с благоверной также чешут в мою сторону, пришлось подняться и всё-таки натянуть футболку. Выйдя снова на улицу, обнаружил, что оба плетёных кресла заняты этими парочками.
– А Марк с Асей развлекались пол ночи, судя по звукам, и теперь их не поднять даже на утреннюю?
– Что ты имеешь в виду?
На меня уставилось четыре пары глаз, пока я мостился на перилах с чашкой кофе.
– Хозяева выделили им дом в конце улицы. Сказали, что коттедж рядом, который изначально забронировали, не успели подготовить после предыдущих постояльцев, – Кирилл усмехнулся. – Хочешь сказать, что пол ночи слушал, как кто-то развлекался в их избушке? – он коротко засмеялся. – Буду теперь называть это домиком любви! И на месте Марка повременил бы с переселением. Если это владельцы развлекались, то как-то…, – он скривил лицо, – фу, в общем. Вы видели хозяйку?! Вид у неё нездоровый. Прям представил, как её толстенький муж высасывает из неё последние соки, – он передёрнул плечами. – Эй, Марк, тебе стоит прикупить новый комплект постельного. Моё доверие резко пошатнулось.
Последняя парочка еле передвигала ноги. Шли они в обнимку, будто поддерживая друг друга, а тёмные круги под глазами, действительно, выдавали бессонную ночь.
– Вы чего? – Кирилл не скрывал веселья. – Неужели, в самом деле, мешали Ярому спать?
– Что? Нет, – Марк выглядел ещё более уставшим, чем после километров дороги за рулём. – Оказывается домашнее молоко очень жирное, – вся компания прыснула со смеха. – Мой городской желудок просто отказался его переваривать.
Он засмущался окончательно, поправляя очки. Пришлось вынести им по стулу.
Марк был классическим занудой, душнилой нашей компании. И если попытаться поправить: «возможно душой компании?», можно с лёгкостью услышать ответ в духе: «Эти слова схожей этимологии, но с разной семантикой, поэтому вот вам трёхчасовая лекция, что я не душный человек». Марк водил только машину и категорически отказывался пересаживаться, как все мы от случая к случаю, на двухколёсный транспорт. Зато в его тачке так удобно было возить весь нужный для дальней поездки хлам. Вот и сейчас они с Асей тащили съестные припасы, которые остались нетронутыми.
– Во-от, – Кирилл потёр ладони. – Вы, ребята, я так понимаю, завтрак пропускаете?
На небольшой кофейный столик стали выкладываться продукты, а церковный звон сменился гомоном наших голосов. Суета и неуместные шутки, обсуждения, громкие разговоры и хохот – таким было первое утро.
Через пять дней после приезда, мы уже опробовали местные развлечения эко поселения и решили выбраться куда-то подальше.
В первые дни жарили мясо на костре, устраивая посиделки у общего каменного очага под открытым небом, потягивали домашнее вино, купленное у местных в посёлке под горой. Хозяин нашей туристической базы отговаривал от того, чтобы мы наведывались в посёлок, ссылаясь на мистические бредни вокруг этого места, но мы ведь из пуганных. Нас таким не остановить. Что может быть страшнее потери по твоей вине многомиллионного контракта или грядущего платежа по ипотеке, когда ремонт дорогой тачки вытянул последние средства? Разве что проснуться рядом с незнакомкой из клуба, с которой развлекался ночью, и затем всё утро искать использованные резинки, чтобы убедиться, что у вас был безопасный секс.
Сейчас мы наслаждались отдыхом, треском поленьев по вечерам. Солнце грело по-летнему, хоть ночью и становилось холодно. Здесь только начался бархатный сезон, когда в нашем городе уже вовсю хозяйничала серость и дождливая погода. Нам, приезжим, и вовсе трудно было отличить смену времён года. В этом регионе наступление осени можно было заметить лишь по кронам деревьев, которые становились многоцветными: багряными, жёлто-коричневыми, зелёно-жёлтыми. Смешанный лес превращался в яркую палитру, перемешанную с тёмно-зелёной краской хвойных деревьев. Наверное, поэтому нутро успокаивалось. Тревоги, из которых состоит городская жизнь, отступали. Здешняя природа дарила покой, вытесняя страхи. Даже местные страшилки казались детскими сказками. Ирина Степановна рассказывала их каждый раз, когда заканчивала ежедневную уборку домов, и мы собирались все вместе на обед. Истории о хранителях леса и блуждающих огоньках, сакральных капищах, к которым стягиваются люди, купелях, где, согласно легендам и слухам, можно поправить здоровье или вымолить возможность зачать ребёнка, гиблых местах, где пропали, сгинули десятки людей, а местные частенько наблюдают неясные фигуры и слышат их зов. Всё это лишь добавляло колорита нашему отдыху.
В день, когда решили отправиться по тропе, для начала заглянули в посёлок, чтобы прикупить местных продуктов. Солнце грело, окрашивая в золото речку и покосившиеся домики вдоль неё. Вода бурлила, разлившись после ночного ливня.
Бабуля, которую встретили в посёлке в самый первый раз, и сейчас копалась в огороде, согнувшись в три погибели. Даже головы не подняла, услышав шум байков.
– Явились-таки, – кряхтит она, когда наша непомерно громкая компания подходит ближе.
Окидывает взглядом девушек, цокает, качает головой, оценивая плотно облегающие леггинсы, которые так выгодно подчёркивают фигуры.
– И чего вам не сидится-то?
– Бабуля, можно нам вашего вина? – Матвей опирается на старый забор, улыбаясь.
Старушка отправляется в дом, пока мы переговариваемся и разминаемся после неровной дороги.
Матвей больше всех тянул подняться вверх по реке. Самый подготовленный из нас, повёрнутый на экстремальном отдыхе. Объездил пол страны, изучая туристические маршруты и живописные тропы. Даже в каменных джунглях города, не мог долго находиться без нагрузки, поэтому не вылезал из зала.
– Внучка ваша поёт? – принимает из рук хозяйки домашний виноград и вино. – Красиво. И спасибо! – дружелюбно машет рукой, прощаясь.
Энтузиазма в нём было хоть отбавляй, поэтому даже не заметил, как старушка посерела и поменялась в лице.
Дорогу выбрали вдоль реки. Пешая тропа пролегала в лесной чаще и поднималась к купели, которую выбрали конечной точкой. Где-то, конечно, встречались каменистые подъёмы, но в основном это был лёгкий маршрут для новичков. Особое снаряжение не требовалось, но наши с Матвеем рюкзаки были забиты, как требовалось. Оба знали, что иногда самая лёгкая дорога оказывается непредсказуемо тяжёлой.
Девушки ожидаемо ныли. Приходилось часто останавливаться. Однако во время отдыха у них находились силы сделать тысячу фотографий на фоне бурной реки. Вода в ней перестала быть прозрачной, переливающейся в солнечных лучах, мирно журчащей, и теперь стремительно неслась, унося листву, ветки поваленных деревьев и другой сор, который подхватила, разлившись и размыв берег. На очередном привале решили всё-таки задержаться подольше. То ли туристы, то ли лесники установили деревянный стол и скамейки на популярном маршруте, поэтому посчитали это отличной возможностью сделать передышку.
– Только давайте договоримся, что всё-таки закончим восхождение.
Матвей поставил рюкзак, стал по-хозяйски доставать припасы, когда все с пыхтением только поднимались к месту стоянки.
– Хотелось бы вернуться засветло, а не спускаться в потёмках…
Даже не договорив, он резко поворачивает голову, словно услышав что-то. Несколько человек из нашей компании переглянулись, замечая странность в поведении.
– Что, Матвеюшка, голову напекло? Или то домашнее вино, что мы тебе доверили нести, уже того? Кончилось?
Все увлечённо раскладывали продукты, уткнувшись в раскрытые рюкзаки, когда он сорвался в сторону. Быстро взбежал вверх по тропе, начал метаться из стороны в сторону, словно ища пологий участок, чтобы спуститься к воде. Мы лишь снова перекинулись взглядами, не понимая, что происходит, но когда соскользнул по каменистому обрыву вниз, пришлось окрикнуть:
– Эй, Матвей!
Друг не слышит, не отзывается. Прёт, как танк, заходя в студёный горный поток. Оглядывается, что-то обдумывая. Проходит чуть выше по течению. Взгляд направлен на середину реки, где едва выглядывает верхушка камня. Инстинктивно смотрю в том же направлении. На нём что-то поблескивает, будто зеркало ловит солнечный луч, играя, пускает солнечные зайчики, однако примечательного ничего не видно. Лишь серая мокрая поверхность.
– Матвей, выйди из воды!
Ору так, что теперь все обращают внимание, вскидывают головы от стола. Когда тот не реагирует и уже заходит по пояс, срываюсь за ним следом. Бегу по лесной тропе, не отрывая взгляда от фигуры в воде. Течение довольно сильное. Вижу, как старается, чтобы противостоять ему. Но не останавливается, заходит глубже. Делает рывок, отталкиваясь ногами. Вода тут же сносит его. Цепляется за злополучный камень рукой. В лицо друга тут же ударяет поток. Старается удержаться, захлёбываясь.
– «Держись только!» – проносится в голове.
Нет времени что-то обдумывать, искать объяснения, ведь вижу, что удерживаться ему всё сложнее. Дыхание рваное. Я повторяю его путь. Судя по всему, он рассчитал, что его снесёт именно к этому месту на середине реки, поэтому и поднялся выше. Слетаю вниз по каменистому склону, едва не переломав ноги, плюхаюсь с разбегу на колени прямо в воду. Озираюсь в поисках добротной палки, потому что не уверен, что будет хорошей идеей, окажись я рядом, также беспомощно цепляясь за камень в бурном потоке.
– «Лучше притянуть его на берег. Только вот чем?»
Слышу, как с громкими окриками несётся остальная часть компании. Осматриваюсь в десятый раз, периодически вскидывая взгляд к Матвею. Рука друга вцепилась крепко, однако держать голову на поверхности трудно, поэтому он периодически опускает её. Затем поднимает, плюётся. Видя, как он захлёбывается, психую. Обычно в экстремальных ситуациях мой мозг работает живо, активизируясь, но сейчас в переплёт попал один из близких, и я понимаю, что не могу ничего придумать. Хватаюсь за голову, вцепляясь пальцами в волосы. Решаю последовать в воду за ним. Рассчитываю расстояние, чтобы проверить достаточно ли отошёл и попаду ли, учитывая поток, когда взгляд слепит солнечным зайчиком. Быстро тру глаза, заходя по пояс в воду.
– Ярый, не заходи! – орут мне с берега.
Друзья стоят на выступе, провожая что-то взглядами. Понимаю, что Матвея унесло. С усилием выбираюсь, чтобы кинутся по тропе вниз вдоль течения реки, в попытке достать друга. Не понимаю, почему они бездействуют. Карабкаюсь обратно вверх, когда слышу сквозь шум воды голос:
Разлилася, разлила-а-ась речка быстрая
Разлилася, разлила-а-а-ась речка быстрая
Замираю, не веря. Оглядываюсь. Слова знакомы с детства. Слышал, когда ребёнком гостил летом в деревне. Песня лилась под самогон и ароматные яблоки за большим столом какой-нибудь теткой Нюркой, которая обязательно была седьмой водой ни киселе и видела, как ты под стол пешком ходил. Но сейчас от пения в лесной чаще становится страшно. Детский голос звучит пугающе. В момент вспоминается фраза Матвея, когда были в посёлке:
– «Внучка ваша поёт? Красиво».
Солнечный зайчик, став больше, теперь прыгает на другом берегу, сопровождая чёрное пятно ветровки, в которую одет Матвей. Не могу понять, откуда доносится пение, но продолжаю лезть, обдирая ногти, ведь нужно скорее вытащить друга из воды.
Серы каму-ушки-и – это ж глазки мои
Серы ка-му-ушки-и-и – это ж глазки мои
Кожа покрывается мурашками. Кажется, что голос становится сильнее, потихоньку переходя из громкого шёпота, который был едва различим в шуме воды, в отчётливый переливающийся напев.
Шелковá-я трава – это ж волос мой
Шелковá-я трава – это ж волос мой
Голос девичий, красивый, но я бегу от него, будто за мной гонится волчья стая. Бегу вдоль реки, удерживая глазами спину друга, которая то пропадает, то появляется на поверхности, бьётся о камни, напарывается на торчащие сучья.
А речна-я вода – это ж кровь моя
А речна-а-я вода – это ж кровь моя
Понимаю, что друзья застыли в нерешительности, также не соображая, что делать и как действовать, но даже не трачу время на команды или указания.
Вижу, как Матвей застрял на своеобразной платине из веток, которая образовалась вокруг очередного острого камня. Кожа над глазом рассечена, кровь стекает на открытое веко, из носа также течёт, рот приоткрыт. Стопорюсь на секунду.
Ключевая вода – это слёзы мои
Ключевая вода – это слёзы мои
Раздаётся громко, разносясь по всему лесу эхом.
Выдыхаю со стоном, с отчаяньем.
Мне кажется, что напев заполнил голову, заглушил и голоса друзей, и шум реки, но оказывается, что все внешние звуки перебивает лишь мой собственный крик, разрывающий грудную клетку.
3.
Меня рвёт. В абсолютной темноте пещеры даже не вижу, что передо мной, но когда зажигается фонарик и направляется в мою сторону, замечаю, что жидкость, которая толчками вырывается из желудка, чёрная. Вязкая чёрная жижа словно раздирает горло, выплёскиваясь на влажный пол. Упёршись руками в каменную поверхность, не могу остановить позывы. Этой чёрной гадости во мне намного больше, чем воды, которую выпил после прихода в сознание.
Вокруг становится ярче от другого источника света. Он не такой холодный, как луч фонаря. Озаряет огненными бликами пространство. Чувствую жар. Девушка подносит белёсое лезвие ко мне, и я стараюсь отодвинуть лицо, но очередной спазм скручивает сильнее, заставляя согнуться. Из-за того, что глаза слезятся от натуги и смаги, едва могу различить языки пламени, которыми охвачено лезвие. Она выводит острым кончиком какие-то странные символы, и скрежет по камню вызывает резь глубоко в ушных каналах, проникает в мозг, от чего голова готова взорваться от пронзительной боли. Чёрное пятно вспыхивает, опаляя кожу. Из меня будто вышел сгусток горючей смолы. Огонь красной нитью разбегается в разные стороны, вторя линиям, которые она вырисовывала. Рвотные позывы прекращаются и, когда начинает подниматься едкий удушливый чад, чувствую, как холодные руки ложатся на лицо, прикрывая глаза, рот, нос. Она тянет к себе. С трудом отталкиваюсь руками от пола, подаюсь корпусом, стараюсь как можно быстрее убраться подальше от странного дыма, который липнет к коже, норовит снова пробраться внутрь. Тело ватное, но заставляю себя двигаться. Чувствую, как оттащив, девушка прислоняет к себе спиной. Её грудь вздымается часто. Наше дыхание прерывистое и глубокое, в считанные секунды становится одним на двоих. Сердце колотится, точно пробежал марафон. Сквозь неплотно сжатые пальцы вижу, как чёрный дым поднимается, движется, подобно чему-то живому, потревоженному. Меня бьёт озноб, но вовсе не из-за разницы в температуре наших тел: кожа горит, и сквозь тонкую ткань ощущаю холодное касание. Мелкая дрожь охватывает каждую клетку от её тихого голоса, проговаривающего слова. Они звучат буквально над ухом, но ни одно не кажется знакомым. Точно от внезапного порыва ветра чад прибивает к земле, тянет к металлической двери, однако воздух в пещере стоит без движения. Не чувствуется ни малейшего колыхания, при этом смог ползёт к узкой щели, как чёрные, сбившиеся в клубок, змеи. Вместе со смоляным чадом пропадает и свет от полыхающего пятна, оставляя тусклый фонарик единственным источником.
– Что это, чёрт возьми? – выдыхаю, стягивая её холодные пальцы с лица. – Что за чертовщина здесь творится? – нервно сглатываю, пытаясь разглядеть очертания железной двери.
– Ты ничего не помнишь? – дыхание обжигает, запуская мурашки по коже от места на шее, где оно коснулось, вниз.
Хмурюсь, пытаясь выровнять пульс и собраться. Те обрывочные воспоминания, которые накрыли, пока валялся без сознания, отозвались тупой болью. Перед глазами снова встал безжизненный взгляд, устремлённый вверх на яркое голубое небо. Бурная река и кровь, стекающая из рассечения над бровью по открытому веку. Бледное лицо друга, которое за считанные секунды потеряло тёплый живой оттенок в холодном горном потоке.
– «Матвей», – сердце спотыкается на имени, которое мысленно произношу.
Его смерть я видел отчётливо. Стараюсь возродить надежду, что жив кто-то кроме, скитается сейчас в лесу или смог выбраться. Мне страшно вспоминать, будто, пока этого не произошло, моя вера сохраняет им жизнь и я не один, но в глубине души знаю, что пытаюсь обмануться.
Удушливый ком предательски подступает к горлу. Девичьи руки, которые до этого лежали на груди, обвиваются вокруг, словно в попытке успокоить, однако ложатся тяжёлым ярмом, давят на плечи, сковывают пудовой цепью. Дышать с каждой секундой труднее, и я вцепляюсь в руку девушки, будто боясь, что сейчас мою шею сожмёт металлическим кольцом, будто стальной ошейник сомкнётся на горле, но она лишь прижимается холодной щекой. Ощущаю, как горячая влага, выступившая из глаз, стекая, остывает, соприкасаясь с её ледяной кожей.
В молчании проходит какое-то время, пока я бездумно пялюсь на луч от фонарика. В него попадает часть ноги с отрезанной ступнёй и каждый раз, когда глаза возвращаются к белым бинтам, пропитанным багряным, невольно отвожу взгляд. Боль присутствует, но рану будто прижгли, останавливая кровотечение, поэтому я не сижу сейчас в луже собственной крови и не подыхаю от потери.
Пальцы до сих пор сжимают её предплечье. Мне стоит отодвинуться, перестать опираться на неё. Судя по комплекции, я вешу раза в два больше, но почему-то продолжаю молча смотреть на тусклый источник света, впав в оцепенение. Не хочется ни двигаться, ни задавать вопросы. Вернее, «не желать» – это проявление воли, желания с отрицательной частичкой «не». Я же ощущаю только пустоту. Мой взгляд, обращённый внутрь самого себя, различает свет лишь условно. Будто зависаю. Мозг явно не справляется. Делаю глубокий вдох, чтобы очнуться, наклоняюсь вперёд, стараясь дотянуться до бутылки с водой, стоящей рядом с моим рюкзаком. В этот же миг плечи обжигает болью. Девушка вцепляется острыми ноготками, снова притягивает к себе.
